Иные

***

      Говорят, самое большое предательство можно получить от того, кто был тебе близок. Но Чонгук не был близок Тэхену, тогда почему так бешено внутри стучит? Киму бы вырвать это кровяное сердце, выплюнуть на пол и убежать, чтобы не видеть. Вокруг только шум, от поднятой пыли под ногами глаза почти не видят, слезятся; все хлопают — для них это представление на ура. Нравится. Великолепно. Парень смаргивает солёную влагу отчаяния и продолжает смотреть. Он бегает глазами от одного предмета — Чонгука, потому что живым он в глазах Тэ быть не достоин, к другому — к его Хосоку, к его веселому другу, шутки которого можно было записывать, потом из этого целый сборник делать. Было смешно смотреть за его нелепыми подкатами к девчонке из параллельного. Светловолосый улыбается. Представляет до самой тонкой детали те моменты, вплоть до морщинок на лице и небольших ямочек на щеках. Но улыбка измученная, побитая, неестественно больная, будто его заставили. От этой реакции парня даже рядом стоящий Ангел слегка отшатывается, только увидев его голубые глаза. Он только хотел подумать, что его ждет такая же судьба, подколоть и так побитого бы. Вот только… Голубые глаза… Знак… Правителей.       Ангел осматривает местность, выглядывая взгляд Чонгука, который полон решимости, отрубает мучительно жестоко каждую конечность под неживые вопли, уже весь в алой жидкости запачканный, совершенно не обращает ни на кого внимания. Чонгук не пьет ее, кровь. Убивает бесчувственно, не как раньше. Нет, выглядит он, как настоящий садист, но Ангел слишком хорошо его знает. В его глазах нет той искры, той жаждущей плоти песчинки, жадной до сладкой патоки. Холодно, словно вымерзает все внутри, вечной мерзлотой покрывается. Нечисто.       Ангел внимательный, он заметил, как Ким совсем не видит перед собой ничего. Его мир, видимо, сузился до иного на трибуне, что, несомненно, только на пользу. Надо кое-что проверить, и, о Господи, чтобы это сбылось.       Голубые глаза даны не всем.       Сквозь густую пыль и шум доносятся звуки отрывающейся плоти. Тэхен их слышит будто из-за стены, под сотней слоев ваты, но исключительно их. Он чувствует, как чужие неестественно горячие руки трогают его, как поднимают и ведут в своем направлении, он послушно перебирает ноги, потому что слышать происходящее сил нет. Вот только взгляд сам упал на еще не сомкнувшего веки Хосока с оторванными руками, они рядом валяются, словно это игрушка. Поигрались и выбросили. Блять, Хосок! Тэхен резко глаза распахивает, они у него синими становятся, широкими и глубокими, утонуть можно полностью. Ему будто что-то в еду добавили, подлили, неважно, сил становится в двести раз больше, вот только куда тягаться с Ангелом. Он хоть и не Ассорий, но даст еще так. Там, где-то, через несколько метров лежит его друг, его человек, чувства к которому были не дружескими. Тэхен и сам не заметил, когда это все переросло во что-то большее, не заметил, но что делать. Это стало фактом. Злость по новой загорается.       Ким порывается оттолкнуть Ангела, который напором того тащит из тьмы людей, туда — на свободу, где вдохнуть можно воздуха свежего, но видит, как глаза, такие карие и искренне ясные, закрываются. На лице гримаса боли, внутри тихо, казалось, уходит он без сожаления, беспрепятственно. Тэхен думает, что он попадет в Рай, в самое лучшее место. Тэхен думает, что скоро отправится за ним следом, только в другую сторону.       Что бы не хотелось сейчас делать, силы куда-то улетучиваются, а рык несправедливости вырывается, грозясь сломать все. Всё в себе. Себя. Он кладет голову под удивленный взгляд Ангела на землю, слушает ее тихие вздохи и плачет. Тихо, почти не слышно. Одиноко? Больно? Всё вместе. Он хрипит что-то невнятное, голос пропал, но Тэ продолжает. Он складывается вчетверо, слышит топот каждого присутствующего, слышит, как что-то стихло, ударило и снова стихло. Или это сердце его. Особой разницы нет. Внутри вечная мерзлота получилась, она едким дымом внутри распространилась на каждую частичку его и только радуется. Новое место. Только вот это представление боли и страданий Ангелу не надо, поэтому он поднимает его, всего пыльного от слез и прилипшей к лицу грязи, хватает намертво и тащит.       Ноги Кима заплетаются, он еле сам себя передвигать может, не то, чтобы сопротивляться. На ходу слезы вытирает, говорит им прекратиться, что это лишь глупый сон. Но для сна как-то слишком реалистично. Стукает себя по голове, позволяет себя тащить, потому что его единственной цели в этой жизни не стало. Кому он теперь нужен? Он усмехается мысленно, дает себе щелбан. Какой наивный он.       Наивный. Наивный. Наивный.       — Раздевайся! — голос громкий, без толики сожаления. Он требовательно пригрозил пальцем и пихнул в бок, чтобы соображал тот быстрее. Ким, как облупленный, завороженно смотрит, словно из тумана только-только выходит и глазами, как китайский болванчик, хлопает. То ли послышалось, то ли сон и правда слишком реалистичный. — Быстрее! — Ангел бегает зрачками по знакомой местности, будто боится, что кто-то может прийти.       Почему-то реальность бьет так сильно, что хочется не держать все в себе, разреветься тут, выпустить эмоции и послать все к чертям. Даже если потом жить останется считанные секунды, Ким бы не пожалел. Он бы со всей злостью вцепился в глотки всем, кто смеялся, всем, кто хоть раз в ладошки хлопнул, и разгрыз собственными зубами. Со всеми мыслями под разъяренный рык довольно-таки миловидного Ангела Тэхен жует сопли и тихо-медленно раздевается. Боится? А разве осталось это чувство, когда за плечами нет того, ради которого ты когда-то жил. Существовал. Радовался.       Голубые глаза смиренно смотрят только на легкие волны тихого озера. Водичка урчит о розовенький песочек и словно зовет в свои объятия, что-то шепчет, завораживает. И Тэхен поддается. Он этот голос ласковый питает, как растение целебную влагу. Он быстрее снимает все, оставаясь перед Ангелом полностью обнаженным, незащищенным, раскрытым, глаза слегка сверкают от бликов воды, становятся лазурнее, прозрачнее и глубже. Какие-то волшебные, внеземные. Ангел смотрит, как с парнем происходит необъяснимое, как тот тихо-мирно воде сам в объятия отдается, как принимает она его, как глубже зовет. Тому воздуха не хватает, но это все равно, это даже лучше, наверное.       Наверное, давно бы пора закончить все это, думается Тэхену, поэтому он следует зову и идет, присаживается на корточки и мурлычет с ней. Сначала она, старушка-вода, холодная, промерзшая, съеживается от легкого прикосновения Тэ одними пальчиками, потом как-то заманчиво улыбается и становится, а возможно, так кажется только ему, теплой, ласковой, сама льнет ближе. Ким сначала смотрит удивленно на перемены в её настроении, потому что уверен, она живая, запах у нее космический, запах лотоса, ставший любимым. Как-то привыкает уже и видит там, в ней, свое отражение.       — Так вот как я теперь выгляжу, — Тэхен чуть слышно шепчет себе под нос, устало улыбается и глаз свести не может. То ли страшно, то ли непривычно увидеть себя такого: побитого, болезненно бледного, улыбка такая безнадежная, потерянная, хочется спросить старушку, но ведь это просто его фантазия. Каким он стал? Неживым. Сердце отмерло, легкие тоже, дышать — не дышит уже давно, говорить — хрипит, произносит что-то непонятное и все. Все. Не таким он себя представлял. Он пальчиками свое отражение некрасивое обводит и мысленно себе аплодирует. А на что он рассчитывал? Жить припеваючи на чужой планете? Нет же.       Ожидал, почему-то, что-то от Чонгука, что-то доброе, что ли, чтобы сердце не так быстро вниз рухнуло, все связи с реальностью порвало в миг. Почему именно от него? Изначально дураку было понятно, что Чонгук — убийца, он не остановится ни перед правителем, ни перед каким-то Тэхеном. Тогда почему Ким почувствовал то нелепое объятие таким теплым, а рука потом золотым отблеском засветилась? Странно. Он смотрит на свою руку, которая вся в ссадинах, избитая и поцарапанная. Показалось, наверное.       Только сердцу не могло показаться.       Тэхен шипит и на воду ругается, плескает ее, брызгая тем самым и на себя, и только собирается встать, как его спину что-то колкое ударяет, или это когти, Ким не понял сразу, и вот он уже летит в ту самую воду, которая словно без дна, словно она этого и ждала.       В тот раз она была не такая глубокая, что случилось?       Ким барахтается немного, воздуха еле вбирает в легкие и видит только того Ангела перед собой. Сил нет, но появилось резкое желание выжить. А Ангел усмехается и произносит что-то с презрением, с усмешкой, с самовосхвалением и руки параллельно земле складывает. Крылья свои белые распустил и клыки наточил.       А разве Ангелы злые?       — Правитель будет рад этому, — Тэхен слышит это прекрасно, вот только понять не может, зачем он сдался этому Главе, что вообще от него хотят и почему Чонгук говорил тогда, что защитит любой ценой. Это все связано?       Если правитель будет этому рад, то Тэхен сделает перед смертью своей хоть что-то полезное. Умрет во благо, думает он, а на деле только губами шевелит и перестает. Перестает дышать, держаться за последний шанс этой никчемной жизни, перестает в чудо, как ребенок, верить. Он чувствует, как сердце еще в бешеном ритме колотится, адреналин, наверное, как мозг отчаянно кричит «ОПАСНО», а Тэхен просто усмехается. Он ведь жил-то просто так, не мешал никому, простого людского счастья хотел, хотел найти вторую половину, чтоб детишки были, бегали и проказничали, мешаясь. Он бы правда никому не помешал.       Вот как пахнет смерть. Лотосом. Тэхен еще раз вздыхает и идет. Ко дну. Под ногами ничего не чувствуется, только вода заглатывает все больше пространства в легких, добродушно заполняет Тэхена собой. Зато красиво. Зато к Хосоку. Они же встретятся?       Да, должны.       Перед глазами Чонгук. Почему именно он? Почему запястье снова горит золотом? Или это предсмертные глюки, и Тэхен реальность не различает. Или это он уже в рай, в крайнем случае, в ад попал? Он улыбается. О, Чонгук ему руку протягивает и губами шепчет что-то. А он красивый, как Тэхен мог этого все это время не замечать?       — Бери руку скорее! — голос и правда Чонгука, такой нежный и взволнованный. Но больше нежный, даже ласковый. Ему хочется верить.