Иные

***

      Заметить пропажу было несложно, а вот выбраться из этой тьмы кричащих особей — довольно-таки трудно. Они, словно паразиты, требуют большего зрелища, требуют упокоить их ненасытные души, чтобы они на этом расслабились, получили эстетическое удовольствие. Никто не знает, что будет завтра, никто не знает, что будет сегодня. Разразится ли вечный гром, погрязнут ли они в пучине Вселенной или все будет, как было. Не знает и Чонгук. Все живут сегодня, поэтому положением нужно пользоваться.       Пытаясь как можно скорее разобраться с мальчиком под ногами, чувства к которому у Тэхена, как заметил сам Чон, были особые, только какие именно — непонятно, Ассорий крушил его, разрывая мучительно мерзко, с глухим хлюпаньем крови об булат. Гук давит Хосока под собой, смотрит свысока. Он уже весь израненный, в луже жидкости и не двигает глазами, но почему-то остановиться так сложно. Только одно «но». Раньше было приятно смотреть на стекающую кровь по набухшим венам на своих руках, на изувеченное лицо напротив и мольбы о пощаде. Пощады, конечно, не было, потому что это очередная мишень, игра с которой — особая услада для всех пяти чувств. Звуки были великолепными, измученными. Вкус крови был сладко-кисловатый. Глаза озорным блеском по лицу мазали, азартно в переглядки с мишенью играли, где проигравшим оставался тот, кто внизу, то есть не Чонгук. Одни только кончики пальцев при прикосновении чего стоили, ощущение, будто разрядом в двести двадцать бьет, но это не больно, наоборот — до одури приятно, хочется еще и еще. А запах… это тема отдельная. Вокруг витает аромат страха вперемешку с кровью. Пока не втянешь этот воздух сам, не узнаешь.       Это что-то нереальное.       Сейчас страх не в глазах напротив, нет и мольб, этот Хосок смотрит с презрением, смотрит с вызовом, не боится. Он принимает свою ношу, изредка на Тэхена поглядывая. На него, Чонгука, смотрит жалобно, словно пытаясь что-то сказать, словно что-то знает. Только сказать ему не дают. Зато это чувство, будто что-то гложет, не дает убивать, что-то, подобное страху и неуверенности, переместилось к Чонгуку. Оно изнутри косточку за косточкой отгрызает, перемалывает их в жидкую кашицу и крошит беспощадно и жадно, так, чтоб возместить и прочувствовать на себе всю боль. Только морально, внутривенно.       Только для Чонгука индивидуальной порцией.       Чонгук делает последний замах оружием, целясь прямо в черепную коробку, как вдруг Хосок глаза открывает медленно, совсем слабо, из последних сил и шепчет одними губами. А Чонгук понимает. Понимает, что ничего хорошего ждать не стоит, а потом будто щелчок слышит. Щелчок оглушает, дает расслабиться и отвлечься, Чонгук в пространстве теряется, хватаясь за голову.       — Не подпускай Главу к Тэхену. Он слишком важен этому миру, пожалуйста, — и снова веки смыкает, пытается еще что-то промямлить — не выходит.       Как бы Чонгук не хотел выслушать Хосока, публика требует большего, а минутное замыкание Чона не простительно, поэтому он вдребезги разрывает его голову и дышит. Наперебой с толчками сердца, с бешеным пульсом, дышит — надышаться не может. Он догадывался, но Хосок, пусть и сказал не до конца, не полностью разъяснил ситуацию, утвердил эти задатки бури в голове, в мыслях его.       Если так и будет, грядет война, где миллион воинов пойдут против двоих.       Он мигом вылетает из толпы, щетинится по сторонам, только Тэхена нет нигде. Пусть ему сейчас самому не очень, пусть тени повсюду играют с ним в игры, пусть видеть теперь сложнее, Чонгук Тэхена не оставит. Знать бы, где он.       Запах лотоса усиливается, что означает, что священные воды кто-то потревожил. А коснуться их может только всевышний, с богом сравнимый. Чонгук взглядом ищет пещеру-ориентир, чтобы добраться туда более быстрым путем, и, сжав зубы до скрежета, бежит.       Мелькающие деревья сменяют друга друга, становятся мрачнее, небо сужается до черного пятна, поэтому догадаться не сложно, что ночь вот-вот наступит. Чонгук бежит так, что делать вдох в раз минуту становится нормально, даже привычно, а вокруг природа намекает, что сейчас выйдут хищники, что Тэхена оставлять одного не следует. Бежать. Быстрее.       Остановившись у оврага, за поворотом которого ощущается яркий запах священных вод, Чонгук дышит. Дыхание срывается уже на втором вздохе, поэтому получается рваный стон и затишье. Тишина будто всем своим нутром давит, заставляет в земле себе ямы рыть от плохого предчувствия, Чон не слышит ничего, но повернуть за этот угол все равно страшно.       Тэхен ведь теперь ненавидит Чонгука. Чонгук убийца. Предатель.       А еще его соулмейт.       Яркий всплеск воды заставляет проснуться из пучины раздумий и мигом повернуть. Ассорий мог ожидать чего угодно, но, увидев Ангела, распустившего крылья и опустившего костлявые ручонки вниз, по которым стекает алая жидкость, опустошение заполняет спертым воздухом всё. Внутри Чонгука. Он доверил его грязным пальцам дотронуться до его Тэхена, а тот их распустил. Это означает только одно — догадался. А если догадался, значит, враг, убить которого будет одной из основ.       Тихо крадучись, Чонгук держит внутреннего зверя на цепи, чтобы вот-вот не сорваться, он идет босыми ногами по песку и уже когти на ходу выпускает. Всё должно быть эстетично, без пыток тут не обойдется. Но только впереди него Тэхен в воде плещется, та его засасывает, обрамляет его обнаженное тело и сливается воедино. А у Кима дыхания не хватает категорически, он уже весь уставший, по фиолетовой жидкости круги краски разливаются. Ангел его покалечил, поранил и в воду опрокинул.       Остроумный какой.       Над головой гущи ненависти, Чонгук их обнимает и живет с ними вот уже сколько лет, только сейчас они требуют большего. Ассорий раскрывает собственную сущность, показывая острый язык, разделенный надвое, по спине шипы острием футболку рассекают и украшают собой Чонгука. Он теперь зверь, животное самое настоящее. Забравшись, словно кот, на спину Ангела, мгновенно сломав тому крылья, он когтями в мягкую кожу вцепляется и рвет, наточенным ножом проходится, рукой вырывающиеся стоны закрывает. Потому что его Тэхен не должен слышать, как кто-то еще умирает от рук Чона.       Только даже это дается ему с трудом, потому что запястье, что голубым цветом отдает, начинает нестерпимо жечь вокруг, словно вот-вот до костей эта боль доберется. Чонгук терпит, потому что до Тэ осталось совсем чуть-чуть дотерпеть, потом же все хорошо будет?       Он выкручивает руку Ангела в бок, заставляя того взвыть, тут же затыкая тому рот, и отпинывает его в сторону, убирая с глаз.       Руки трясутся, и тут уже не понятно от чего: то ли жжение настолько сильное, то ли присутствие рядом Кима заставляет пробежаться миллиону мурашек по телу одновременно. Он руки, заранее вытерев об футболку, вытягивает, давая Тэхену самому выбор, видит минутное замыкание в его голове. Эта улыбка, словно под градусом, сводит с ума, заставляет потонуть в глубине голубых глаз полностью, при этом даже не заметив, и Чонгук плывет. Этот мальчик, что смотрит измученно-раненным взглядом, полупустым, притягивает, заставляет его полюбить сильно-сильно. Чонгук понимает, что ради него готов на все, потому что Судьба. От Тэхена просто так не избавиться, но помучиться придется еще как. Чонгук все еще сидит на корточках, вплотную к кромке воды подойдя, но не прикасается к ней — она для него губительна, там таких, как он, сжигают — и протягивает сводящую от судорог руку вперед. Тэхен смотрит, он не понимает, что сейчас происходит, мажет безразличным взглядом, но руку почему-то протягивает.       Но не получается.       Вода сильнее зажимает его в объятиях, и Тэ идет ко дну. Последний раз взмахнув руками, он осекается. Поздно. Где-то на задворках сознания Чонгука загорается красный, он везде горит, заставляет заново шипы выпустить. Тэхена Чонгук не отпустит, даже если сам пойдет ко дну.       Вывернув наружу когти, Чонгук цепляет запястье Тэ рукой, которая голубым пламенем светится, кожу выдернуть готова, приходится коснуться воды. Чонгук готов взвыть от вдвойне ужасных ощущений, но Тэхена тащит к берегу, накрывает его тело собой и тоже валится.       Им обоим надо отдохнуть, только по-разному. Тэхена смерть уже изнутри съедает, убивает медленно, действенно и с ужасающей прогрессией. Чонгука же снаружи физическая поедает, а внутри, как десерт. Старуха-смерть внутри обоих поселилась, жадно каждого глотает, но если погрязли они оба, то и выйдут тоже оба.       Чонгук Тэхена без сознания обнимает, прижимает к себе и тихо, с нежным чмоком и приятным послевкусием в лоб целует. Заботливо сырую челку с глаз убирает, чтобы, наконец, разглядеть это прекрасное лицо, чтобы насытиться им. Только его не будет хватать никогда. Ассорий зверя своего, еще сильнее вырывающегося, держит, говорит успокоиться, чтобы не налететь и не съесть мальчика. Чтобы мягко с ним, потому что ранить его уже некуда, Чонгуку взращивать сердце в Тэ заново самому придется. Он закусывает губу от нетерпения и застывает на пару минут, открыто пялясь на самого великолепного, крышесносного человека.       Пока все позади, пока.       Тэхен без сознания, что несомненно пугает, но Чонгук это смахивает на усталость, не давая еще одной волне страха заполнить его. Он подхватывает слишком легкое тело на руки, замечая, что Тэхен неосознанно сам липнет к теплому, сильнее вжимает в себя, чтобы, не дай Бог, не уронить, и несет в тот самый овраг, а если быть точнее, в пещеру под ним. Там, пусть и сыро, их не найдет никто, а это одно из главных, особенно, если Тэхен слишком ярко пахнет вишней, такой приторный запах нравится Ассорием.       Ассории — хищники, страшные существа, знать которых Тэхену не обязательно. Чонгук — исключение.       Ким нежно посапывает, а Чонгук выдыхает, заставляет себя расслабить плечи, потому что с младшим, кажется, все хорошо. Пугает только, что раны не заживают, оно и ясно, удивление вызывает только священная вода — как она еще за открытые раны Тэ не убила? Полукровка смахивает проступивший пот от ясных видений той картинки, что буквально несколько минут назад была ужасней смерти, теперь кажется прожитым прошлым или, в крайнем случае, сном, и начинает рассматривать рану на спине Тэ. Он видит отчетливо три ярко-розовые очерченные полоски и по краям запекшуюся кровь. Он кончиками пальцев слегка прикасается, заставляя сонного Тэ заерзать на месте и слегка прошипеть от боли.       Он, Ангел, вцепился не сильно, раз разорвал только верхние слои кожи. Хотя бы что-то радует. Чонгук смачивает обильно слюней пальцы и проводит по трем кривым полоскам посередине спины, заставляя Тэхена еще раз поежиться, только теперь простонав еще громче. Вот только Чонгук не резиновый, у него есть пределы, к сожалению, а его стоны заставляют внутривенно рвать и метать. Но Тэхена он не обидит, не должен. Но, черт, как же хочется хотя бы раз окунуться в омут этих сладких губ.       Он проделывает пальцами то же самое еще несколько раз, и где-то на пятый Тэхен ерзать перестает, смягчая морщинки на лбу и расправляя плечи. Он переворачивается на другой бок и сопит. Такой милый, словно маленький щеночек.       Чон смотрит на светлые пряди, на оголенное тело, потому что одежда та осталась порвана, и шумно сглатывает. Он проводит рукой по локонам и смотрит на раненую руку от прикосновения с водой — она ярко-черным горит, словно там бездна разрывается, там, буквально, куска плоти не хватает, пусть и на кончике пальца. Это не заживает, но Гук не жалеет. Он бы еще так несколько раз кусок тела отдал, лишь бы рядом, буквально под боком Тэхен сонно причмокивал пухлыми губами и жмурился, возможно, от кошмаров. Ассорий плюет на палец, ибо с ним ничего не сделать, правда жечь будет еще неделю точно, и кладет голову рядом, пытаясь хоть немного поспать. Только глаза открытыми остаются, смотрят на волшебного Тэхена и никак закрываться не хотят.        — Еще пару минут, — думает Чонгук, а на деле не меньше часа проходит. Он ерзает на месте, несколько раз переворачивается и с рукой на поясе Кима засыпает, оперевшись широкой грудью на того. Сниться будут ему кошмары страшные, где Тэхена убивают, где терзают. Где Чонгук собственными руками его калечит. По телу холодный пот пробегает, заставляет поежиться на месте и чуть слышно дышать. Ему страшно, пусть на деле он этого не показывает. Запястья обоих светятся солнцем, они от прикосновения почти сливаются воедино, само как-то тянется, словно магнитом.       Только Тэхен все это видит, он с самого начала не спит. Видит, как светом, как лучами яркими горят их запястья, как их приятно покалывает и чуть ли не взрывными бабочками легкость по телу проходится. Только Тэ это не нравится. Он совсем не понимает этого свечения, и что такое соулмейт он не знает.       Он с особой брезгливостью чужую руку смахивает с себя, смотрит на изможденное и уставшее лицо, которое от холода жмурится, и даже на минуту его жалко становится.       Но Тэхен ненавидит и никогда не примет Чонгука.       Он поднимается с места, присаживается рядом с одиноким телом, которое буквально судорогами без него сводит. Но Тэхен чувствует то же самое. И шепчет еле слышно, только для себя произносит:       — Я убью тебя, Чон Чонгук, — баритон низкий, можно даже сквозь скрежет зубов морозь почувствовать. И Чонгук чувствует.