Excusez moi

В тот момент меня пронзило желание умереть в ту же секунду. Умереть, лишь бы не видеть его лица, наполненного исступленным отчаянием. Я догнал его возле автомобильной двери и схватил за плечо. — Лестат, я виноват. Я безумно виноват в том, что с тобой произошло! Я прошу тебя, нет, умоляю! Прости меня. Прости. Позволь мне все исправить. Если хочешь отомстить — я не буду сопротивляться. Хочешь ударить? Ударь. Избей так, чтобы я не смог подняться. Выплесни всю злость и всю боль. Я действительно невыносимый эгоист, которому нужно внимание и вечное состояние страдания. Так отомсти мне! Причини мне боль, какую я сделал тебе! Давай! Он повернулся ко мне, и я отступил на несколько шагов — такой тяжёлый у него был взгляд. Лестат несколько минут в упор смотрел на меня, потом покачал головой и сел в машину. Я остался стоять на дороге, пока он не проронил сухо: — Садись. Я сел рядом. Комок в горле мешал сказать хоть что-то. Я повернулся к нему и увидел, как дрожат его руки на руле. И тут меня как прорвало: — Почему ты такой?! Почему ты не пользуешься правом, которое у тебя есть?! Ведь я заслуживаю твоей кары, Лестат! Ты не должен носить всё в себе! Позволь мне нести это бремя с тобой! В этот момент он повернулся ко мне и бесконечно усталым голосом произнёс: — Заткнись, ладно? Я застыл. Меня пугала его реакция, к которой я оказался не готов. Я не понимал, почему он так себя ведёт, почему ничего не говорит. Почему не воспользуется тем, что я сам добровольно отдался ему в руки? Ведь я действительно не собирался сопротивляться, приди ему в голову, ну, не знаю, например, избить меня. Я был готов терпеть моральное унижение, холодность, только не вот эту вот бессильную усталость. Я не был готов смириться с тем, что Лестат больше не хочет за меня бороться. Вот что пугало меня на самом деле. Больше всего на свете я боялся, что стану ему ненужным. Дома Лестат молча отправился в свою комнату и не вышел до самого рассвета. Я стоял перед дверью его спальни, и вдруг отчаянная мысль пронеслась у меня в голове — а что, если покончить со всем этим? Если действительно дать ему свободу, которую он заслуживает?! Ведь Лестат нуждается в любви. Так пусть эту любовь даст тот, кто может отдать себя всего, без остатка. Я прислонился лбом к двери на несколько секунд, а потом бегом спустился по лестнице. Привлекать к себе внимание я не хотел. Осталось лишь осуществить своё решение. Так будет лучше. Сонное оцепление начало постепенно охватывать моё тело, когда я вышел из дома на улицу и зашагал как можно дальше отсюда. Солнце ещё не показалось, вокруг меня ещё стояла ночь, но рассвет близился. Он должен был наступить совсем скоро. Наконец первая яркая вспышка боли на мгновение ослепила меня, но я все ещё продолжал идти, надеясь оказаться там, где не смогу найти себе убежище. Вторая волна захватила меня прямо на дороге — я сжался и рухнул на колени. Казалось, сквозь тело пропустили электрический ток. От третьей я сдавленно закричал. А через несколько секунд от боли уже ничего не чувствовал.

***

Боль чувствовалась в каждой клеточке моего тела. Я слабо пошевелился и застонал. Потом открыл глаза и несколько минут не мог понять, где нахожусь — вокруг меня была полная темнота. Но вскоре где-то рядом заскрипела дверь, и яркий луч света осветил… подвал?! От слабости я ещё не мог хорошо разглядеть появившуюся на пороге фигуру, и лишь интуитивно потянул к ней руки. — Я только… Но в этот миг фигура бросилась ко мне, и сильные руки схватили меня за горло. — Конечно! — прошипел мне на ухо Лестат с такой злобой, ⎌что я вздрогнул, — мой дорогой Луи, я и не сомневался! От неожиданной хватки я инстинктивно обхватил обожженными руками его запястье и попытался оторвать его пальцы от собственной шеи. — Лестат, — прохрипел я, — что ты… Но он не дал мне договорить, чуть приподнял, а затем со всего размаху швырнул в сторону, словно ненужную вещь. Я рухнул на пыльный пол и застонал, но не сопротивлялся. Кашель с хрипом вырвался из моей груди. — Мой любимый, дорогой, родной Луи! Как же могло быть иначе! — Лестат схватил меня за руку и вывернул так, что я закричал. Однако он не дал мне ни секунды на попытку освободиться, и грубо толкнул меня в сторону. — Я так рад, что наконец-то все стало ясно! Да, мой дорогой. Теперь все наконец встало на свои места! Его цепкие пальцы вцепились мне в плечи, а потом я почувствовал, что Лестат поднимает меня и куда-то тащит. Я безвольной тряпкой повис у него в руках и такой же бесформенной кучей упал на подкладку высокого свинцового гроба. Лестат не дал мне возможности приподняться — он схватил меня за руки и с силой вжал меня обратно в гроб. — Теперь я могу доставить тебе столько страданий, сколько ты заслуживаешь, mon cheri! Ты ведь хотел этого?! Правда? Я не могу не исполнить твоё желание! — с этими словами он резко выпрямился и захлопнул крышку. Послышались поворачиваемые рычаги — это Лестат закрывал гроб, словно тюрьму. Я остался в совершенной темноте, слыша только бешеный стук собственного сердца. Несколько минут мне казалось, ⎌что Лестат все же откроет крышку, но время шло, а снаружи больше не раздавалось никаких звуков. Я остался закрытым, как почти полтора века назад в Театре Вампиров. От этого чувства у меня перехватило дыхание, и я замер, вытянувшись в струнку и чувствуя, как организм пытается восполнить силы. Так прошла первая ночь. Лестат не появлялся. Я не слышал ничего, ни звука, ни шороха. Единственное, ⎌что у меня оставалось — это время. Я не знал, что задумал Лестат, он всегда был непредсказуемым. Но кроме боли, я чувствовал что-то вроде облегчения. Значит, ему было не все равно. Значит, он смог выпустить хоть часть той боли, с которой жил по моей вине. И ведь он снова спас мне жизнь. И я решил, ⎌что даже если Лестат не собирался выпустить меня, то я заслуживал все, что он уготовил для меня. Ведь я сам дал ему право делать со мной все, что он считал нужным. Винить Лестата в этом было глупо. Но все же, где-то глубоко-глубоко погруженный под ворохом воспоминаний и обрывочных чувств, меня мучил страх. Ту ночь я буду помнить всегда. Ночь, когда погибла Клодия. А я, похороненный заживо, слышал её крики и мольбы о помощи. Слышали как она звала меня. Слышал крик Мадлен. А потом все стихло. Я боялся не боли, нет. Страшило меня мучительное существование быть вечно замурованным под толстым слоем земли, оставленный не умирать, а мучаться вечно, терзаться воспоминаниями, слышать крики всех своих жертв, и ждать, ждать, ждать… Тогда меня спас Арман. Но сейчас меня точно никто не спасёт. Поскольку это была не казнь, а наказание. Лестат был тюремщиком и спасителем в одном лице. Он мог поступать так, как считал нужным. Я был его созданием. Я заслуживал всего, чему он сочтёт подвергнуть меня. А значит, я должен был вытерпеть всё. Голод постепенно усиливался. Я засыпал и снова просыпался, только так я мог считать проведённые в своей тюрьме дни. Я не слышал Лестата. Лестат не приходил. А я лежал, не в силах даже пошевелиться, и лишь слегка растянул потрескавшиеся губы в жалкое подобие улыбки. Но она была совершенно искренней. Страдания… О да, Лестат, ты был прав, как всегда. Страдания — мой конёк. Если я не сбился со счета, то прошла уже неделя. Если вдруг я оказался бы в это время на свободе, боюсь, что вокруг меня тут же оказалась бы гора трупов — так силён был мой голод. Терзаемый жутчайшими муками, я наслаждался ощущением очищения собственной души. Такой твари, как я, ненасытной, кровожадной, эгоистичной — место было именно здесь. — Да, Лестат… Ты был прав, — прохрипел я еле слышно, когда ненадолго пришёл в себе на исходе десятого дня заточения. Одиночество не страшило меня ровно до того момента, пока я не ощутил безысходность. Лестат мог не приходить не потому, что не хотел, а потому, ⎌что мог уехать. И оставить меня здесь навсегда. К мучительному голоду присоединилась паника. Как змея, она начала поднимать голову и заставлять меня метаться в узких стенах. Сначала я пытался успокоиться, но становилось только хуже. Теперь меня не спасал сон, единственная моя надежда. И вот тогда я ощутил настоящий ужас. Я попытался позвать Лестата. Я кричал, бился запертую крышку, но все было без толку. От отчаяния я даже пытался ногтями сдирать подкладку, но ничего не получалось. Я действительно был абсолютно один. О, что это была за мука! Я снова кричал. Кричал, пока из моей груди не начал вырываться хрип, потом сел голос. Больше я не мог выдавить из себя ни звука. Лишь слабым, еле слышным шелестением мне удалось произнести пару-тройку слов. И вот тогда я окончательно понял, что это конец. — Лестат… Прости меня когда-нибудь... Если сможешь.