В тишине

Сначала он не понимает, как здесь глубока глубина. Что стоит за её непрошибаемым молчанием, механической покорностью. В чём разница между безразличием и отсутствием, и какие формы способна принять пустота. Когда всё понимает, кидает ей скрученные трубочкой несколько сотен йен и боевой кинжал, завернутый в кусок мягкой кожи. Это не подачка. Это почти половина того, что у него есть. — Иди, найди себе другого хозяина. Ложится обратно на гостиничную койку, надвигая шляпу на нос и давая понять, что разговор окончен. Ему не нужны телохранители, Тога и сам слишком небезобиден. Не нужны прислужники — его воротит от изнеженности аристократов, от их хвастливой беспомощности, — шнурки себе он в состоянии завязать сам. Одним словом, ни одна из форм ее пустоты ему не подходит. Сэйрен делает вид, что исчезает. Когда, через пару часов, он просыпается в своем номере, чей двухзвездочный комфорт слеплен на скорую руку — пятна на стене заботливо прикрыты календарём, дыры на полу — ковром, а трущобы за окном —заевшими жалюзями, так вот, он в нём один. Ему нужно время, чтобы убедиться в этом. Бесшумная, на удивление терпеливая девчонка могла слиться с другими тенями в этой комнате и обманывать его зрение. Но ее действительно нет, а кинжал и деньги лежат там, где он их оставил. Ну и отлично. Подождав еще около часа, пока темнота за окном заварится покрепче, он отправляется на охоту. Берет с собой только меч (не надо лишнего шума), плащ, шляпу и накопившийся за долгое время голод. Голод по простой, грубой, привычной работе. Он слишком долго прикидывался смирным, разгуливая по стриженным холеным лужайкам, и выпасывая вампирских отпрысков. Слишком долго кривил фальшивую улыбку и давился фальшивой любезностью. С него хватит. Каждую ночь он зачищает не меньше, чем по одному кварталу в этом дурном, насквозь изъеденной гнилью и пороками городе. Городе, похожем на крысиное гнездо. — Эй, кровососы, вот и я, — наведывается он в самую гиблую точку на городской карте, в самую глубь червоточины. Сюда даже днем на вызов не приедет полиция, а после заката улицы освещены не фонарями, которых попросту нет, а горящими топливными бочками и горящими от жажды, кровавыми глазами. Тога нарочно приходит сюда в самый разгар веселья — ближе к полуночи. Один. Руки расслабленно лежат в карманах. Каблуки тяжелых армейских сапог отбивают нагло-неторопливый ритм, и громкое эхо разносит его по узким коридорам улиц. Звук вторжения немедленно привлекает местную фауну. Ещё бы — добыча сама пришла на обед, да еще так неосторожно и вызывающе себя ведёт. — И долго я буду ждать? — насмешливо поторапливает он отлепляющиеся от углов силуэты. Вампиры жадно тянутся к нему, за версту чуя свежее мясо, крепкое здоровье, сильный ровный пульс. Бледные пальцы корябают воздух, с вываленных языков на черный асфальт капает горячая слюна. Тога выхватывает меч в самую последнюю секунду, когда на него уже готовы наброситься, и шинкует трухлявые, напичканные кровью тела на тысячи лоскутков. Прах осыпает его густым фейерверком. Поднявшийся ветер треплет гриву черных непослушных волос. … А за спиной — он чувствует это вспотевшим загривком, каждым звенящим от напряжения позвонком — уже толпятся следующие, и следующие… Дыша на Тога жаркой ненавистью, смыкая вокруг него тугое удушающее кольцо… Вот тут он и замечает Сейрэн. Словно оживает тень от соседнего дерева, или его собственная тень… Она выскальзывает незаметно, чтобы, как ей кажется, спасти Тога. Четыре острия зажаты между ловкими пальцами, а ещё два острия — её жестокие пронзительные глаза. Он видит её всего мгновение, которого хватает, чтобы брошенные ею кинжалы достигли цели, и оставшиеся вампиры легли кучками грязи на расквашенный асфальт. Четыре попадания из четырёх. Словно номер в цирке. И не менее эффектный финал — Сейрэн так же незаметно исчезает, вновь становится фрагментом то ли куста, то ли ветки, частью теневого рисунка на стене… Вновь притворяется, что ее нет рядом. — Мне не нужна твоя благодарность, слышишь? — рычит он, обращаясь к застывшей темноте. К поломанным детским качелям без сидения, к этикетке от бутылки пива под ногами. —Да, я спас тебя, но вовсе не рассчитывал, что наше знакомство затянется! Найди себе занятие получше, чем ходить за мной попятам! В ответ ему — звуки гудков и сигнальных сирен с трассы, и шелест сырого ветра, гоняющего мусор по тратуарам, и больше ничего. Он кривит угол рта, загоняя меч обратно в ножны. Сворачивает в следующую подворотню, попутно нащупывая в кармане полупустую пачку сигарет. «Упрямая девчонка», — думает он. Однажды заиграется в эти прятки и догонялки и случайно попадет под его удар… Но со временем он привыкает. Каждую ночь он зачищает не меньше, чем по одному кварталу в этом грязном, насквозь прогнившем, провонявшем городе. Городе, похожем на крысиное гнездо. И каждую ночь, после каждой такой зачистки, он возвращается в свой дряхлый мотель абсолютно пустой. Выпотрошенный, тщательно очищенный, отмытый изнутри от бессильной ярости, от застарелой боли, от черных воспоминаний, и вместо этого набитый чем-то вроде мягкой невесомой ваты. И, черт возьми, это лучшее, что он испытывал за последнее время! Наверное, это его максимум. Без Рэн. В одну из таких ночей, особенно щедрую на урожай, он заглядывает в небольшой кабак, чья рыжая скошенная крыша и до этого не раз попадалась ему на глаза. Не снимая шляпы, соскальзывает по отбитым ступеням в тесное задымленное нутро, сам толком не понимая, зачем его сюда потянуло. Может быть, его влекла человеческая толпа, пусть пьяная и грубая, но человеческая. То есть живая, понятная, обладающая речью и каким-никаким, но разумом. Все же он слишком долго обитал в одиночестве, разбавляемом только классом Е. Внутри было натоплено, надышано. Гостеприимное тепло с порога обласкало его лоб и щеки, мясные запахи с кухни напомнили о пустом желудке. Посетителей было не так уж и много, и все вполне вменяемые, ни одного спящего лицом в салате. И вот он заказывает себе местную похлебку и усаживается за самый дальний стол. Наконец вытягивает свои гудящие ноги, запрокидывает голову, расслабленно прикрывая глаза, почти слыша, как они скрипят от усталости… И тут же на внутренней стороне век возникает её зыбкий образ… Совершенно непрошенный. Обрубки серебристых волос, жестокий, скальпельный взгляд и движения, насколько точные и быстрые, что он почти не успевал их отслеживать. Сегодня она была… «Великолепна, да» — смиряется он с этим словом, не найдя более подходящего. Сегодня он забывал, что Сейрэн вообще есть рядом, настолько ловко она умудрялась не мешаться под ногами. И только кровососы, падающие на землю, словно спелые колосья, напоминали о её деятельном присутствии. «Сколько же она их сегодня положила?...» — начал мысленно прикидывать Тога, подсчитывая в уме… Четверо — у заброшки, трое — на перекрестке, ещё один, с замашками циркового акробата, — на пустыре… Черт, возьми, как же играючи, она его подсекла! Не зря, все же, была телохранителем самого Ичиу… И так легко встала на противоположную сторону… Впрочем, Тога по себе знает, предательство кого угодно вывернет наизнанку. — Слушай, друг, ты крут! — неожиданно чей-то ломкий голос выдергивает его из полусонных размышлений. Тога лениво приподнимает край шляпы и утыкается взглядом в смуглое юношеское лицо. — Я таких, как ты еще не видел! Напротив стоит, пошатываясь, какой-то оборванец, лет семнадцати, а то и младше. Темные растрепанные волосы, несколько шрамов на щеке, до безобразия растянутый свитер с рукавами свисающими вниз, как у Пьеро. И улыбка. Безумная. Широченная. Дрожит в рамке обветренных губ, как будто парень что-то принял. — Меня Курт зовут. Я присяду? — хрипло спрашивает он, уже елозя тощим задом по скамье напротив. Обдавая Тога запахом несвежего тела и заношенной одежды. — Ты это о чем? — холодно интересуется Тога, всем своим видом изображая удивление. — Да, ладно!... Это ведь ты расправился с той шайкой на заброшенном вокзале, — с ухмылкой шепчет Курт, наклоняясь ближе к Тога. Совсем вплотную, так что заметна присохшая к нервным губам слюна. — А ведь эти ребята, они же… Как одержимые, — его взгляд совсем сходит с ума. — Бегают по стенам… Видят в темноте… Я знаю, сам свидетель. — В первый раз слышу. Ты меня с кем-то спутал. Курт. —  равнодушно отрезает Тога, сосредотачиваясь и подбираясь изнутри. Скользит по лицу парнишки оценивающе: «Он меня действительно засек. Плохо конечно, но не критично… Подростку никто не поверит. Особенно такому… Наверняка с окраин, где и заметил меня «за работой»… Впрочем, для шантажа у него, наверняка, кишка тонка, а на что-то другое мозгов явно не хватит…». Быстро обдумав варианты, Тога делает попытку отделаться от странного соседа. — Слушай, у меня нет времени на болтовню с тобой. Иди поищи другого собеседника. К ним как раз подплывает сонная официантка с большим подносом. Выгружает на поцарапанный плейсмат нечто прекрасное — дымящееся, ароматное, подернутое золотой маслянистой пленкой, с выглядывающей на поверхность куриной косточкой. — Ваш суп, — сообщает она. — Спасибо, — кивает Тога и тянется в карман за наличными. Нащупывает среди рассыпавшихся сигарет свой тощий кошелек, но достать не успевает — на поднос летит черная ветхая тряпица, в которой с трудом узнается денежная купюра. — Я угощаю, — щедро махает Курт растянутым рукавом. На миг из свитера выскальзывают его пальцы, покрытые странной белесой коркой… Выскальзывают и снова стыдливо ныряют в затхлую шерсть. У Тога от такой заботливости сводит челюсть. Да что ему надо?! Прилип как фиговый лист… И видно же, что планировал свой щедрый жест заранее, сжимал все это время несчастную бумажку в липком кулаке… И откуда у него вообще деньги?.. — Слушай, я вроде тебе четко дал понять. Катись. — рычит он, притягивая к себе тарелку. И с усмешкой добавляет: — А за суп спасибо. Но Курт не двигается с места, будто оглохший. Маячит напротив, подергивая то плечом, то головой, нервно кусая губы, и то ли силится что-то сказать, то ли просто вылетел из реальности. Тога со вздохом откладывает ложку в сторону. — Жаль, но видимо, придется тебе помочь… Он привстает, чтобы выкинуть мальчишку из-за стола, ему действительно не хочется обижать подростка, пусть и заблудшего. Но едва он касается обвисшего воротника, как парень неожиданно раскалывается: — Стой, стой!.. — резко вскидывает он руки, испуганно дергается всем своим щуплым телом, от чего из карманов на пол летят наполнявшие их ценности: две спички, погнутый гвоздик, перышко и комочек ещё какой-то дряни. — Прости, мне нужна твоя помощь… Я… Я не знал, как тебя попросить… денег-то у меня нет особо. Та двадцатка последняя была… Тога, хмурясь, разжимает пальцы. — Что случилось?

***

Свитер Курта мигает впереди, то пропадая во тьме, то вспыхивая под очередным мерклым фонарем. Они идут довольно долго, и Тога почти уверен, что Курт пару раз заблудился в темных изворотах улицы и вообще плохо знает дорогу. А ещё Тога почти уверен, что всё сказанное Куртом низкопробное вранье — и про старшего брата, и про шайку вампиров-картежников, с которыми тот завел опасное знакомство. И ему даже лень копаться в причинах этого ощущения, с годами его интуиция настолько обострилась, что он просто научился ей доверять. Без лишних «почему». Мальчишка вел его в неумело состряпанную ловушку, горе-актер, даже не потрудился протрезветь, и в конце Тога скорее всего поджидает такой же коряво организованный сюрприз. И всё же он шел за Куртом, вдыхая мягкий ночной воздух, и на всякий случай не снимая ладонь с рукояти меча… Других планов на вечер у него все равно не было. — Здесь, — наконец говорит Курт, останавливаясь возле огороженного здания, типичного здания для таких вот историй. Красная штукатурка, как ей и положено, облетела, обнажился кирпич, который тоже для приличия местами осыпался. Окна уместно заколочены. На ступенях, соответственно, трава. Курт указывает на щербатый проем, ведущий внутрь дома. Из него тянет холодом, он напрочь чёрен, как выключенный экран, и не излучает никакого гостеприимства. Жестом Курт пропускает Тога вперед. — Ну хорошо, — соглашается тот с усмешкой. Послушно пробирается ко входу, ломая и затаптывая по пути мешающийся куст. В тишине он хорошо слышит неровное дыхание Курта. Луна, отражаясь от битых стекол, лихим осколком освещает его нетерпеливое лицо. «…Яму что ли он там выкопал с кольями? Или еще какой детсадовский фокус придумал?» — про себя смеется Тога, искоса поглядывая на парнишку. Так или иначе, вампирами здесь не пахнет. И он спокойно переступает через порог. Смачно вдавливает подошву в кучу щебня… И почти сразу перехватывает руку, взметнувшуюся к его затылку. Слишком резвую для пьяного, и оснащенную чем-то тяжелым… Как он и думал, Курт попробовал напасть, стоило отвернуться. — И кого ты думал обмануть? — спрашивает он, выковыривая из упрямых пальцев мальчишки кривой обломок кирпича. Тот изо всех сил сопротивляется, рвется из захвата с каким-то свирепым смертельным отчаянием, бросая на Тога свое жалкое костлявое тело... Разница в их силах слишком велика, и Тога быстро припирает его к грязной стенке. — Ну, а теперь Курт, правду, — требует он, вышвыривая кирпич в темноту. — Если здесь кто и связался вампирами, то только ты. На кого ты работаешь?.. Ну же! Он нетерпеливо сдавливает вертлявые запястья парня, только сейчас замечая, что на одном рукаве разошелся трухлявый шов и… То, что Тога поначалу принял за кожную болезнь — уродливая белесая корка— тянется по всей руке мальчишки, забираясь под свитер и, видимо, продолжаясь и там. Теперь, в мертвецком свете луны, Тога распознает что это, и на мгновение задерживает в зубах выдох… — Кто искусал тебя… так? — Неважно, — шепчет Курт. Обметанные губы дрожат от ненависти, на подбородке пузырится слюна, на поплывших глазах — слезы. — Ведь ты убил её!... — с силой выдыхает Курт, и, кажется, облако его дыхания достигает кожи Тога, выжигая на ней страшное клеймо. — Она сбежала в первый раз! Всего один единственный раз! И ты сразу, не разбираясь… Хотя я уверен, что она никого не успела обидеть! Картинки воспоминаний начинают с бешеной скоростью пролистываться в голове Тога — все случаи, когда он охотился в этом городе, все оскаленные, обезображенные лица, окружавшие его каждую ночь… Среди них не было ни одного не-звериного лица. — Она перестала быть человеком, — говорит Тога, ощущая, как его хватка слабнет, а язык становится вязким, и земля уходит из-под ног… «Кто она?... Мать, подружка, сестра?» Какая мучительная история разворачивалась в жизни этого подростка, прежде чем он решил напиться, набить свои карманы обломками кирпича и подсесть к незнакомцу в баре… с целью его убить? — Поверь, она бы уже не вернулась, — продолжает Тога внезапно охрипшим голосом. — Послушай… — Нет! — Я знаю про это всё. — Нет! Всегда есть надежда! — протестует Курт, его оскаленные в гневе зубы рвут ночной воздух на куски. — Пока она была жива, оставалась надежда! Пока она была жива! Тога молчит, задавленный его словами, словно камнями. Чувствуя, как нечто, что он пытался держать под контролем, вырывается на волю, заполняет его, разрушает изнутри, будто он раскусил капсулу с кислотой. «Пока она была жива, была надежда!» — эти слова горят в его ушах. «Надежда!» — какое воистину роскошное, сказочное слово! Хотел бы он быть тем, кто умеет вот так заблуждаться, кто счастлив в неведении. Для кого сияет свет на дне этого черного гиблого колодца. Тем, кто верит, что это просто чертов тоннель с выходом на другом конце… Но то, что случилось с ней не поворачивается вспять… И не имеет выхода. Эта девушка никогда бы не стала снова человеком. Твоя девушка никогда бы не стала снова человеком. Ты сделал это ради безопасности. Ты сделал это из-за любви. Теплый ветерок проносится между их вспотевшими от напряжения лицами. Где-то далеко от них, будто на изнанке мира, с шумом идет поезд, и внутри разрушенного здания, как монета в банке, гремит эхо от его колес. Сейчас самый подходящий момент, тончайший зазор во времени, когда он может вырубить мальчишку и уйти. Просто вернуться в свой дряхлый отель, лечь на провисшую койку, закрыть глаза и попытаться выкинуть всё случившееся из головы. Ведь ничего особенного и не произошло. Всего лишь кто-то в очередной раз лишился всего, чья-то уникальная судьба отправилась на помойку. Обычное, рядовое дерьмо. Вся жизнь из него соткана. Вся эта чертова жизнь… Где ни ковырни — боль, утрата, предательство и смерть. «Пожалуйста, помоги мне! Я так устала… Пожалуйста! Я больше не могу…» Дрожа, и по-детски утыкаясь ему в грудь своим маленьким, совсем бумажным, изможденным лицом, как это делала раньше, просыпаясь от простых ночных кошмаров. Раньше. До. Когда еще существовало солнце за их скорбно-зашторенным окном, и летние дожди, и круглосуточные кинотеатры и, о боже мой, мороженное… Когда весь мир не сжался еще до влажной смятой постели, со свисающими по краям ремнями для фиксации… Кажется, это был последний раз, когда она была она. И можно было кожу с себя лоскутами сдирать от беспомощности… Он должен был помочь ей. Должен был успокоить и защитить. Должен был. Должен. Должен. Рэн ждала этого. Просила об этом. Рэн хотела жить. А он не желал, видит бог (если только этот жестокий ублюдок действительно существует),чтобы она страдала даже секунду, ни единой секунды, ни единой крупицы секунды своей жизни… Но враг был в полной его недосягаемости. Враг был внутри самой Рэн. Оглушенный и обездвиженный, он теряется в воспоминаниях, которые забивают его камнепадом. Ломают тонкие защитные перегородки, которые он выстроил между собой и своим прошлым. Словно разом расходятся все швы. Какая глупость думать, что что-то заживает и забывается, и обрастает мягкой пылью, сглаживающей углы. Нет, все лежит в памяти целехонькое. Яркое и четкое как в первый день, как лежит в дальнем ящике белое, по-прежнему ослепительное платье... Пользуясь заминкой, Курт валит его на землю. Тупая боль под ребрами и пыль в глазах. Тога лежит распятый на расслоившемся асфальте и безвольно смотрит как мальчик рвет и терзает его всем, что есть: от порванных кед до сбитых кулаков и обгрызанных ногтей, и луна окружает его голову словно нимб святого. «Я не сдался, в отличие от тебя!» — слышится Тога в глухих ударах, разлетающихся треском по его костям. — «Я продолжал верить не смотря ни на что. Я продолжал видеть её такой. Я находил силы жить рядом с ней такой. И я не терял надежды!» А ты сдался. Называй это как хочешь, здравым смыслом или милосердием. Или жестокой правдой. (Пусть это ёбаная правда тысячу ёбаных раз, и она бы уже никогда не вернулась, я все равно продолжал вглядываться в её озверелое угасшее лицо, ища в нем прежний свет и прежнюю нежность, и готов был всю жизнь спустить на это! ) Но Ты убил её. Ты её убил. Убил Рэн. Залитое потом лицо Курта беспощадно, как у неподкупного судьи. Он подбирает с земли самый увесистый, самый заостренный камень, и Тога покорно закрывает глаза. Ему кажется, что он не имеет права сопротивляться.

***

Жизнь — это прежде всего боль. Потом уже холод, голод и желание покурить. Впрочем нет, желание покурить определенно идет до голода, а на холод и вовсе можно забить, тем более, что это примитивный сквозняк пробравший его дрянной тощий матрас насквозь. Но боль, да. Она без сомнения лидирует. Это она обрисовывает границы твоего тела. Снаружи и изнутри. Она (как учтиво с её стороны!) дает тебе почувствовать безмолвную поверхность твоей кожи. Покорную субстанцию твоих мышц и прочее твое содержимое. Все эти кусочки плоти, о которых ты и не знал, пока они не заболели. Словно боль их создала. — Себя не познаешь, пока как следует не поранишься, — опробывая свое горло, недошутит, недофилософствует он. Глаза открыть не рискует — на них сверху как-будто что-то налипло. Что-то сырое и неповоротливое, присыпанное сухой кровавой шелухой. Бинты — распознает он. Бинты и отслоившаяся кожа. — Ты кричал во сне, — спокойный голос падает на него откуда-то сверху, как прохладный ветерок. И одновременно с этим маленькие руки с хозяйской простотой забираются ему под одежду, мимолетно давят на ребра, на грудь, ощупывая и поправляя перевязки (она его что, целиком перебинтовать умудрилась?) Мокрый кусочек ваты жжет и царапает израненное тело тут и там... Совсем обнаглела. — Кто тебя просил?.. — рычит Тога, не в силах увернуться от ее хлопотливых рук. — В лекарши заделалась? Отстань... Я без тебя справлюсь!.. Запах дешевого виски ввинчивается ему в ноздри. Она аккуратно, словно трогает пальцами открытый огонь, касается его лица. Резкая боль тут же рассыпается под кожей Тога. Расходится багровыми пятнами под веками, протягивает когтистые лапки от правой скулы в самые неожиданные места — за ухо, и в десны, и вдоль ломящего позвоночника, дотягиваясь даже до чутких подушечек пальцев под ногтями... — Черт! Что там такое?... Сейрэн молчит, и у её молчания странный оттенок. — Почему ты подставился мальчишке? — наконец равнодушно спрашивает она, судя по звуку отставив бутылку с виски сторону. — Потому что он человек? Он хотел тебя убить. — А я хочу, чтобы ты свалила, — уже тише ворчит Тога, занятый попытками открыть глаза. Где он, черт возьми, находится вообще? Куда она его затащила? Переносица разрывается от боли. Каждое движение век дается с жутким трудом. Когда у него выходит, дырявая чердачная кровля сквозь склеенные ресницы предстает в туманной дымке, контуры влажно расползаются. Сейрэн, склоненная над ним, похожа на серо- бежевое напыление... — Зрение вернется, — вдруг тихо говорит она, а потом опять странно замолкает. Тога понимает, в чем дело. Зрение вернется, да. С левой стороны. Он в этом не сомневается, всего лишь промыть левый глаз от натекших гноя и сукровицы. И привыкнуть к пустоте справа.