В тишине

Он отыскивает проход по разрозненным проплешинам в траве, которые раньше были единой дорогой. Минует забор из сетки-рабицы, пробирается сквозь жидкую полоску леса, ориентируясь на жёлтые просветы между стволами, заполненные стрекотом кузнечиков и запахом дыма. Он ожидает увидеть обычный дом. Какое-нибудь захолустье — осыпавшуюся от времени и влаги штукатурку, собачьи миски, доски, дряхлые половички, сваленные у крыльца. А может быть — детскую больницу или приют, примерно в таком же стиле. Но вместо этого… Но вместо этого над ним в ясном полуденном небе воспаряет огромная серая тень, похожая на летучую мышь с раскинутыми крыльями. Две высокие башни без стёкол, с чёрными ожогами от ударов молний. Великолепный вход — в каменных складках перспективного портала. И крест. Погнутая, почерневшая железка, приделанная к козырьку. Какое-то время он смотрит на всё это, как на хэллоуинскую экспозицию в парке развлечений, взглядом дорисовывая то жирного ворона на древнем когтистом уступе, то могильную ограду в отдалении… «Церковь?..» — до крайности удивляется он, останавливаясь перед тяжёлой двустворчатой дверью. «Какая связь может быть между церковью и Сейрэн?..» На этой мысли его сигарета заканчивается, и он неохотно стягивает шляпу и заходит внутрь храма. Ощущение такое, будто спускается в подпол: стены храма сочатся ледяными ручейками сквозняков и щурятся узкими глазами окон. Между рам — паутина и горстки засохших мух. От входа до алтаря, тускло поблёскивая лаком, тянутся ряды тяжёлых одинаковых лавочек. И темнота. Она разбросана повсюду: за каждой колонной, и в каждом проходе, и особенно много — за амвоном. А из украшений — всего одна роспись. Зато какая! Красочная, как ковёр с рынка, сцена Ада, накрывшая всю западную стену от угла до угла. — Да уж, это главное, про что нам стоит помнить, — с мрачным сарказмом замечает Ягари, рассматривая фреску. Он произносит это вслух, и эхо торжественно за ним повторяет — как, наверное, повторяет здешние проповеди по утрам, делая их ещё внушительнее. И вот тут неожиданно выясняется, что храм вовсе не пустует, как Тога показалось вначале. — Memento quia pulvis es! — вдруг отвечают ему из темноты. Зловещий, простуженный голос накидывается на него откуда-то сзади, словно желая напугать. Тога оглядывается и распознаёт среди теней человека в чёрной рясе, очень похожего на паука, который суетливо выскакивает на тебя, стоит случайно потревожить его паутинку. — Доброе утро, — невозмутимо здоровается он со священником. Тот недружелюбно смотрит на Тога в ответ. Вскарабкивается по нему придирчивым взглядом — от мысков тяжёлых армейских ботинок до чёрной повязки на глазу, которую Тога предусмотрительно намотал на себя ещё в машине. — Вы верующий? — вместо приветствия спрашивает священник подозрительно. — Нет, — спокойно отвечает Тога и опять возвращает своё внимание к росписи. — Я не по этой части… Но тут, кажется, изображена парочка моих знакомых. — Он, усмехаясь, указывает потухшим бычком на огромную нарисованную змею, в кольцах которой копошатся грешники, а над ними, как младшие падальщики, порхают твари поменьше — разноцветные, крылатые, с выступающими клыками. Один, пузатенький, с чванливой мордочкой и светлым пушком, уж очень напоминает ему Ичиу… Священник встречает его юмор неприязненным молчанием. — Здесь немного прихожан, я смотрю, — меняет тему Тога, наконец-то отрываясь от рисунка. «Пора подправить криво начатый разговор», — решает он. В конце концов, он здесь по делу. — Еле нашёл к вам дорогу. Всё поросло травой, — пытается он добавить участливости в свой низкий грубоватый голос. — Местные сюда часто не ходят? — Храм уже давно работает как приют, — вскидывает подбородок священник. Его ворчливая интонация ясно даёт понять: дружеской беседы не будет. — У нас здесь оборудованы кельи, и мы воспитываем несчастных детей. Богослужения проводим только для своих. Так что это частная территория, и я бы попросил вас… — Вот как. Приют, значит… — бормочет Тога, не обращая внимания на намёк убраться. Он ещё раз окидывает взглядом мрачное тусклое пространство. Ну хорошо, с приютом он угадал. Это было несложно: вчерашние девочки выглядели слишком неухоженно и бедно — уж на какую-никакую куклу даже у нищих родителей наскреблось бы мелочи в карманах… Интересно, чем приют мог так напугать Сейрэн? — Кажется, я вчера видел двух ваших воспитанниц. За забором, недалеко от окружной дороги… У них ещё были такие странные игрушки… — запинается он и, подыскивая подходящее слово, оглядывает скамейки: спинки и подлокотники, жирно блестящие от множества прикосновений… и случайно натыкается взглядом на кучку тряпья на одном из сидений. — Да вот, кажется! — Он подходит ближе и поднимает в воздух хлипкую конструкцию. Связанные, опутанные хитроумными узлами веточки жалко повисают у него в руках. Две кривые ножки, две ручки — с тремя сучками-пальцами — и большая тряпичная голова с нарисованными гуашью большими глазами и открытым ртом. А место, где должна быть шея, густо закрашено красным. — Жутковатая штука… Может быть, детям рано смотреть на такое? — обернувшись, он кивает на роспись. — Обычная самодельная кукла, — священник равнодушно пожимает плечами, даже не взглянув на игрушку. — А вам не кажется, что она кричит? — Тога тыкает пальцем в голову куклы. Прямо в жирно намалёванный чернилами круг, пониже глаз и петельки носа. — И у неё тут раны нарисованы, похоже... — Просто детское воображение. — Возможно, — соглашается Тога и осторожно укладывает куклу обратно на сиденье. — Ну так, на детей можно взглянуть?.. — как ни в чём не бывало интересуется он. А потом внимательно наблюдает за тем, как щёки священника резко меняют оттенок — с пудрово-белого на серый, как здешние кирпичи… отчего тонкие губы выделяются ярче… Почти кармин — сладострастный и жизнеутверждающий… Где-то Тога уже видел такое. — Зачем? — повышает старик голос. — Во-первых, они сейчас на занятиях! Во-вторых, мы не водим к ним посторонних! — А, ну конечно, — любезно соглашается Тога. — Действительно, как я не подумал, что у них занятия по воскресеньям… Он отворачивается, разглядывая в окна окрестности храма, надеясь уловить взглядом что-нибудь подозрительное, и почти физически ощущая негодование, упёршееся ему в спину. — Простите, вы от какой-то организации? — шипит священник, наконец справившись с гневом. — Я частный детектив, — тут же находится Тога и даже выуживает из нагрудного кармана старый потрёпанный бейдж — подделку, которую он смастерил ещё в Гильдии. — Пытаюсь узнать прошлое одной девушки. Её зовут Сейрэн, — аккуратно произносит он. — Возможно, она родилась в этих местах, но не может вспомнить некоторых событий из прошлого. У вас не было воспитанниц с таким именем? Он бросает на священника такой дотошный, такой пристальный, почти анатомирующий взгляд, что тот невольно отступает к колонне. — В первый раз слышу! — Вы уверены? — Имя довольно редкое. Я бы запомнил. Тихая лилия… Да. Слишком красиво для брошенных, бездомных детей, какие у нас тут содержатся, — жёстко отрезает священник. Тога внимательно изучает каждую складку, каждое пигментное пятнышко на моложавом лице… Да, его губы удивительно яркие — перезрелая вишня на бледной коже… И приходит к разочаровывающему выводу: «Старик, похоже, не врёт». — Ещё вопросы? Или всё-таки соблаговолите уйти с частной территории? — священник делает ещё одну попытку попрощаться. — Да… Простите, святой отец, сейчас уйду, — покладисто обещает Тога и запоздало принимает короткий и благочестивый вид. — Но сначала, может быть, позвольте взглянуть на регистрационные журналы? Он уверен, что услышит отказ. Вишнёво-карминовый рот уже складывается в необходимую позицию, но внезапно священник передумывает. Видимо, он решает, что так будет проще отделаться от надоедливого посетителя, или действительно полагает, что Тога подослала социальная служба. — Хорошо. Только быстро. Пройдёмте в мой кабинет. Они идут по узкому коридору к маленькой офисной двери, которая странно смотрится под старинными сводами. Внутри кабинет вполне соответствует образу бедного сиротского приюта: потрёпанная мебель бугрится от слоёв краски, куски линолеума закрывают дыры в полу, в углу — старинный радиатор, не спасающий от сквозняков. Единственное, что здесь кажется новым, — высокое, на вид кожаное кресло настоятеля и белый пушистый коврик под его столом. — Вы ведь давно уже здесь служите? — спрашивает Тога, рассматривая тусклые фотографии, вставленные между стёкол серванта: мужчины в чёрных рясах и чёрных пиджаках жмут друг другу руки; рядом — несколько кадров с богослужения, несколько — с видом монастыря, и только одна фотография с детьми: три девочки сидят под цветущим розовым кустом в нарядных платьях и держат в руках сверкающие новизной пирамидку и грузовик. Ни крестов на груди, ни затравленных взглядов. Тога не покидает чувство, что это фото из какого-то семейного журнала, которое поместили сюда, чтобы водить за нос попечительский совет. — Более сорока лет, с самого основания, — с ноткой высокомерия отвечает священник, копаясь в ящиках стола. — Какой у девушки возраст? — Около двадцати. — Значит, отсюда и… до сюда. — Он кидает на стол ветхую тетрадь и зажимает между пальцев несколько страниц. — Мы не берём детей младше четырёх лет. У нас нет возможности заниматься младенцами. И у нас нет никого старше двенадцати. Поэтому ищите в этом промежутке. Тога удивлённо пересчитывает пожелтевшие страницы: — Так мало? Священник усмехается. — А вы что думали? У нас маленький приют… Я же говорю, что помню всех. Но вы всё равно поищите, — ядовито подначивает он, усаживаясь в своё кресло и подвигая под нос толстый церковный толмуд. Тога молча сгорбливается над страницами. К его удаче имена детей при регистрации записывались полностью — иначе его шанс найти Сейрэн свёлся бы к нулю: кроме имени он ничего о ней не знает. Рядом с именами обозначался возраст и дата прибытия, а в соседней графе — дата отъезда. У всех без исключения эта последняя графа была заполнена. — Хм… Интересно, а почему у вас нет детей старше двенадцати? — вслух интересуется он. — Потому что мы хорошо их воспитываем. И они быстро находят свой дом, — отвечает священник, не замечая (или делая вид, что не замечает), как Тога тихонько пролистывает страницы вперёд, к свежим записям. Судя по ним, в приюте сейчас обитало около девяти детей, и все прибыли недавно. Он пытается запомнить имена, проговаривая их про себя… Потом возвращается назад, скользит взглядом по строчкам, то и дело промаргиваясь и проверяя пальцем, нет ли следов замазки. Ему не верится, что имени Сейрэн нет в списке. Он убеждён: вчера девчонка узнала это место… И испугалась. — Что ж, спасибо, что уделили время… Отец Куродзан, — через несколько перепроверок сдаётся Тога и протягивает журнал обратно. Имя священника он считал с обложки и так же старательно уложил в своей памяти. — Жаль, что ничем не смог помочь. Священник встаёт, чтобы проводить его к выходу. Они опять идут по белому коридору в полной тишине, и Тога в который раз удивляется отсутствию детских следов в этом каменном неуютном мирке — ни топота ног, ни голосов, ни закатившегося между колонн мяча или потерявшейся заколки. Не считая той, пропахшей землёй, куклы, больше похожей на черномагический атрибут. — Хотите увидеть детей — приходите в понедельник и с нужными документами, — как бы вскользь роняет Куродзан, закрывая за ним тяжёлую старинную дверь. Тога козыряет ему на прощание и больше не оборачивается до самой машины. Садясь за руль, поворачивает обратно в город. Встряхивает головой, чтобы скинуть со лба чёрный надоедливый платок, но через четверть часа снова стягивает его узелком на затылке, потому что решает наведаться в местный паб. Идея приходит к нему внезапно, когда он проезжает мимо старой постройки из серого камня, наполовину зашторенной плющом. Он мельком замечает возле неё несколько кованых столов с клетчатыми скатертями; с грязной бахромой на зонтиках играет ветер. Над самым входом — деревянная вывеска, и на ней потускневшие буквы: ПАБ. И всё. Никакого названия нет. Потому что в захолустных городках бывает только одно подобное заведение, так ведь? И все о нём знают. И все кости моются тут. Сплетни вырастают прямо за этими столиками. И посетители знают друг друга в лицо и, делая заказ, говорят: «Мне как обычно». Лучшее место, чтобы навести справки и заполнить пробелы в рассказе священника. Тога приоткрывает тяжёлую, как крышка бочки, дверь, и впервые надоедливая повязка на глазу приходится кстати. — Шестилетняя война? — спрашивает бармен, едва он делает заказ. Тога тут же охотно цепляется за эту ниточку: — Снайперских, — опережает он следующий вопрос и наклоняется, чтобы подцепить сигаретой огонёк, который бармен услужливо выдавил из своей зажигалки. — Пехота, — убрав зажигалку, бармен показывает свою мощную руку с синей татуировкой вокруг волосатых костяшек. — Я бы и без повязки догадался, что ты бывший военный, — добавляет он дружески. — Такое, знаешь, сразу видно. — Хороший у вас городок, — спешит Тога сменить тему, пока с него не потребовали подробностей. На самом деле всю шестилетнюю войну он не вылезал с заданий Гильдии, полируя брюхом городские подвалы и выуживая класс Е из всевозможных щелей. — Дыра, — усмехается бармен. — Но посмотреть всё же есть на что… Монастырь какой-то старый… Видел на въезде. Он выпускает дым между зубов и делает спокойный, вдумчивый глоток из кружки пива, которую заказал. Сквозь опущенные ресницы следит за барменом и его тряпкой, замершей на полпути между пивной кегой и ведёрком со льдом. — Ну да, только он не работает, — отвечает тот вроде бы спокойно. — Там приют для детей. — И то дело, — одобрительно кивает Тога. — Здесь у вас природа, воздух. Детям лучше. Он окутывается горьким сигаретным дымком и, изображая опьянение, слегка сползает на стуле. Незаметно осматривает паб — хоть сейчас полдень, посетители есть, размазаны тонким слоем по плохо освещённым углам. В основном женщины — желтолицые и неопрятные, с причёсками, вышедшими из моды сорок лет назад. Они смотрят на Тога с холодным любопытством, и по их переглядываниям и полуразвёрнутым позам он понимает, что они как-то связаны друг с другом. Так и есть: между столов мелькает бутылка, передаваемая из рук в руки. Местный кружок анонимных алкоголиков, — догадывается Тога. Пока их мужья рубят лес без выходных, а дети прогуливают воскресную школу, пробуя амфетамины, жёны заливают вином свои неудавшиеся жизни и анестезируют синяки. Но сейчас они молчат. Бармен тоже молчит, раскачиваясь с носков на пятки. — У нас в городе случай один был, вот с таким же — с детским приютом, — снизив голос до вихляющего шепотка, начинает импровизировать Тога. Дамочки за его спиной прекращают звенеть бутылкой, кто-то со скрипом облокачивается на столешницу, чтобы лучше слышать. — Его содержали сёстры-монахини… Маги… маги… — он громко пощёлкал пальцами в воздухе. — Как их там… — Магдалины, — подсказывают сзади. Он оборачивается, чтобы перехватить горящий взгляд брюнетки за дальним столиком — единственное привлекательное лицо среди увядших, раздутых алкоголем щёк. Она улыбается так широко, что ему мерещится треск кожи по углам её перезрелого сливового рта. — Точно! Из их монастыря… — улыбается Тога в ответ. — Так там такое обнаружили… — он качает головой и прерывается, чтобы внимательно рассмотреть завихрения пены в своём стакане. Пауза слегка подогревает всеобщее любопытство. — Так что ж там было-то? — не выдерживает бармен. — Двадцать детских тел в резервуаре для отходов. Замученных голодом и плохим обращением. Тога произносит это твёрдо и спокойно, глядя ему в глаза. Случай почти реальный — не считая того, что причиной смерти детей была всего лишь одна монашка, превращённая в вампира. Он всегда ходил по чёрной стороне жизни; ему не нужно сильно напрягаться, чтобы сочинить парочку жутких историй. Он допивает своё пиво, и звук глотков кажется оглушительным в образовавшейся тишине. Женщины сидят, обхватив себя руками и опустив головы, их кружки пустеют с удвоенной быстротой. — А у нас тут может и похлеще чего творится! — неожиданно вовлекается в разговор бородатый мужик, когда кажется, что всеобщее уныние переходит в пьяную дремоту. Он запальчиво буравит Тога своими глазками из угла. — Да ладно тебе, Рю, — шлёпает его по руке соседка — средних лет женщина в домашнем халате. Бармен нервозно хмыкает. Он смотрит на парочку как-то странно. Многозначительно. Или Тога это мерещится? — Тоже убийства? — он движением пальца просит себе ещё стакан пива, чтобы занять бармена делом. И, додумав, дополняет свой заказ холодным рулетом, потому что хмель и в самом деле стал к нему подбираться, а сейчас самое время быть начеку. — Да нет, там что-то более странное… Женщина отлепляется от стула и вяло, виляя бёдрами, направляется к Тога. На ходу она запахивает свой цветастый халат, и Тога надеется, что забудет то серое тестяное нечто, что успело мелькнуть в его прорези. — Например, говорят, там нет ни одного взрослого и больного ребёнка. Всех якобы усыновляют. Но каждый раз, как кто-то из деревни пытается усыновить детей, монахи им отказывают. Она присаживается рядом и как бы невзначай подталкивает к нему свою пустую кружку. Тога любезно предлагает ей повторить за свой счёт. — Вот как, — заинтересованно кивает он, улыбаясь женщине. — Да-да, — бодро подхватывает другая — та самая брюнетка со сливовым ртом. Она тоже подсаживается к Тога и накрашенным мизинчиком придвигает свой стакан поближе. — Как ни пройдёшь мимо их ограды — всё время новые лица. Мы все тут думаем: мафия. Распродают детей нелегально, увозят в другие страны или ещё что похуже. Тога просит бармена налить и ей. Столбы пены с шипением переваливают через обводки. Женщины довольно облизываются, а локоть брюнетки каким-то образом оказывается у Тога на плече. — Да не мафия, вам говорю, а секта. Вы что, телевизор не смотрели? Проводят там над ними свои нечестивые ритуалы, — разводит пальцами бородач. — Да не смейтесь вы… Нет, ну скажите, что вру… скажите, что каждый месяц, в любую погоду, вокруг монастыря не сгущается этот странный туман. Нигде в округе такого тумана не бывает. Густой, как молоко, и кажется, что все звуки исчезают… Говорят, дети сами выходят из ворот монастыря, как заворожённые, и идут к тому, кто… или что за ними приходит… Ну, в этом тумане. Никто не видел, кто именно, но следы… всегда остаются следы. Крупные, нечеловеческие… — Нечеловеческие? — как эхо повторяет Тога, кривя лицо в гримасе удивления, хотя сам думает, что разговор свернул к пересказыванию городских легенд. — Да, да. Ты не первый, кто так реагирует, парень. Все думают, что это байки, пока сами не увидят… или не услышат. Поговаривают, что те, кто приближался к монастырю во время тумана, слышали шаги за спиной. Тяжёлые, скрипящие, как если бы кто-то, знаешь, шёл в этаких резиновых сапогах по гравию. Знаешь так: хрясть, хрясть, хрясть. Но когда оборачивались — никого. Брюнетка запальчиво хохочет. Выгибает шею со следом от верёвки поперёк горлового хряща. — И ты, скажи, слышал! — Слышал! Вот тебе крест! — Не богохульствуй, старый! — ощеривается на него женщина в халате. — Когда месяц назад у меня двадцатку в долг брал, тоже божился, нехристь. И где ж она? — Вернул я её! Ещё неделю назад — твоему балбесу! Я ж не виноват, что он её слямзнул! — Сам ты её слямзнул! И два хомута с фермы Шиндо! Своими глазами видела, как ты в прошлый понедельник их под забором протаскивал, собака! — Да что ты, дура, несёшь? Небось бухала все выходные, и тебе приснилось! Дальше разгорается горячий добрососедский спор — такой же привычный и ритуальный, как сами эти посиделки, и общая бутылка на них, и общее после них похмелье. Тога плавно выскальзывает из-под локтя брюнетки — ему здесь больше нечего делать, но уйти мешает чьё-то настойчивое прикосновение. Тога думает, что это женщина, но это оказывается бармен. — Слушай, не твоё это всё дело, — шепчет он, наклоняясь ближе, якобы чтобы подровнять стопки салфеток на подносе. — Если хочешь жить спокойно, лучше держись подальше от монастыря. Ты же детектив, да? — Он улыбнулся в ответ на удивлённый взгляд Ягари. — Я ещё в разведке успел поднатореть… Бывали здесь детективы, искали детей. То одного, то другого. Исчезли они ещё быстрее и тише, чем объекты их поиска. Мой тебе совет: держись подальше, дружище! Он вежливо улыбается бармену и обещает держать ухо востро. Расплачивается и идёт к выходу, делая вид, что не слышит обиженного оклика брюнетки. Когда оказывается на улице, не сразу садится за руль — сначала наворачивает несколько петель вокруг паба. Ему нужно выветрить хмель, а заодно собраться с мыслями, сложить в голове все эти разрозненные кусочки. Не считая слов бармена, всё выглядит не так уж зловеще. Отец, как его там, Куродзан, в целом кажется просто неприятным типом. Таких полно. Россказни постояльцев бара напоминают обычные развлечения маленького городка, где нечего посмотреть и нечего обсудить, а старый полуразвалившийся монастырь — отличный повод для парочки историй к пиву. Что ж, остаются исчезнувшие детективы, дети и реакция Сейрэн. В последнем он не может быть уверен: кто знает, что творится в её голове? Ну а дети… Детей можно попробовать опросить прямо сейчас… Он идёт на рыночную площадь — серую и унылую, словно вечно облитую осенним дождём, — и покупает на последние деньги куклу. Самую броскую, самую пышную, оборчатую и кружавчатую, в красном платье. Красотку Сью — как написано на ценнике. Он ничего не смыслит в куклах: в их щёчках, причёсках и форме рукавов, — но уверен, что подарок понравится. В любом случае он лучше груды веток, пропахших землёй и затхлостью. Кошелёк, который и так почти не прощупывается в заднем кармане, теперь становится таким тонким, что скоро им можно будет побриться. «Пора всерьёз подумать о деньгах», — угрюмо решает Тога, пересекая площадь и размахивая куклой на ходу. Он решает, что будет ждать их у забора, наматывая круги по окружной дороге, столько часов, сколько потребуется. Но ему везёт так, что адреналин подскакивает в крови. Проезжая мимо знакомого места, он опять видит двух девочек… (тех самых — смешные шляпки, колготки в зацепках, взгляды, потухшие, словно вывернутые наизнанку…) И начинает чувствовать себя человеком, который пытается не разлить воду из переполненных ладоней, одновременно балансируя на льду… Он несколько раз поправляет повязку, стягивая и без того каменный узел на затылке. Пытается прикрыть самую радужную, самую очаровательную часть своего лица то волосами, то шляпой… Наконец замечает свою трёхдневную щетину в зеркале заднего вида и бросает прихорашиваться… Он в любом случае напугает их, как и в прошлый раз. Поэтому припарковывается дальше нужного места. И идёт теперь к забору с другой стороны. Перемахивает через него легко и бесшумно, найдя мыском берца нужный штырь в опорном столбе. Растворяется в лесу, подчиняя своё дыхание ветру в листьях, а свои движения делая мягкими, как напитанная дождём земля. Держится у края дороги, вслушиваясь в окружающие звуки: ветки, птицы, столбы электропередач… Но не слышит ни детских голосов, ни смеха. Они молчат. Играют молча. «Это место отнимает голоса, Сейрэн?» Шляпки возникают перед ним внезапно: яркие цвета просачиваются между тёмными стволами, и Тога замедляет шаг, становясь ещё легче, ещё невесомее. Достаёт куклу из внутреннего кармана и держит её перед собой, как оберег. Они должны заметить её, а не его. Таков план. Впрочем, он не уверен в его успехе. Его представления о детях весьма смутные. А ощущение, что сам он больше похож на машину для убийств, чем на доброго волшебника, — весьма чёткое. И всё же воду нельзя разлить… Он подходит ещё ближе, так близко, что видит малиновые следы фукорцина за ухом у одной и бумажное колечко, скрученное из конфетного фантика, на руке у другой. Он видит оторванные пуговицы и грязные следы возле карманов на их одежде. Они же не замечают его до последнего, занятые своим странным собирательством — ровные веточки, не тронутые гнилью, да яркий мусор, долетающий сюда с дороги… Ему приходится найти и раздавить ботинком сухой сук, чтобы громкий треск наконец заставил их поднять головы… А потом — быстро отступить на три, пять, семь шагов назад, подняв ладони в сдающемся жесте. — Я… принёс куклу… — самое правильное начало из возможных. Но до этого он усадил красотку Сью в мягкий мох перед собой, не успев, правда, пригладить ей как следует волосы и расправить рукава… Он ждал провала. Токсично-красное, липнущее к пальцам, стопроцентно синтетическое платье переливалось среди зелени, как нарядный мухомор. Он уже посчитал, что трюк не сработал, и они сейчас убегут… Но детское зрение работало иначе — они заметили куклу с зоркостью орлов. Маленькие звёздочки, рассыпанные по её подолу, пластиковую корону на голове, туфельку, слетевшую с ноги на опавший листочек… Красотка Сью обладала силой притяжения Земли — не меньше. Она действительно затмила Тога и заставила девочек забыть об осторожности. — Это что… нам? — страшась внезапно свалившегося счастья, они приблизились к игрушке и несколько секунд не решались её потрогать. — Да. Тога медленно опускается на корточки, чтобы быть с ними вровень. Какое-то время он молчит и не двигается — он даёт им время как следует пропитаться чарами Сью: погладить её волосы, вернуть туфельку на место, прикоснуться к платью. Чутьё подсказывает ему правильный момент, когда подать голос, и ещё оно подсказывает: говорить нужно только правду. — У меня есть подруга, — медленно и мягко начинает он, пытаясь не спугнуть боязливое движение пальчиков по мягкой лайкре. — Она очень смелая и хорошая… хотя и странная немного… Он смотрит на куклу и неосознанно добавляет: — Ещё она красивая. «…Красивая?» — Она твоя жена? — первое неуверенное любопытство. Одна из девочек — светленькая — слегка поворачивает голову и украдкой смотрит на него сквозь завесу волос. — Друг, — поправляет Тога, радуясь, что завладел её вниманием. — Она мне очень часто помогала, и я многим ей обязан. Какое-то время он молчит, осознавая, что впереди — самая сложная часть. — Кое-что причиняет ей боль, — осторожно добавляет Тога, фиксируя едва заметный сбой в движениях детей. — Но она не хочет мне ничего рассказывать. А я так хотел бы ей помочь. Ещё одна пауза. Чёрт, это сложнее, чем раскалывать преступников и забалтывать шпионов! — Как мне узнать, что она скрывает? — просит он совета. Светленькая девочка смотрит на него уже в открытую. Глаза всё такие же настороженные и завешены чёлкой, но в них мелькает участие. — Просто спроси её — и всё! — бесхитростно предлагает она. — И скажи «пожалуйста»! — важно добавляет вторая, не отрываясь от куклы. — Хорошо. — Он тяжело выдыхает и тут же снова набирает полную грудь воздуха. — Тогда, пожалуйста, расскажите мне, что это за место. Моя подруга жила здесь — и с тех пор… Девочки отшатываются так внезапно, словно он на них замахнулся. Испуганно роняют игрушку на землю и быстро отступают к кустам. — Постойте, — окликает их Тога, невольно срываясь с места и пугая их ещё сильнее. — Я не хочу вам навредить! Только узнать про свою подругу! Девочки замирают в нерешительности: бежать или нет? Смотрят на него исподлобья. Свет, исходивший от них при виде куклы, гаснет, перебиваясь бледностью. — Вам нельзя рассказывать? — помогает Тога, с трудом заставляя себя оставаться на месте и держать голос. Они переглядываются и неуверенно кивают головами. — Святой отец строгий? Испуганно смотрят на него, но молчат. — Он вас обижает? Нет, нет, не бойтесь… — Нам нельзя говорить плохо, — начинает хныкать светленькая. — Пожалуйста! Иначе он увидит! — Кто увидит? — Бог. — Бог? — Он вскидывает брови. И чувствует, как медленно начинает разрастаться холодный гнев внутри. — Бог не может рассердиться на таких маленьких девочек, как вы. Если только это нормальный бог… — добавляет он мрачно, обернувшись на крышу храма, чернеющую за спиной. — Нам пора идти! — жалобно просится другая. — Нам нельзя здесь долго. И куклу взять нельзя. Уголки её рта печально сползают к подбородку, но испуганные глаза остаются сухими. — Кукол бог тоже не одобряет? — Тога запоздало осознаёт, что растерял всю мягкость в голосе. Ему вспоминается белый коврик под столом священника; он представляет, как его костлявые пятки сладострастно зарываются в мягчайший ворс — в то время как двум маленьким девочкам запрещено играть в кукол. Он беспомощно оглядывается вокруг в поисках подсказки. Какие быстрые аргументы можно найти против Бога? — А мы её спрячем, — сдаётся он, подхватывая красотку Сью и усаживая её под корень поваленного дерева. Придётся играть в долгую: сейчас он только напугает их ещё сильнее. Сверху прикрывает золотые кудряшки охапкой листвы. Искоса поглядывает на замерших девчонок, замечает, что у светленькой под задравшейся рубашкой — большая, уже выцветшая гематома с явными следами пальцев… — Вот так. И никто ничего не узнает, — цедит он сквозь зубы. Лица девочек опять немного светлеют. — Я вернусь ещё, — обещает Тога. — Принесу ещё игрушек. Вы будете гулять здесь? — торопливо упрашивает он, наблюдая за их попытками плавно увеличить дистанцию и спрятаться в лесу. Они не отвечают, но, кажется, всё же улыбаются на прощание. А ещё Тога видит забытую на куче мусора куклу из веток. И, действуя на интуиции, запихивает её к себе в карман.

***

Он долго не решается идти назад. А когда решается, ощущает, что каждый его усталый шаг к машине — это гнусное предательство. Да, это чужие дети. Чужие судьбы. Но у него есть пушка в кармане и представление о том, как можно быстро вправить святому отцу мозги. Может быть, он и не исчадие ада, как рассказывали в баре, а обычный домашний тиран, но это не значит, что он, Тога, имеет право проходить мимо. Есть обязательства сильных перед слабыми. Так его воспитали. В четвёртый раз за день он садится за руль, чувствуя отупляющую усталость. Солнце выглянуло перед самым закатом, и он опустил солнцезащитный козырёк. Из-под него вылетела страница с рисунками дорожных знаков — совсем недавно он учил Сейрэн правилам дорожного движения. Подняв листок, Тога задумался о девчонке. Что ждёт его по возвращении домой? Догадается ли она, где он пропадал весь день? И что всё же её так напугало? Он уверен, что дело в монастыре, но святой отец не врал: имени Сейрэн он никогда не слышал. Но у Сейрэн могло быть другое имя. «Тихая лилия — слишком красиво для брошенных, бездомных детей». Да, такое вполне вероятно. Но что-то здесь есть и ещё. Идей пока никаких. «Разберёмся со священником и детективами, если те и правда существовали, — может быть, что-то прояснится», — думает он по пути к гостинице. Кукла лежит рядом с ним на соседнем сиденье, нелепо раскинув свои деревянные ручки, и смотрит в потолок чёрными пятнами глаз. На ней настоящий крестик из дерева и платье из куска цветной материи, а на груди надпись: «Юми». Она неприятно пахнет, и всё, что в ней есть красивого, — это пучок красно-рыжих волос, собранный в хвостик и пришитый к голове… Видимо, часть от какой-то другой куклы… Может быть, кто-то выбросил поломанную игрушку из машины, и она угодила к девочкам под забор. «Даже в кукол играть старый мудак им запретил», — рычит Тога сквозь зубы, и гнев вновь поднимается у него внутри. Он даже не замечает, как за окном вырастает город, и едва не пропускает светофор. Останавливается, нетерпеливо постукивая пальцами по старой обшивке фордика. Пешеходы мелькают перед глазами; по странной инерции он теперь цепляется взглядом за детские фигурки, хотя никогда раньше не обращал на них внимания. Вот одна из девочек вприпрыжку пересекает дорогу, держась за руку немолодой матери. Её короткие медные волосы облизывает солнце — отчего они кажутся почти красными и ярко, звонко переливаются. Да уж, красивее, чем пропахшая пластиком лайкра на голове красотки Сью… Красиво, прямо как… Тога замирает. На мгновение яркий — в дрожащих дождевых каплях, прошитый закатными лучами — мир за автомобильным окном начинает ссыпаться. Медленно, словно мышцы шеи сопротивляются, он поворачивается к кукле. Она всё так же бесшумно кричит своим нарисованным ртом. Хвостик волос торчит из головы ярко-красным фонтаном… Он трогает его, не веря своей догадке, наматывает на пальцы, перебирает пряди — и наконец отрывает от тряпичной головы. Нежный послушный шёлк рассыпается по сиденью, играя множеством оттенков на свету. Такое богатство красотке Сью даже и не снилось. …Так волосы настоящие? Он смотрит на куклу, на её настоящий крест, на её платье, которое оказывается распоротым рукавом настоящего платья. «В тебе слишком много настоящего, Юми», — думает он и осторожно касается пальцами тряпичного лица. Проводит по плоским глазам и съехавшему на бок рту… Сквозь мягкое прощупывается твёрдое… рельефное, сложное, тонкостенное и хрупкое… оно трескается под пальцами, как старые кости… — Чёрт! — выругивается Тога, одёргивая руку, потому что в этот момент кто-то барабанит кулаком в его стекло. Яростные гудки вдруг врезаются в его виски и таранят барабанные перепонки. Давно горит зелёный, и очередь из машин ждёт, когда он очнётся и надавит уже газ. Махнув рассерженному водителю за окном, он жмёт на газ и, проехав десяток метров, съезжает на обочину. Вспотевшей рукой крутит ручку стеклоподъёмника — опустить стекло, — а потом щёлкнуть зажигалкой под одним волоском… В воздухе разносится едкий запах палёного белка. Волосы настоящие. Это детская игра такая… или нет? Волосы могли принадлежать одной из сироток: отрезала косичку, чтобы украсить куклу?.. Он раздирает нитки на тряпичной голове и выворачивает на своё сиденье маленькие тайны Юми. Стеклянный шарик — абсолютно круглый и гладкий. Бумажное колечко, сделанное из фантика от жвачки. Сложенную вчетверо фотографию (на ней — маленькая девочка с огненно-красными волосами, в цветастом платье, рукав от которого тоже здесь — намотан на куклу). Череп котёнка — настоящий и почти чистый. Небольшой гранитный камешек. Католическую молитву, написанную на тетрадном листе. Сначала он берёт в руки черепок, пытаясь рассмотреть его сквозь наросты плесени и парши, находит трещинку на лобовой части. Потом — фотографию, гадая, живёт ли эта девочка в монастыре сейчас. Молитву на листочке зачитывает последней: «Вечный покой даруй, Господи, рабе Твоей Маюми, и свет вечный да воссияет ей, да упокоится с миром. Аминь». Маюми — это Юми? И девочка на фото — она же? Кажется, похожее имя было в списках, среди уже покинувших приют детей. Но он может ошибаться. Имен было слишком много, и он не смог как следует запомнить все. «И что значат все эти предметы, собранные вместе? Чей-то тайник?» — размышляет он и никак не может отделаться от самой очевидной мысли, что это своеобразный памятник по умершей. Может, дети считают умершим всех, кто покидает стены приюта? Или отец Куродзан запугивает их страшилками? Ладно, думает он. Завтра пойдём по второму кругу. Можно поиграть в сознательного гражданина и обратиться в полицию: может быть, их заинтересуют игрушки с черепами и синяки? Не стоит ему самому нарываться на неприятности и вершить суд над обычными ублюдками без клыков. Его и так ищет Гильдия и Король вампиров — только человеческих блюстителей порядка не доставало. Он наконец доезжает до гостиницы. Кое-как приведя голову куклы в порядок, поднимается к себе, не совсем представляя, как его встретят. Хотя, скорее всего, привычной тишиной. Но когда заходит в свой номер, Сейрэн в нём нет, а сложенные у порога пакеты стоят неразобранными. В смутной тревоге он врывается в её спальню без стука — и здесь никого. Какое-то время — час, два, три — он её ждёт, слабо на что-то надеясь. Когда за окном становится совсем темно, он, вдруг понимая, что до сих пор не снял плащ, выходит на улицу. Сейрэн никогда не уходила без спроса. Похоже, его план — провернуть всё тайком — провалился: сумасбродная девчонка пошла его искать. И, скорее всего, она догадалась где.