В тишине

Ослепительный кусок весеннего неба лежит на черном глянцевом капоте. В нем — безупречное отражение голых скрюченных ветвей и просевших крыш, обжитых голубями, но Ягари не до художественного созерцания. Машина Главы Совета занимает четвертую часть его маленького угловато-обшарпанно-сонливого двора. Она больше напоминает элитный личный самолет, чем автомобиль — тут и шторки на затемненных окнах, и бесчисленные кнопки на подлокотниках, и, наверняка, ощущение от езды такое же, как от полета. Глаза Асато — стылые, прозрачные, как и зябкий утренний воздух вокруг, следят за ним из-за приспущенного окна. Вместо приветствия — едва заметный кивок головой. Царственный подбородок опускается на пару сантиметров и тут же возвращается назад. Подбородок самого Ягари не опускается ни на сантиметр. Они здороваются издалека. Глава не выходит из машины, чтобы поприветствовать его, вместо него это делают охранники. Пять вампиров, уровнем чуть выше среднего, обступают Тога на подходе. У них одинаковые непримечательные лица и одинаковые представительные пиджаки. Перед тем, как дать сесть в машину, они перетряхивают его с головы до ног: обшаривают цепкими руками карманы и брюки, осматривают до последнего шва подкладку старого плаща. Затем просят снять шляпу и разуться — от последнего Тога отказывается короткими тремя буквами, порядком подустав. —  Неужели я такой страшный? — иронично бросает он в сторону Ичиу. — Бывших охотников, как известно, не бывает, — звучит надменный бесстрастный голос, хорошо знакомый Тога по прошлым встречам, которые случались не раз и не два… правда, не при таких интересных обстоятельствах. После этих слов на лицо ему падает черная непроницаемая ткань, и день гаснет почти полностью. — И не закуришь, — опять усмехается Тога, вслепую протискиваясь в душистый скрипучий салон. По хрусту кожанных сидений он безошибрчно определяет, куда расселись следовавшие за ним телохранители — двое напротив, двое по бокам от Тога, любовно прижавшись к нему своими огромными плечами и зажав в тиски. Один, видимо, уселся спереди. — Куда мы едем? — спрашивает он их, но вопрос тонет во всеобщем молчании. Машина мягко трогается. Сквозь плотную ткань, накинутую на лицо, Тога не видит ничего, что происходит снаружи: ни отсветов, ни силуэтов — гладкая сплошная тьма, какая бывает на обратной стороне закрытых век. От нечего делать, он начинает считать повороты, но сбивается, дойдя до тринадцати. Ичиу по прежнему безмолвен, но Тога ни на секунду не забывает о его присутствии — слишком уж выпукло ощущается его тяжелая давящая аура. И дорогой аромат его духов время от времени касается лица. Вампиро-охранников он тоже ощущает, но по-другому. Эти скорее источают страх и суетливую нервозность. — «Какие нервные ребята» — хочется рассмеяться Тога и удивиться, ведь сам он абсолютно спокоен, несмотря на перевес сил, который явно не на его стороне. Кажется, он всерьез никогда не боялся смерти. Даже на уровне физиологии. Даже, когда она застывала перед ним на кончике вражеского клинка или клыка, смоченного голодной слюной, или когтя, упершегося в глотку… он только нагло усмехался ей в лицо. А когда ушла Рэн, она забрала с собой последние остатки его страха и его привязанности к этой глупой бессмысленной затее под названием жизнь. И сейчас он совсем не трясется за свою шкуру, хотя окружен врагами и безоружен, но через полчаса молчаливой убаюкивающей езды его начинает раздражать тряпка, брошенная ему на лицо. Как любая пустота и тишина. Как любое одиночество. Иногда мы усиленно смотрим внутрь себя, только бы не видеть того, что происходит снаружи. Иногда мы хотим видеть только то, что снаружи, и никогда-никогда-никогда не заглядывать внутрь себя… Последний раз он оставался в тишине наедине с собой, когда совершенно некстати отрезвел в пустом темном карцере, пропахшем вампирами и мышиным дерьмом. Все что у него тогда было — сообщающееся с наружностью окошко для подачи еды с приколоченным к нему гвоздями свинцовым подносом. Этим подносом можно было погреметь, выкрутив проржавевшие гвозди, но вряд ли кто тебя услышит, ведь карцер на самом нижнем этаже — ниже, чем подвал и плавильные печи. Еще можно было познакомиться с обителями соседних камер, если это не потерявший дар речи класс Е, но и тут ему не повезло. Он был один. Один на десяток пустующих клеток. «В карцере еще должны быть крысы» — меланхолично думал он, — злобные голодные твари с розовыми сырыми хвостами и маленькими бритвенными зубками… И уже чувствовал, чувствовал совсем других крыс, подступающих к нему бессметными стадами, — свои собственные мысли и воспоминания. Они пожрали его тогда заживо… Да, после смерти Рэн, он недолюбливал одиночество, особенно, если оно совпадало с бездействием. И ненавидел глухую бессонницу, в которой барахтаешься, словно заживо погребенный в заколоченном гробу. И черный потолок в своей спальне. И свои черные сны. Много накопилось антипатий. Но больше всего, конечно, сны. Те, в которых он заново переживал ее сумасшествие, с каждым ее припадком все глубже проваливаясь в безысходность. Те, в которых терял ее. Те, в которых терял себя. Поэтому он ушел в общагу — там давно стерлась граница между ночью и днем, и в любое время суток можно застать жующих на кухне, поющих в душе, лязгающих точильным камнем в оружейной, столкнуться с живыми и не сталкиваться с мертвыми. И так он приучил себя к алкоголю, зависимость от которого всегда презирал. Под действием градусов взбудораженное сознание мягко затухало, как перегоревшая лампочка, и он почти не чувствовал себя человеком, раздавленным грузовиком. На этом можно было протянуть какое-то время. …Когда тряпка наконец слетает и пасмурный день осыпается на него, по-ощущениям не меньше полудня. Перед ним стоит прекрасное поместье, похожее на хрупкую половинку ракушки. Идеальный, словно сделанный из резины газон, неподвижные, остриженные скульптуры деревьев. Из большого помпезного фонтана с ровным журчанием бьет стуя. Как далеко они от города? Кажется, что на другой планете. Обойдя поместье по хрустящей, усыпанной гравием дорожке, они оказываются с изнаночной стороны этого совершенного видения. Здесь нет ничего кроме свалявшихся пыльных кустов, обрамляющих пустырь и большого полигона, вроде крытого манежа для лошадей, устланного внутри песком. Сквозь открытые ворота Ягари видит, что никаких лошадей в нем нет, зато полно людей. Мелькают уже знакомые черные пиджаки, туго натянутые на мускулистые спины… не менее десятка. И все ждут Тога Опасность щекочет его холодком вдоль позвоночника. «Что же за задание придумал мне Ичиу?» — думает он, поглядывая на идущего рядом главу Совета, чье молчание по-прежнему нерушимо, а лицо непроницаемо. «Аутодафе?» Последние шаги до полигона проплывают перед ним словно в замедленной съемке. Вот лицо накрывает горячая тень от полупрозрачной крыши, вот тяжелые берцы медленно вязнут в песке, оставляя зыбкие следы, вот обшлаги потертых джинс покрывает налет из пыли. Ему нечем будет защитить себя в случае нападения. И вряд ли получится сбежать от такой толпы. Это было самоубийством с самого начала. —Я хотел бы познакомить вас с моим внуком, — голос Ичиу неожиданно оживает после долгого молчания, и Тога наконец фокусируется на лицах, стоящих перед ним вампиров — никто из них не собирается нападать. —Такума выйди. Черные пиджаки неуклюже расступаются, пропуская вперед паренька, которого Тога вчера видел на матче. Он в белом, и словно луч света бьет по глазам — вблизи парень оказывается настолько совершенным, что все вокруг прямо-таки блекнет в соседстве с ним. Парень учтиво кланяется. — Однажды Такума сменит меня на посту главы Совета. К тому времени он должен уметь все, что необходимо. — продолжает Ичиу, не смущаясь присутсвием внука, обсуждая его, как личную вещь, которая нуждается в доработке. — И вы ему в этом поможете. — Каким образом? — хмурится Тога, разглядывая лощенное создание. — Вы лучший стрелок и мечник в Гильдии. Я хочу нанять вас, как учителя. Зароняется пауза, в которую Тога успевает подумать, что у судьбы тоже есть чувство юмора. Весьма своеобразное. Сколько молодых охотников он обучал убивать вот таких красавцев? А теперь все наоборот?! Впрочем, ему пора привыкнуть к подобным поворотам. — Когда приступать? — Прямо сейчас. Такума, — оборачивается старик на внука, и тот выдвигаеися вперед с тихой покорной улыбкой. — Будь добр, продемонстрируй учителю свои навыки. Пиджаки начинают суетиться, один из них, по заранее подготовленному сценарию, подносит Ягари катану в деревянном футляре — сдержанно и серьезно сверкает настоящая сталь с голубоватым дымчатым рисунком вдоль лезвия. Неподходящая вещица для тренировочного боя, но об этом бессмертные вампиры легкомысленно не подумали. Или подумали? В любом случае, уточнять он не собирается. Такума выдергивает свою катану из ножен на поясе. Они выходят в центр круга, который очертили для них присутствующие, и кланяются друг другу. Тога делает несколько первых прощупывающих ударов, сходу оценивая скорость защиты и точность движений. Эта фарфоровая статуэтка действительно неплохо владеет техникой. Даже очень и очень неплохо, так что он едва сберегает запястье, вовремя уворачиваясь от резкого скользящего выпада. — Ваш внук превосходно владеет мечом, — через пару минут признает он, когда становится ясно, что перевеса не будет и бой можно завершить. Асато согласно кивает. — Теперь стрельба. Ягари подносят самое обычное ружье — двустволку двадцатого колибра. Легче и меньше, чем он привык, но все равно приятно держать в ладонях, особенно после долгого перерыва. Его проводят вглубь огромного полигона, где устроено довольно просторное стрельбище с рядами черно-белых мишеней в форме человеческих фигур. Мишени он игнорирует и, кивая на ряды жестянных банок, которые стоят вдоль стен, командует ближайшему вампиру: — Подбрасывай. С этим номером он может выступать в цирке. Вампир, подрагивая от страха, бросает банки в воздух, Тога играючи снимает их в полете, одну за другой. Иногда забавляется — позволяет банке долететь почти до макушки вампира, прежде чем продырявить ее дробью, от чего вампир нервно и смешно подпрыгивает. За сорок выстрелов Тога не делает ни одного промаха. Полюбовавшись результатом, передает винтовку Такуме и удивленно замечает, что парень от чего-то скис. Руки, только что уверенно сжимавшие меч, дрожат, как в лихорадке, глаза растерянно смотрят в землю, словно там что-то потерялось. — Эй, ты в порядке? — спрашивает у него Ягари, больше из вежливости, чем из реального беспокойства. Парень торопливо кивает и берет в руки винтовку. Делает несколько вялых выстрелов по мишеням, а затем неловко роняет винтовку в песок и под удивленным взглядом Ягари убегает с площадки. Глаза у Ичиу словно подергиваются льдистой коркой. Губы стягивает презрительная гримаса: — Пожалуй, стрельба для нас важнее фехтования. Услужливые «пиджаки» разбегаются, чтобы найти и вернуть беглеца назад. Ичиджо опять превращается в немое изваяние. Тога задирает голову к тонированной крыше, чтобы погреться под приглушенным солнцем, и неожиданно перехватывает внимательный и равнодушный взгляд. Вчерашняя девчонка, личный телохранитель Асато. Она сидит прямо у него над головой в переплетении металлических балок, как кошка. Обрубки серых волос, острое пустое лицо. — Не жарко? — кидает ей Тога с усмешкой. Девчонка молчит, будто и впрямь понимает только по-кошачьи. Почему-то он уверен, что в прошлом она была человеком. — Продолжим! Наконец беглеца возвращают на место, и он долго извиняется, рассыпая низкие самоотверженные поклоны. С разрешения Ичиу тренировка продолжается, но на этот раз вампиры припасли нечто иное… С трепетной осторожностью перед Тога распахивают длинный, обитый кожей ящик, а внутри… превосходная винтовка и к ней куча насадок, разнообразных оптических прицелов. «Что за четовщина?» — изумляется Тога. — «Это же металл охотников, какого хрена такое оружие здесь?» — Вас что-то беспокоит? — вкрадчиво осведомляется Асато. «Да, черт возьми!» — кипит про себя Ягари, но вслух роняет холодное: — Ничего. Беря в руки оружие, чувствует непреодолимый соблазн — похоронить в песках хотя бы пяток-десяток присутствующих. Теперь у него появляется реальный шанс. Вампиры тоже это осознают. Пока банки с нервирующей медлительностью подлетают к потолку, стоит звонкая напряженная тишина. Тога, сцепив зубы, медленно, с расстановкой, простреливает каждую. Старается не смотреть по сторонам и думает про Рэн. — Теперь ты, — обращается он к Такуме, неохотно выпуская винтовку из рук. Парень, побледнев, протягивает к винтовке свои белые беззащитные ладони… И тут же по манежу разносится рассерженный стрекот и шипение, сверкают крохотные молнии, летят разряды тока… Черные пиджаки в священном ужасе тянут шеи. Ичиу хладнокровно смотрит, как металл охотников разъедает ладони его внука до розовых дымящихся мясных лоскутов. То ли от ужасной боли, то ли из-за своего непонятного волнения, парень делает только один выстрел, даже и края мишени не задев. — Не могу! — тихо шепчет он, опускаясь на корточки и, как маленький мальчик, закрывает лицо изуродованными руками. Ягари смотрит на винтовку, откинутую в песок, как на живое, родное существо, как на тайного союзника, добившего их общего врага. Ичиу был прав, бывших охотников не бывает. — Такума! — властно зовет внука старик. — Продолжай тренировку. Потом, повернувшись к Ягари, добавляет: — Присмотрите за ним до вечера. — Ты слышал? — обращается Тога к скрюченной белой спине, когда Асато Ичиджо и его прислужники расходятся. Парень без лишних разговоров встает и послушно хватается за брошенное оружие. Опять стрекот и электрические разряды. Такума держит винтовку как ядовитую змею, она ему отвратительна, и Ягари уверен, что дело не только в боли. Простое ружье он держал с таким же отвращением. — Я же сказал, упирай приклад в плечо! — рычит он на мальчика, когда тот в очередной раз падает на землю. — Без этого еще больнее! — Дело не в боли! — А в чем? В зеленых кукольных глазах столько безнадежной, невыразимой муки, что Тога невольно отступает. «Да что с ним такое?» — недоумевает он. Остаток дня проходит кое-как, к вечеру кажется, что парень стал стрелять еще хуже, чем умел изначально. На его руки, точнее на то, что от них осталось, даже Тоге смотреть неприятно. Домой его везут только после заката, все с той же тряпкой на лице. Выбрасывают на окраине города, обещая подобрать завтра утром «где-нибудь в центре». И он плетется домой, собирая пыль с заброшенных обочин, чувствуя как пережитый день давит усталостью на плечи и как жалобно свербит в пустом желудке. А за его спиной шевелятся, удлиняясь, внимательные тени… ***  — Ты что же? Все еще в городе? — сумрачно разглядывает он Кросса, одновременно отбиваясь от чужих вспотевших спин и локтей. Их занесло в самый центр людского водоворота, в спонтанное шествие от данс-площадок и кинематографа до пляжей и пивных киосков. Сегодня день солнечного затмения, и весь город на улицах. Над ухом то и дело кто-то чавкает жвачкой, взрывая липкие кислотно-розовые пузыри. Носятся обрывки чужих разговоров. Девушки, в обтягивающих, словно колбасная оболочка, платьях виляют ленивыми задами. Нет лучшего способа спрятаться и поговорить без свидетелей, как в этой расчеловечившейся запутанной толпе. — Надо кое-что доделать, — улыбается Кросс, отвечая на вопрос. — Что? — добавляет он, встретив пристальный взгляд Ягари. — Да вот, не могу понять: красуешься ты или у тебя каких-то важных деталек в голове не хватает. — А сам? За твоим домом слежка, между прочим! — притворно обижается Кайен. — Кажется, Гильдии не нравится твоя новая подработка… Он в легкомысленной цветной футболке, к воротнику которой прицеплены бумажные очки для наблюдения за солнцем и дешевый палароидный фотоаппарат. В руке свернутый журнал, чтобы обмахиваться в жару. Вновь Ягари отмечает «пластилиновость» его натуры, он и здесь как свой — зазеваешься и потеряешь взглядом в толпе подобий. — Знаю. Уже три дня не появляюсь там.  — И поэтому у меня для тебя подарочек… Кросс радостно обегает припаркованный на людной обочине старенький форд мустанг, вылезший откуда-то прямиком из шестидесятых. Небесно-голубое покрытие кузова облезло и потрескалось, на благородных боках расцвели островки, а кое-где и целые материки осенней ржавчины. — Держи ключи… Теперь он твой! И он кидает Тога нагретую в ладонях связку, которую тот оторопело ловит. — Мой?! Внутри форда пахнет расплавленным на солнце пластиком и застарелым прогорклым табаком. Приборную панель украшают наклейки с изображенниеми девиц топлесс, на обивке дырки от сигарет. «Подарочек» изрядно потрепан жизнью, остается гадать, на какой свалке Кросс откопал этого динозавра. — Не, Карлман кинг конечно… — читает его мысли прозорливый Кайен. Дальше они варятся в пылающей машине, наблюдая, как толпа любителей астрологии лениво обтекает их с четырех сторон, словно бараны на выгуле. Кросс, не выдержав жары, покупает на двоих кофе со льдом в киоске неподалеку. — Охотнику учить вампира? — смеется он, выслушивая рассказ Тога, и едва не проливает на сидения содержимое картонного стаканчика. Дряной кофе кислит. В соседней тачке обосновались любители пляжного рока, и разнузданный девичий голосок выводит над ошалевшим от жары городом: When the moon arises on the western sky and the vampires are out on the sly at times they have trouble finding necks to bite that's why I cook up in my roon tonight…* — Какой, однако ж, забавный поворот! — все еще не унимается Кайен, идея обучения вампиров, кажется, проняла его до глубины души. Мысли Тога заняты другим: — Винтовка из металла охотников и целый ящик пуль! — рычит он, сжимая огненный руль до белизны костяшек. — Откуда у вампиров это? Кросс резко обрывает смех, неожиданно мрачнея и выпадая из образа беспечного солнечного живчика. Тога смотрит на него с внезапным озарением: — Это ты и натворил? Узнал кое-что неприятное про нашу верхушку? — Не стоило тебе все же лезть в это, — неохотно тянет Кайен, ничего не поясняя и обходя все подробности. Они замолкают. Взгляды разбегаются по углам. Тога тащит сигарету из пачки, оцепенело наблюдая, как за немытым автомобильным стеклом замирает жизнь. Словно кто-то поставил фильм на паузу. Люди останавливаются, задрав головы, как сломанные автоматы. Они отрывают взгляды от своих банок с пивом, от рожков с мороженным, прерывают жвачку бессмысленных разговоров и смотрят, смотрят, как в небе истончается солнечный месяц. Эта картинка усиливает ощущение бредового сна —Тога барахтается и вязнет в нем со смерти Рэн и все никак не может проснуться. Каждый новый день, охуительнее предыдущего. То он лучший охотник Гильдии, то учитель вампиров, то предатель, а то… И предавать нечего. Только легче от этого почему-то не становится. — И еще этот Такума… — озвучивает он устало вслух. — Не надо быть гением, чтобы понять — парню предстоит кого-то грохнуть, а он этого совсем не хочет. — А вот это я попробую узнать, — обещает Кросс.