В тишине

Чердак, в котором они ночуют, до ломоты выстуживая кости (потому что Тога не позволил девчонке тащить себя в мотель на руках: «я-тебе-не-раненная-собачонка-и-не-чертова-китайская-ваза-или-какая-там-еще-беспомощная-хрень!»), так вот, чердак напоминает ему испорченный музыкальный инструмент. Осенний ветер выдувает из его щелей диковатые мелодии. Пыльные окна дребезжат в рассохшихся рамах. По козырьку, щелкая когтями, топчутся голуби… Иногда дерутся, иногда пушисто взлетают, пропадая в той огромной бессловесной части пространства, что лежит за пределами его слуха. Тога с жадностью ловит все эти простые звуки. Возможно, дело в его ране. Он еще не обдумывал это всерьез (как он теперь будет обороняться при атаках… с одним-то глазом? У него же вместо обзора жалкий обрубок — не свернув шеи, даже собственное плечо не разглядишь… А если несколько противников? Так ведь заколебаешься вертеться!)… Но его инстинкты сами собой, как бы без его участия, уже перенастроились на другие органы чувств. И пустота с правой стороны зазвучала. А самым близким звуком сейчас было её дыхание… С трудом поворачивая шею на той куче тряпья, что у него вместо подушки, и чувствуя, как кровь натекает во рту, Тога смотрит на спину Сейрэн, окруженную складками пледа. Ткань (даже та тонкая полоска, что являет собой простенький спортивный лифчик) — кажется слишком грубой на гладком материале её спины. Узкие лопатки лунно светятся в темноте. В изголовье, недалеко от лица, темная изогнутая линия кинжала. «Вот дает. И не холодно ей?» — ворчливо удивляется про себя Тога, цепляясь взглядом за кучку одежды, аккуратно сложенную у неё в ногах. И следом его догоняет совсем другая мысль… Странная, холодная, невероятно далекая… Словно эхо чужого голоса проносится в голове… Он вдруг осознает, что и не помнит даже, когда в последний раз девушка голышом ночевала с ним в одной комнате. Совсем обнаглела! И всё же, старый дурак, ты, рад, что ты не один. *** Ему быстро надоедает валяться без дела. И без сигарет. Рассматривать прогнившие стропила на потолке и с грозным хлюпом цедить через соломинку постный бульон, который Сайрэн пару раз приносила ему из какой-то забегаловки в бумажном пакете. Он ненавидит беспомощность. Ненавидит положение трупа с руками, безвольно прибитыми к матрасу. Поэтому уже вечером он вышвыривает себя на улицу, хоть и чувствует себя разболтанным велосипедом, дребезжащим на каждой ступеньке. Земля кажется ему слишком твердой, и каждый шаг вгоняет в его побитый позвоночник что-то вроде корабельного штыря… и так всю дорогу до мотеля, который, как на зло, плесневеет совсем на другом конце города. По пути они проходят мимо знакомой подворотни. Стершийся асфальт не сохранил никаких следов той ночи: ни крови, ни контура его беспомощного тела, отпечатанного в пыли, ни обломков кирпича подходящего размера и формы… — Тот малец хоть жив остался? — деланно равнодушным голосом спрашивает Тога у Сейрэн, цепляясь взглядом за камешки, валяющиеся у обочины. Потом приподняв край шляпы, оглаживает хмурым взглядом красную кирпичную заброшку. Она кажется такой невзрачной и обыденной при свете дня… — Сбежал, — коротко отвечает Сейрэн, спокойно шагая рядом. Она тоже смотрит на заброшку с абсолютно пустым выражением лица. — Подумал, что убил тебя и испугался. — Что ж, надеюсь, месть принесла ему облегчение, — бормочет Тога. Кривая горькая усмешка лезет ему на губы против воли, и никак не удается её с себя стряхнуть. Он не совсем верит, что это правда так. Что Курт теперь живет счастливо и спокойно, с легким сердцем и чистой совестью, лопает за две щеки, спит без задних ног, проваливаясь в сон слету, как младенец… Точнее сказать, Тога не верит в это совсем. Судьба мальчишки, и без того сделавшая болезненный вывих, сейчас скорее всего переломилась окончательно, и что ждет его впереди… он не хочет это даже представлять. Смерть не лечат смертью. Боль — болью. Но разве ты сам, гоняясь вслепую за ненавистными тенями,… сам ты не ищешь именно такого лекарства?.. — Пошли!.. — поворчал он, злясь на собственные мысли, погоняя неизвестно кого, и насколько мог ускорил шаг, желая поскорее покинуть проклятое место. Как и ожидалось, шляпа, даже с треском натянутая до самой переносицы, не помогала скрыть багровый пейзаж на его лице. Бинты, прикрывавшие пустую глазницу (хоть Сейрэн начисто поменяла их перед выходом) успели по дороге пропитаться сукровицей… и покрыться любопытными взглядами прохожих — всех подряд, начиная со старух, тоскавших корзины с грязным бельем, и кельнера, до видавших виды постояльцев. Один парень даже хлопнул его сочувственно по плечу, проходя мимо. — Пятница? Но когда Тога поднялся в свой номер и, аккуратно размотав тряпки, впервые взглянул на нового себя… Всё оказалось не так плохо. — А где тот пузырек с чистой кровью, что я дал тебе? — крикнул Тога Сейрэн, склоняясь перед маленьким зеркалом в ванной. Он неплохо разбирается в ранах, чтобы понять — ему слишком повезло. Гладкий ровный рубец, острый, как стилет, чересчур красив для той мешанины из кожи и мяса, что по ощущениям была на его лице (вместо его лица) всего сутки назад. И ни сепсиса, ни гноя, ни осложнений. Уж больно чудесно всё заживает. Но чудес не бывает. Тога знает наверняка. Уж с кем с кем, но не с ним. Сейрэн тут же соскальзывает с подоконника (её привычное место… будто он и не прогонял её пару недель назад), и приносит наполовину пустой пузырек с присохшей к горлышку красной каплей. — Ты не пила её, так? — допытывается Тога, рассматривая склянку. Она, помедлив, кивает. — И это всё — он побултыхал скромным содержимым у нее перед носом, — потратила на меня? Опять кивок. Чему тут больше удивляться: что она, не потратив на себя ни капли, скормила всё ему, или тому, как покорно она в этом сознается? Привычное раздражение от непонимания закопошилось у Тога вдоль позвоночника. Почему она раньше служила вампирам и защищала вампиров? И почему она так хладнокровно их сейчас убивает? Она что, и впрямь подобна перчатке, повторяющей движения хозяйской руки? Внутри неё совсем ничего? Разве такое бывает? — Тебе что, заняться нечем? Нашла питомца? — заводит он старое-доброе, заранее предчувствуя, что все вопросы провалятся в молоко. Но в этот раз он не готов отступать. Девчонка хочет посоревноваться в упрямстве? Не на того напала! Он подступает ближе, как сеть набрасывая на неё свою могучую тень. Воздух между ними мгновенно твердеет и раскаляется. Сколько раз враги размякали в кисель, когда он вот так же нависал над ними давящей массой своего литого железного тела. Но Сейрэн лишь вскидывает голову. И непокорный, чертов непокорный рот её по прежнему запечатан молчанием, а в глазах что угодно, но не страх. — Говори! — требует Тога с неожиданной свирепостью. Уж если дело дошло до бинтования ран, то нужно знать, кто с ним. Кому он подставляет спину? Кто эта девчонка? И существует ли она вообще? — Говори же! Мозолистые пальцы до боли впиваются в нежный подбородок. На мгновение он замирает… Слишком хрупкая… Но тут же удваивает напор (вспомнив, на что эта хрупкость способна). — Ты же не чертова тень! Ты — человек! Должны же и у тебя быть хоть какие-то чувства! Ну! Чего ты молчишь? Всего на секунду он ловит стальной раздраженный блеск в её глазах. Тонкие ноздри вздрагивают от сдерживаемого гнева. («Что, не нравится быть прижатой к стенке? Значит, чувства всё же есть?») Но ни слова. Черт возьми, он не может выбить из неё ни слова! Растрачивает себя зазря, бросая вопросы в гулкую пустоту. Холодные потолки и стены отвечают ему хотя бы слабым эхом. Сейрэн не отвечает ему никак и ничем. *** Ночью он валяется без сна, отбросив в сторону ненужное одеяло. Последняя сентябрьская жара давит на виски, и воздух словно застревает в узком окне, никак не протиснется в номер. Занавески, желтые от сырости и никотина, стоят по углам оконного проема неподвижно, как каменные. Ни единой струйки ветра, спасительной ниточки сквозняка… Вещи Сайрэн опять аккуратно сложены на полу у неё в ногах. И чертовы лопатки горят, выхваченные красным светом от рекламной вывески напротив. Лопатки, изящные, как виноградные гроздья… настырно лезут ему под веки, впутываются в его бредовые сны… «Так не может больше продолжаться, это не нормально» — решает Тога и наутро безапелляционно собирает вещи. Между двумя вариантами: спросить у хозяйки остались ли ещё одноместные номера или в корне сменить дислокацию — выбирает последнее. — Пора валить из этой дыры. Мы здесь уже примелькались. Без особой надежды поворачивает ключ зажигания в покрытом черной пылью и засыпанном листвой форде и в очередной раз с удивлением слышит бодрое непрерывное тарахтение мотора. — Ну Кросс…— довольно ворчит он, вырываясь наконец из города на синеватую гладь автострады. — Беру свои слова назад… Эта консервная банка еще на что-то способна… Они едут целый день. Дальше и дальше… Как можно дальше от прошлого. От тех мест, где их знали или могли запомнить. Тога больше не донимает боль, словно после ранения прошло пару месяцев, а не пару дней. И на первой же заправке он сдирает с лица ненужный бинт, который и так стал отваливаться. — Потом придумаю что-нибудь, — обещает сам себе, рассматривая светлый опрятный рубец в зеркало заднего вида. Ближе к вечеру они оказываются в живописной дыре, обозначенной на карте зеленой пустотой, и с трудом находят что-то похожее на хостел. — Только двухместный, — уныло отрезает портье, ссыпая корм на головы унылым рыбам за стойкой. — Нам это не подходит, — отрезает Тога в ответ. Со скрежетом разворачивается на каблуках и тут же натыкается взглядом на серые вскинутые брови. — Двухместный дешевле, чем два одноместных, — замечает она с видом отличницы и равнодушно кивает на табличку с ценами, прибитую к стене. — Пошли, — отмахивается от неё Тога, двигаясь к выходу. — Я сказал — нам не подходит. Уже на лестнице ворчливо добавляет себе под нос: —У меня нет только глаза, всё остальное на месте. Она испытующе смотрит на него всю дорогу до фордика. — Ну что, что? — поворачивается он к ней и от нетерпения выпускает из губ сигарету, которая терпит бесславное крушение в придорожных песках. — Я мужчина, ты не можешь всё время спать со мной в одной комнате. Чего тут непонятного? Несколько секунд они молча таращатся друг на друга, вцепившись в раскаленные дверные ручки фордика, каждый со своей стороны. На виске Тога начинает напряженно вздрагивать венка… Сайрен смотрит на него так, словно он внезапно заговорил на птичьем языке. Или решил полаять. То есть… «До неё не доходит. Совсем.» —Забудь, — наконец обрывает Тога и устало обрушивается на переднее сидение. Хватает ключ, бубня под нос про «бункер» и девушек, которых в нем содержали… Одна радость — в следующей гостиннице Сейрэн соглашается на два одноместных без лишней болтовни.

***

Его новый номер почти хорош. Хозяин не развесил на стенах бугристые от слоев краски пейзажи, но потрудился проветрить комнату и вложить в крепкие ребра кровати добротный сизалевый матрас. К тому же здесь достаточно места, чтобы дать его катане потанцевать с ветерком. Давненько он не тренировался… Мыском ботинка откидывает крышку потертого футляра, и идеально ровная полоса света вытягивается перед ним на полу. В сверкающем лезвии отражается испещренный трещинами потолок и хмурое (тоже треснутое, ха-ха) лицо — его собственное. Издевательски ухмыляясь самому себе и подмигивая, Тога рывком вынимает меч. Наконец-то! Привычная родная тяжесть — тебя так не хватало! Всего на секунду, он чувствует в своем запястье слабость… когда заплаканная рожица Курта вспыхивает под обвисшим, набитым темнотой веком… «Ты убил её» — страшный упрек вкрадывается ему в уши, и тишина в пустой комнате начинает давить, словно чье-то враждебное молчание… Но затем тяжелый свист разрубает тишину. Воздух дрожит, вибрируя у его щек и рта, стянутого жестокостью… Он шинкует тишину, раздирает её на тончайшие пласты, разбрасывает по углам, перемешивает и снова шинкует. Блюдо готово. Больше никаких упреков в голове. Только ровный размеренный стук его сердца и приятное напряжение в плече. Его возня привлекает Сейрэн. Она незаметно вырастает за его спиной, сквозь стену расслышав тончайшие вибрации воздуха. Неплохо, даже для вампира. — «Ну как?» — написано на её пустом лице. — Нормально. — скупо роняет он, словно вопрос был задан вслух. И плавно опускает оружие. — Завтра начнем тренировки. Ты будешь нападать. Справа. Мне нужно привыкнуть и наработать скорость.

***

Несколько бессвязных улиц, заборчики, заваленные выжженным плющом, винные запахи опавших яблок… и огромные, огромные, переполненные ветрами пустоши — место, в котором они осели, слабо напоминает город. — Скорее уж заброшенный огород, — щурится Тога, разглядывая перекрученный репей у себя под ногами. Дороги здесь часто начинаются и заканчиваются топкими тропинками, тонкими, словно их кошки протоптали. А жители попадаются на глаза так редко, что иной раз вздрогнешь, заметив чью-нибудь спину в прощелину некрашеного забора. Это, конечно, если в центр не ходить. А они не ходят, на этот раз старательно избегая людей. И Тога кожей чувствует, как его продырявленное расколотое лицо блаженно отдыхает от любопытных взглядов. Здесь они быстро находят подходящий уголок для тренировок. Тихий речной берег, огражденный кустарником, и густо усеянный шишками и сухой хвоей. Первозданно чистый — без отпечатков подошв, без пивных крышек, закатанных в землю, и других следов человеческого присутствия. — То, что надо, — кивает Тога, сбрасывая рюкзак под ближайший пень. Тренировочного оружия у них нет, и приходится рисковать и разыгрывать самое настоящее сражение. И это распаляет его кровь до предела. Они кружат напротив друг друга, почти друг друга не видя. Только руки и шаги, рисунок движений и направление взглядов. Он сразу улавливает перемены… Девчонка в этот раз торопится перехватить инициативу и осыпает его дождем ударов, не давая уйти с линии боя или перевести блок в контрудар. Она больше не пытается мериться с ним силой, зная, что это бесполезно, и он сметает её как шелуху… «Она меня изучила! За всё это время!» — рычит и восхищается Тога. И снова рычит, уходя от очередной убийственной атаки —Сейрэн и не думает его жалеть, стремительно перемещаясь, так и норовя залезть в слепую зону и напасть исподтишка. В конце концов половинчатое зрение подводит его. Девчонка находит единственное слабое место в его обороне, и надо быть сумасшедшей, чтобы поднырнуть ему под руку и суицидальным кульбитом выбить меч, за секунду до того, как он обрушится на её нежную шею, перерубив артерии и раскрошив позвонки… Вот черт! Он оказывается на земле, а девчонка сидит сверху, зажав его в тиски своих изящных мускулистых бедер. В её лице столько победного сверкающего торжества, что Тога против воли закашливается смехом: — Это что, месть? Припомнила наш бой у Ичиу? Не дожидаясь ответа, стряхивает её с себя, выбирается из песка, со звериным желанием в этот раз уложить наглую молчунью на лопатки… И так продолжается с утра до вечера. И повторяется на следующий день. И на следующий… В перерывах, он учит её водить машину, чтобы хоть как-то развеяться. — Сбавь газ… Трогай… Плавнее, плавнее дави на педаль… Теперь скорость… — распоряжается он, поглядывая то на пустую дорогу, то на ловкую руку, дергающую по его команде рычаг. Надо отдать ей должное, Сейрэн учится быстрее любого малолетнего остолопа из Гильдии. Впитывает как губка и при этом, естественно, не донимает глупыми вопросами. Уже через пару дней её действия начинают опережать его слова, а еще через неделю он бесстыже дремлет на пассажирском сидении, накрыв шляпой лицо, или изучает местность в дребезжащее окошко, кое-как протертое тряпкой. А потом случается это… В какой-то из дней он случайно задремывает в машине после беспокойной ночи (он впервые прощался с Рэн, держа её маленькую невесомую голову у себя на коленях, почему-то в пустующем штабе Гильдии, и уже зная о её смерти, подбирал для неё самые нежные (на которые часто не решался в жизни), убаюкивающие слова) Время перекидывается за полдень. И окружная дорога пустует, свинцово серая как и небо, грязным полотнищем развешенное за окном. Автомобиль мягко плывет, урча мотором. Тога вырубается прямо над страницей путеводителя, где он взглядом распутывал клубок из рек, не имеющих в этой глухой местности названий. Всего на секунду тело сползает в душную мягкую невесомость и неожиданно… БАМ! Машина резко подпрыгивает вместе с газетами и пустыми пластиковыми бутылками, отчаянно визжат колеса, и Тога, вылетев из сна, видит огромные ели, которые, трясясь, со смертельной скоростью несутся прямо ему навстречу. — ТОРМОЗ! — срывает он глотку, хватая руль и выкручивая его железной рукой. Машина дергается и замирает всего за миг до столкновения. Двигатель разгневанно глохнет. Какое-то время они просто дышат. Дышат, слушая ветер и созерцая широко распахнутыми глазами сучки и наросты, и дорожки короедов, и солнечные ожоги на еловом стволе перед собой. Потом, с жестким скрипом сидений, Тога поворачивается к Сейрэн. — Угробить нас решила?! — выдыхает он изумленно, шаря взглядом по её лицу. — Вылезай, живо. Маленькие ладони бесчувственно соскальзывают с руля. Они выходят из машины, чтобы поменяться местами, и только тогда, заглотнув прохладный воздух и успокоившись, Тога начинает замечать хоть что-то, кроме своего негодования, своей бешено пульсирующей крови, вспененной адреналином. Например, её бледность. Ненормальную, даже по меркам вампира. Под тонкой кожей словно разом пересохли все вены и артерии, и она стала как голубоватый воск. Неужели, так испугалась, что врежемся? В отличие от Тога, для неё это пара минут регенерации. Неприятно, конечно, но не повод падать в обморок от страха. Да и не проберешь её такой ерундой, ему ли не знать. — Слушай, что случилось? — уже спокойнее реагирует он. И наконец, он доходит до того, что осматривается. Сначала замечает на другой стороне дороги дряхлый деревянный сарай, заросший паутиной ветвей. Потом сетку рабица, прозрачно протянувшуюся между деревьями и кустами. Красно-коричневые от ржавчины столбы. Какой-то мусор сваленный вдоль забора… Деревья растут здесь черт-знает как, часть из них сломана и повалена, и за буреломом не разглядеть очертания дома (или что это такое с башней и высокой крышей выдыхает в небо мохнатую струйку дыма?) Он никогда не был здесь. Девчонка, похоже, случайно свернула с привычного маршрута и судя по остекленевшему зачарованному взгляду, каким она смотрит сквозь деревья на дым, она-то как раз эти места узнает. Тога делает шаг вперед, наметанным глазом отмечая её реакцию. Сейрэн застывает. Нет, не просто стоит без движения и молчит, как обычно, а словно впадает в кататонический ступор — точь-в-точь зверь перед смертельной опасностью. — Знаешь это место? — вскользь интересуется Тога. И тут же забывает про свой вопрос, потому что к сетке с внутренней стороны подходят две девочки. Старшая и младшая. Блондинка и брюнетка. Смешные шапочки, похожие на шляпки грибов. Разноцветные свитера с длинными не по размеру рукавами, колготки в зацепках, яркая стоптанная обувь… и одинаковый у обеих бесцветный, стершийся взгляд. В их маленьких перепачканных руках… Забыв про Сейрэн, он подходит ближе, чтобы рассмотреть… какие-то ветки, перемотанные тряпками — самодельные куклы. Похоже, в поиске новых веток они и подошли к забору. Девочки с опаской и любопытством смотрят на них, две белые мордочки, расчерчены ромбиками решетки… — Вы тут живете? — пробует познакомиться с ними Тога, но лишь пугает их звуком своего голоса, видом своего израненного лица. Они шустро прячутся в деревьях, словно дикие кролики, прежде чем он пересекает узкую дорогу, и всё, что он успевает зачерпнуть цепким взглядом: самодельные соломенные крестики на куклах, и их кричащие, изуродованные лица, закрашенные чем-то красным. Чем-то очень похожим на кровь. *** Он садится за руль и с хмурой сосредоточенностью сворачивает обратно на знакомую трассу с острым чувством, что увозит на своем загривке след этого места — тяжелый, давящий, противный, как липкий пот на коже, отпечаток Зла. Он знает, что вернется. Его выкрученная на максимум интуиция мгновенно складывает в тревожный узор эти разрозненные кусочки — пустырь, довольно далеко от города + плохо одетые дети (на вид сироты) + стрёмные, как из фильма ужасов куклы + …Сейрэн, чуть не влепившаяся в ель. Он вернется, да. Но без девчонки. Поначалу кажется, что отослать её будет непросто. Она слишком упряма для того, кто решил поизображать раба. Поэтому вечером в своем номере он сочиняет для неё монструозный список покупок на двух тетрадных листах, половина наименований в нём— вещи, без которых он прекрасно обходился последние лет десять. Сейрэн не улавливает подвох и на следующее утро послушно уходит за покупками. Он терпеливо провожает её взглядом в окно — строгая собранная фигурка твердо пересекает мощеный двор и скрывается за домами. А следом, чтобы выдержать положенный промежуток, Тога с чувством и расстановкой выкуривает сигарету. Вспоминает вчерашний ужин. Пронзительное звяканье посуды в резиновой тишине пустого придорожного кафе. Да, он уже понял, что она не болтушка, и не то, что долго лезет за словами в карман… Этот карман и вовсе у неё зашит стальной ниткой на двойной шов… Но вчера… Если только можно уйти в себя ещё глубже. Исчезнуть ещё сильнее. Молчать ещё тише… Так явственно, так ощутимо не-существовать. Напугана. Тот, кто много раз отделял душу от тела, знает все проявления страха, и наглухо запереться в себе — одно из них. Так значит и у неё есть трещины в этой её сплошной, непробиваемой, толстенной, как чертов ядерный саркофаг, броне, и туда просачиваются кошмары? Тога это вовсе не устраивает. Он не собирается с этим жить и мириться, и оставлять на произвол. Никто не смеет пугать женщину, сумевшую уложить его на лопатки.