Иные

***

      — Просто посмотри на этих жалких подобий человечества. Эти отродья не должны существовать на нашей планете, поэтому мы должны убить их в знак повиновения перед всевышним, перед Судьбой, как жертвоприношение, — Глава делает большой вздох через расширившиеся ноздри и переводит взгляд с верных слуг, вместо лиц которых представлен каменный гранит. Безликость — вот на что смотреть приятно, а убивать не жалко, но не так интересно, как искозившиеся лица живых. Мужчина берет в руки сверток, раскрывает его и, поклонившись небесам, едко, с омерзительностью усмехается. — Это сделаешь ты. Я хочу проверить тебя. Хотя, — недолгая пауза, — я в тебе уверен, ты еще тот убийца, — он резко поворачивается и смотрит в глаза с серьезным видом. — Не смей меня в тебе сомневаться, все должно быть на высшем уровне.       Глава ходит по кругу, вокруг него разбросаны остатки других иных. Кто-то покончил с собой, извиваясь с животным лицом в судорогах от принятого яда, кто-то умер от рук самого Чонгука, потому что последний тренировал удары. Полукровка с фамилией Чон должен следовать своему священному роду, должен быть безжалостным к тем, кто этой планете не нужен. Гук просто забавлялся сначала, потом это переросло в привычку, он наслаждался каждой каплей разного цвета крови — в чужом мире свой вкус и оттенок, это сравнимо с самой блядской сукой. Он испелелял разными изощренными способами, на его счету была не одна сотня живых. От этого звездочки в маленькие мирки превращались, он даже не догадывался, что этой фамилии он не достоин. В чужих глазах.       Просто потому что полукровка. Он как внебрачный сын на Земле. Воспользовавшись им, как самым сильным огнестрельным оружием, Глава готовил для него самую прекрасную пытку. Самую вкусную, чтоб потом столько же прожитых лет любоваться этим убийственно-прекрасным лицом. Он зальет его настоящим золотом, прибережет для него невероятно дорогую рамку и поместит туда по-отдельности все части тела. Сначала лицо — изувеченное так, что там будет играть только страх и боль, презрение и непослушание. Великолепно. А сверху подольет его темно-синюю кровь, сам ею вдоволь напьется и будет каждый день пальчиками гладить, силы в себе поднимать и дальше идти по головам.       Ему нужен только настоящий наследник, тот, кто не сломается. Возможно, Чонгук бы не сломался, если бы не один иной. Он на свет вообще не должен был появляться. Глава с ним расправится. Сам в руки Чону положит его светлую макушку в знак последнего дорого подарка, а потом убьет. Идеально. Сейчас для Главы, для мудрейшего наследника нет, поэтому, пока он не найдет своего соулмейта, будет править сам. Один. Помощники не нужны.       — Убивай всех иных, начинай с Хосока. Каждый день, — он чеканит сталью по ребрам, но Чон привык, даже приятно от такого низкого тембра и гортанных выдохов. — Ты будешь приносить их головы. А теперь иди, у тебя есть две недели. Начинай с завтра, не хочу, чтоб ты себя сильно нагружал, — он добродушно сменяет голос на заботливый и меняется в лице, принимает вид заботливого отца. Хлопает Ассория по плечу и машет слугам убраться с его пути.       — Да, Глава, я сделаю все в лучшем виде, — Чонгук почтительно кланяется, мгновенно ретируясь из душного пространства. Здесь, на свободе, где бродят незамысловатые люди, трудятся, пытаясь хоть как-то выжить, он — смерть, он — высеченная самыми излюбленными хлестами плоть, он сильный и непробиваемый, на месте каждого удара появляется цветок — он черный, прогнивший, пахнет кровью и смертью. Ужасно приятно вдыхать его.       Вот только что же готовит сам Глава?       Мужчина в серой мантии нагибается к почти целому, еще не изувеченному трупу одного из наказуемых за непослушание, берет горстку у его ног песка мятного цвета, пропускает через пальцы, выбрасывает. Холодным взглядом прожигает тело и истерично смеется. В голос, со всеми нотками власти, со всеми ударами в точку, сам себя этим хвалит. Прекрасно.       Он почти с самого начала понял, что Тэхен — тот самый, кого на пытки на Землю отправили, заставили о своем происхождении только спустя года узнать, чтобы сам все прошел. Потому что Судьба не дает легких путей.       Но жить этому существу с величайшей силой нельзя, иначе Глава будет свергнут.       Избавиться. Избавиться. Избавиться.

***

      Чонгук медленно, почти крадучись, приближается к бледному, наполовину мертвому телу и тихо смотрит. Страшно, потому что именно в этот момент, зажав кисть руки так, что можно было прочувствовать пульс, которого нет, он чувствует, как бьется собственное сердце, как будто какой-то хищник, что покоя нигде не мог найти, только рвал и метал, пил кровь и по-новой, теперь льнет милым котеночком к мягкой холоднющей коже, согревает и понежиться хочет. Хочет до такой степени, что веки от одного прикосновения закрываются, что перед глазами настолько хорошо, вкусный запах вишни, что так плотно сгустком въелся в Чонгука, теперь витает в воздухе. Тэхен перед ним беспомощный, совсем как новорожденный, он лежит, съежившись от мерзлоты, и комкает подол собственной кофты в надежде укрыться от сна. От точно такого же сна, что минутами ранее играли красками перед глазами Чонгука. Это тот сон.       Чонгук, не желая больше испытывать себя, ложится рядом и, еще раз вдохнув желанный запах, кутается с носом в розовенький песочек, опуская попытки дотронуться до золотистой, самой драгоценной в мире коже, и блаженно всматривается в лицо. На лбу Кима проглядывается легкая испарина, он морщится, подобно маленькому тигренку, и сам уже прижимается на свет, на тепло. Чон нежен, как никогда. Он подпускает к себе потерянного зверька и плавно рукой обхватывает талию человека. Лицо теперь ровное, с идеальной симметрией, только маленькая игривая родинка, незаметная при первом взгляде, может показаться лишней. Нет. Лишнего в его лице нет. Разве что царапина на скуле, которую сам Чонгук допустил. Винить себя за содеянное нет смысла. В нем ночью зверь просыпается, бороться с ним иногда нет сил даже у полукровки.       Он легко в мыслях витает, пока не замечает голубые, словно дневные, лазурные берега, глаза, смотрящие с испугом прямо. Тэхен не отворачивается, не убегает от взгляда, он смотрит, пытается дно в чонгуковых найти, найти то, что там припрятано, ловушку. Ее нет, но Тэ так не думает. Он плавно отстраняется, уже сильнее дрожь под руками Чонгука усиливается, парень готов заплакать в этот момент.       Чонгук отпускает его, убирает руку и поднимается. Он прекрасно понимает такое поведение младшего, поэтому пытается только сказать, как с замиранием сердца потупляется, выдав только тихий стон и придыхание.       — Чонгук… отойди… — Тэхен боится, с глаз слетает маленькая жемчужная слезинка, и он тупит взгляд. Тело само как-то отодвигается, его в агонию под напором антрацитовых глаз бросает. Он пальчиками песок в руках перебирает, сам себя унять пытается, вот только игры с собой плохи. — Чонгук, пожалуйста, — звучит беспомощно и невинно, Чонгука от этого голоса, словно бархатом по сердцу, ведет. Он раньше таких ощущений не чувствовал, даже когда свою мать убивал, было прекрасно не на столько. Он слышит только для ушей усладу и ненамеренно приближается.       — Я видел тебя… ты… — Тэхена словно разрядом в двести двадцать бьет от нахлынувших картинок, словно это было по-настоящему, словно по нему ножом бьют.       — Неважно, что у тебя было во сне, — Чонгук приторно-сладко улыбается и прикасается к впалой скуле, обводит подушечками пальцев царапину, что почти в мгновение засасывается, остается только белесый цвет, и дает привыкнуть в новым ощущениям как для себя, так и для Тэхена. Это так ново, что хочется еще. Это для него живительный, омолаживающий коктейль, пить который нужно изысканно, не черпая слишком много, чтобы в младенца не превратиться. Меру надо знать. И Чонгук послушно ее соблюдает. — Тэхен, твои глаза, — он ведет пальцами по лицу к глазам и чуть не стонет в удовольствии. — Они голубые, они такие… Тэхен, ты непростой, твоё место там, — он показывает рукой наверх, в облака, в чистые белые облака и голубое небо.       Тэхен лишь усмехается, потому что бред.       — Не веришь? — Чонгук изумленно смотрит и убирает руку.       — Нет, — Тэхен пытается встать, как тут же оказывается прижатым в поддатливое тело чужими-родными руками. От запаха крови не крыло так никогда. Никогда не было такого эфемерного чувства наслаждения с нотками садизма, потому что иначе это не назвать. Ким на объятия не отвечает так же, как и не отстраняется. Он в прострации сам себя роняет, опускает ниже плинтуса, но продолжает черпать литрами воздух, аромат Ассория. С шелковых губ срывается легкий стон, который тут же прерывается. Тэхен в мгновение ока покрывается алыми пятнами, уже пытаясь отстраниться, но кто ему повзолит?       Вот только этот звук, как бальзам на душу Чонгуку, он заставляет пробежаться миллиарду бабочкам по животу и так и остаться там.       — Тэхен, ты особенный, и я докажу это, — он говорит тоном с заботой, мягко выговаривая каждую букву, чтоб Тэ запомнил все это. Он отстраняется и прикрывает губы Кима пальчиком, зарывается в мягкие волосы и медленно, напрягая воздух вокруг, приближается. Губы в миллиметрах друг от друга, так близко, что еще секунда и Тэхен сам потянется навстречу. — Я защищу тебя любой ценой, даже твоими людьми, — прикрывает глаза и почти касается, как вдруг вздрагивает на звонкий звук.       — Чонгук, ты должен привести Тэхена, там… — Ангел небольшого роста становится напротив парочки и, смущенно отведя взгляд, смакует последние слова, поэтому они выходят нечленораздельными. — Пойдем, веди Тэхена, раз уж ты нашел его, сейчас будет… кхм… — он зовет рукой в приглашаеющем жесте.       Чонгук в миг мрачнеет, принимает злобный оскал и крепко за руку Тэхена берет, вставая. От Кима его лицо не остается незамеченным. Внутренности мгновенно холодом покрываются, застывают от такого резкого поведения Чонгука, который тащит заплетающиеся ноги Тэ через силу.       В голове светловолосого только на повторе заевшая фраза. Я защищу тебя любой ценой, даже твоими людьми. Что это значит?       Они приходят на удивление быстро, но даже за короткий промежуток времени Тэ успевает запыхаться то ли от навязчивых плохих мыслей, потопить которые, как бы он не тряс головой, не получается, то ли от слишком быстрого шага.       Они пришли на это же место, от которого светловолосый недавно сбежал. Тут народу скопилось много, они кишат и восторженно хлопают в ладошки. За огромной толпой не видно, что происходит в середине, поэтому Чонгук с Тэхеном пробираются именно в пучину слухов с разных сторон. Теперь все косые взгляды именуемы только Тэ, он смотрит смущенно и совершенно не понимает. Но если Чонгук не отпускает его руку, каким бы он страшным ни был, Ким теперь боится не так.       Все в миг смолкают, а в середину выходит человек и, говоря жестом, чтоб все хлопали, скалится злобно и хвастливо. Это что, какое-то шоу?       — Всем привет, вы, наверно, соскучились по иным? Мы вернулись, поэтому давайте же уже начнем. Сегодняшний гость будет, — он смотрит в толпу, из которой тут же выносят связанного по рукам и ногам человека. Тэхен всматривается, будто видит кого-то знакомого, а потом резко ладошками рот прикрывает. Хосок всеми лампочками горит в подсознании.       — Отпустите его! — выкрикивает он, уже не сдерживая рвущиеся позывы истерики. Ким вырывает руку из хватки Чона, но безуспешно. Он будто клеем склеенный, это не выходит. Тэхен минуту смотрит в глаза Гука и понять не может. Его друга, его родного друга сейчас будут пытать, еще неизвестно какими способами и как долго, что вообще будут делать, а Тэхен будет просто так стоять?       — Отп… — последние слова выходят только шумными стонами и вырываниями из рук Чонгука, который плотно его обхватил и ладошками рот закрыл.       — Простите, продолжайте, — Чонгук говорит грозно, почти со сталью. Общество теряет интерес и обратно завороженно осматривает красивого мальчишку, иного, как тут говорят, и охает, когда того бросают Ассории под ноги ведущему. У него руки-ноги исполосоны, имеются множество кровоподтеков. Он заметил Тэхена. Мысленно весь сжался, потому что уверен, его ожидает такая же судьба — неожиданно, тогда, когда появляется надежда на спасение. Но дабы дать Тэ хоть немного удержать себя на плаву, а может, и вообще сбежать отсюда, молчит, потому что это похуже Земли, тут все на крови держится, жизнь они не ценят, будто она дается много раз. Хотя, откуда знать, может здесь так и есть. Он молчит, топит себя в сладкой смерти рыданиями, уже смирился. Последний раз встречается с взглядом Тэхена и мягко тому улыбается. Получается, правда, совсем не так — слишком измученно, даже в неком роде стыдливо, потому что пал.       Тэхен заливается по-новой, ревет уже тихо, не просится наружу, не вырывается, стоит и ждет, но глаз не сводит. Он сжимает руки в кулаки и мысленно всех здесь бьет, глотки каждому смотрящему перерезает. И упивается их устрашающими лицами. Он начнет именно с Чонгука, потому что дал поверить в себя, а теперь сдерживает его, не дает за друга постоять. Он ненавидит Чонгука, терпеть не может, убьет его, как только предоставится такая возможность. Самым ужасным и омерзительным способом втопатет в грязь, чтоб потом с кровью к коленям полз.       — А теперь к нам подойдет наш великий Ассорий Чонгук и совершит свой великий поступок, прошу, — он машет рукой Чону, с азартом смотрит в глаза и снова поднимает публику на оглушительные возгласы. Те кричат, упиваются этим. Потому что сами этого не испытывали. Но все прекрасно знают, что возможно именно завтра их тушка будет находиться на месте Хосока, это лишь дело времени.       — Да, конечно, — Чонгук, как игрушку, передает Тэхена в руки того Ангела, который смертельной хваткой вцеплется ему в руки и обжигает горячим дыханием, встав сзади. Он сипит на тихие возгласы ослабшего сегодня эмоционально Тэхена и когтями отросшими впивается в нежную кожу, оставляя легкие порезы. Ему однозначно нравится. Но не Тэхену.       Полукровка спускается вниз, пока толпа удивленно осматривает Чонгука, словно с иголочки, такого красивого и с огромной властью — мечта каждого присутствующего здесь. Он важно всем улыбается, одаривая ослепительным оскалом во все тридцать два зуба с клыками. Плавно приблизившись к Хосоку, он смотрит на того наигранно с презрением, дабы все поверили, и кланяется в знак приветсвия.       — Давно не виделись, — и снова улыбочка.       В голове его только Тэхен. Как он мечется, как будет бить и ненавидеть его, как жить потом ему с этим. Но Чонгук сделает все, чтобы максимально оттянуть подобное от Тэхена, пока эта нечисть полностью не уйдет с его плеч. Неважно, как он от нее избавится, как вообще от такого приговора избавиться, но Чонгук уверен в себе.       Первый замах. Все завороженно смотрят, хрустят пальцами и руками тыкают, говоря, что даже искозившийся и слегка посиневший от напряжения, потому что в его руках ничто иное, как искусно сделанный булат, тяжелый и громоздкий, он выглядит невъебенно красивым. Тэхен съежился, он верит до последнего, что Чонгук отступит.       Второй замах. Все, открыв рот, наблюдают за зрелищем. Хосок, мысленно прося прощения у всех, кому когда-то что-то сделал, лежит, связанный по рукам и ногам звездочкой, и жмурит глаза, думается, почему-то, о Тэхене. О его жалобном взгляде. О великих надеждах на этого глупого мальчишку, о том, как тот не любил ходить в школу. Странный, но такой хороший. Хосок обязательно на том свете замолвит о нем словечко, чтобы никогда рядом с ним Тэ не было. Пусть останется живым. Всё, что хочет Хосок — чтоб все хорошо было. Чонгук последний раз смотрит на умоляющий взгляд голубых, неестественно голубых глаз на него, встречается зрачками и глупо отводит взгляд первый на жертву.       — Для тебя, — он произносит это только губами, чтобы никто не услышал, — Тэхен.       Третий замах. Он попадает точно по руке. Но слышит не душераздирающий звук Хосока, которого почти и нет, а то, как ломается сердце Тэхена. По самым мелким крупицам, его теперь не собрать. Ким оседает безвольно на пол, закутывает себя во всевозможные маски, чтобы не видеть эти лужи крови и стоны друга, с которым провел все детство, чтобы сдохнуть.       Он сломался благодаря Чонгуку, который подарил самые теплые объятия.