Kiss or Kill

Биение твоего сердца гулом раздается в моем сознании. Почему ты так наивен? Я испорчу твою жизнь, а ты хочешь знать правду. Ты должен бояться меня, я причиню тебе боль, я знаю. Ты думаешь, что у меня все под контролем… … а я тону в омуте твоих глаз. Ты стоишь на краю обрыва, а я уже на дне. Не пытайся меня излечить. Я повержен, мои демоны погубили меня. И я прошу тебя только об одном: Не дай им погубить тебя.

То, что утро начинается с чашки горячего чая, — это верно подмечено, конечно. Даня сам убедился в этом, только вот данный факт не вызвал бурю положительных эмоций, потому что горячий чай на домашних штанах не есть хорошо, так скажем. Ну а теперь по порядку. Даже несмотря на то, что сегодня воскресенье, Даня встал довольно рано, когда все четверо родителей и дед еще мирно спали. У парня привычка пробуждаться не позже девяти утра, поэтому, решив никого не беспокоить, Даня поплелся на кухню, заварил себе зеленый чай и вернулся в комнату, чтобы там спокойно читать и дожидаться остальных членов их большой семьи. Даня и раньше так делал сто раз, и обнаружение кого-либо в своей комнате не входило в его планы, поэтому, хорошенько испугавшись и выругавшись, Даня вылил содержимое своей чашки с ослом себе на штаны. Не кто иной, как Ваня, полулежа расположился на его кровати с таким покерфейсом, будто в этой ситуации нет ничего особенного. И вот сейчас Даня стоит, как ебаный придурок, с пустой чашкой в руке и смотрит на своего названого брата, безразличное выражение лица которого еще больше ставит в тупик. У Вани спутанные после сна волосы и немного помятая черная футболка с принтом, и это могло бы показаться милым, если бы он не сидел на чужой постели с наглым видом, словно это сейчас Даня в его комнату зашел, а не наоборот. Даня хочет спросить о том, что Ваня здесь делает, почему ввалился без разрешения, но произносит лишь: — А что ты не спишь? Ваня, усмехаясь, вскидывает брови, явно ожидая не такой реакции. Да что там, Даня сам от себя подобного не ожидал. — Я сплю по три-четыре часа, если тебя это волнует, — Ваня проводит изучающим взглядом по телу Дани, хмыкая, и откидывается на подушки. Тот от таких действий чувствует себя неуютно, дергает плечом и опускает глаза. — Ты хотел чего-то? — Даня наконец отставляет кружку, присаживаясь на край своей кровати. — Нет, блять, просто так пришел, чаи с тобой гонять, — Ваня и не думает отодвигаться, наверное, считая, что Дане хватит пространства. Просто с ухмылкой наклоняет лицо вбок, и в его глазах вдруг загорается игривый огонек. — Ты сегодня ночью пойдешь со мной на тусу. Даня впервые радуется, что пролил свой чай, ибо в противном случае он бы просто подавился и выплеснул его на Ваню, а ничем хорошем это точно бы не обернулось. Даня сначала замирает, наивно предполагая, что это шутка такая, но нет, Ваня продолжает смотреть выжидающе. Ждет он не согласия или отказа, просто какой-то реакции. В принципе, Даня понимает, что Ваня не спрашивает его разрешения, не просит и не приказывает. Осведомляет и все. — Тебе хочется пойти со мной? — решает задать вопрос тот и сразу же жалеет об этом, когда Ваня, не пытаясь сдержать свои эмоции, прыскает, заставив Даню покраснеть. — Губу закатай, умник, — после некоторой паузы отвечает Ваня, удобнее усаживаясь на кровати. — Просто хочу расслабиться и отправиться на вечеринку. А предки твердят, что без тебя я хуйни наделаю. — Они не правы? — Не правы, конечно, — Ваня ухмыляется, — я и с тобой хуйни наделаю. Почему-то это фраза невольно вызывает улыбку, и Даня пододвигается чуть ближе, чтобы сесть поудобнее, но от неуклюжего движения их бедра соприкасаются, и Ваня вздрагивает, как от разряда током. Это всего лишь мимолетное задевание, которое иногда и почувствовать трудно, но Ваня подскакивает, дернувшись, и рукой отодвигает недоумевающего Даню от себя. Тот, не думая сопротивляться, отстраняется, искренне не догоняя, чем может быть вызвана такая реакция, но спрашивать не решается, потому что вроде бы только налаживающиеся отношения с Ваней сейчас хочется портить меньше всего, честно говоря. Глаза Вани вдруг темнеют, вся эта игра отходит на второй план, и Даня не может понять, что тот испытывает: то ли страх, то ли злость. Даня не знает о Ване вообще ничего. Ни о прошлом, ни о настоящем. Ваня — закрытая книга для всех, а разгадать его, наверное, невозможно. Даня понятия не имеет, найдут ли они когда-нибудь ту нить доверия, из-за которой у него появится шанс убедить Ваню в том, что на этой планете еще остались люди, которым можно рассказать свои тайны. — А если я возьму и не пойду? — вдруг выпаливает Даня, желая Ваню удивить таким дерзким ответом, но тот только глаза закатывает, показывая своим видом, что ничуть не впечатлен. Иногда у Дани складывается ощущение, будто Ваня знает наперед, что Даня собирается сказать или сделать. — С чего бы? — невозмутимо задает вопрос, и Даня сам не знает, почему отказать Ване всегда так трудно. Когда они только познакомились, Ваня вызывал лишь страх и недоверие, но сейчас что-то изменилось, и они оба понимают это. — Ну, нет желания. Я вообще тусы не люблю. — А я весь мир не люблю, но жить приходится. Снова те аргументы, против которых Даня не знает, что сказать. Обычно колкие фразы вертятся на языке, но при разговоре с Ваней все иначе. Ваня обходит его, играет с ним, управляет и контролирует. Даня сам не понимает, как каждый раз оказывается в чужой власти, но, когда заглядывает в пустые изумрудные глаза с чуть расширенными зрачками от частого принятия таблеток, осознает, что пойман в ловушку. Игнорируя последнюю фразу, Даня проговаривает: — Я не должен выполнять все, что ты мне скажешь, — подмечает, но даже это ничуть не смущает Ваню, и по его расслабленному лицу видно, что он предполагал наличие подобных возражений. — Чего ты хочешь, Данек? — немного прищуривается, и Даня понимает, что это его шанс. — Три вопроса, — улыбается он и затем разъясняет: — Я задаю три вопроса, а ты честно отвечаешь. Ваня несколько секунд молчит, и они просто смотрят друг другу в глаза, обмениваясь теми сомнениями, что каменной стеной стоят между ними. Даня знает, что Ваня ничего не отвечает не из-за отсутствия слов или растерянности, Ваня просто наблюдает за чужой реакцией, создавая между ними тот контакт, который намного интимнее каждого разговора. — Один, — неожиданно выпаливает, и Даня, забывшись, переспрашивает: — Что? — Один вопрос, — и ухмылка. Даня догадывается, что Ваня легко бы мог ответить и на три вопроса, потому что так, как он обходит правду, говорит все в общих чертах, не обманывая при этом, кажется, не умеет никто. Просто Ваня снова хочет повернуть игру в свою сторону, взять в свои руки контроль, и противостоять этому нереально, ведь Ваня не станет подчиняться; наверное, из-за того, что Даня — единственный, кто понимает это, не пытаясь усмирить своего названого брата, их отношения складываются хоть не идеально, но лучше, чем у Вани с остальными членами семьи. — Два, — торгуется Даня, деловито складывая руки на груди. — Один. — Два, Ваня! — Один. Даня устало потирает переносицу, сдаваясь: — Ладно, один так один. Ваня еле заметно улыбается уголком рта, но тут же, будто опомнившись, хмурится и отводит взгляд. У Дани складывается ощущение, что Ваня боится выражать свои эмоции, кроме неуместного веселья и раздражения парень не показывает ничего, делая вид, что ему абсолютно плевать на то, что творится вокруг. Наверное, все остальные верят в такое безразличие, но Даня — нет. Если Ваня на голову долбанутый, то не значит, что он бесчувственный, так? — Че завис? Спрашивать собираешься? — вырывая Даню из своих мыслей, произносит он раздраженно, но как такового упрека в голосе нет, скорее, напротив, издевка, на которую Даня уже давно не ведется, не реагирует. Даня думает, что мог бы спросить о Ванином прошлом, поинтересоваться, что в его комнате делают ножи, узнать, почему против него норовили завести уголовное дело, но вместо этого произносит: — Из-за чего у вас с родителями так сильно испорчены отношения? Ваня усмехается, не показывая, приятен ему разговор на такую тему или нет, но Даня замечает, как у того чуть напрягаются плечи. — Какие ты странные вопросы задаешь, — озвучивает парень свои мысли, — но ладно, хочешь правду — ты ее получишь. От такого тона, будто Ваня собирается рассказывать страшилку, у Дани невольно потеют ладони, и он спешно вытирает их о футболку, создавая имитацию, что просто поправляет ее. — Мне было одиннадцать, — начинает Ваня, и по его голосу Даня понимает, что на этот раз названый брат не собирается юлить и уходить от вопроса. — Тогда у меня жила кошка. Мм, красивая такая, хорошо помню ее. Она породистой не была, я ее на улице нашел по дороге из школы. Предки еще удивились так, что такому психопату, как я, понадобился милый котенок. Даня улыбается. Ваня говорит мечтательно, с легкой ностальгией, и Даня считает, что нужно получше запечатлеть в своей памяти момент, когда Ваня искренен с ним. — Я постоянно нянчился с ней, она ластилась ко мне, короче, была единственным существом, кто не боялся меня. — От такой фразы у Дани что-то сжимается в груди, но он молчит, не смея перебивать. — Кстати, я кошку Мусей назвал. В общем, ноль оригинальности, но я… я был ребенком, — то, как под конец у Вани начинает подрагивать голос, говорит лишь о том, что предыстория закончена, и теперь время для правды. — Муся жила у меня полгода. За это время я безумно сроднился с ней, просто не представляешь, как сильно. — И что случилось через эти полгода? — спрашивает Даня, прикусывая губу от волнения. — Я… — пусть Ваня и не подает вида, Даня замечает, что тому не так легко об этом рассказывать. — Я зарезал ее. Даня только открывает рот, но не произносит ни слова. Ужас сковывает его сердце, заставляя отбивать ускоренный ритм. От страха по спине пробегают мурашки, а пальцы на руках немеют. — Почему?.. — только и может выдавить он, растерянно теребя в руках край собственной футболки. — Потому что… — Ваня останавливается, обдумывая, стоит ли произносить что-то, но продолжает. — Думаю, потому что я любил ее. Даня не знает, что ответить. Вот она, точка невозврата. Тот момент, когда находиться в неведении намного лучше, чем знать правду. Вот, от чего Ваня предостерегал его на крыше. В Ване слишком много демонов, слишком много тьмы, увидеть которую Даня был не готов. Дане не просто жутко. Даня в ужасе. Еще страшнее остановится от догадок, что Ваня мог чувствовать в тот момент. В тот момент, когда болезнь взяла контроль над разумом, в тот момент, когда его единственный друг умирал от ножа в его собственной ладони. В тот момент, когда через некоторое время Ваня стоял, смывая со своих рук кровь. Ваня просто-напросто не хотел ничего испытывать. А кошка вызывала в нем сильнейшие чувства, поэтому пришлось от нее избавиться. Звучит все крайне легко. Эта легкость и делает ситуацию кошмарной. — Какое это отношение имеет к родителям? — кое-как собравшись со своими мыслями, проговаривает Даня, и теперь на лице Вани появляется безумная улыбка, будто он ждал этого вопроса уже давно. — Помнишь адрес той психушки, что в шутку выписал физрук? — Даня кивает. — Так вот, я был там. — Чего?! — Того, блять, Даня. После этого случая мои предки решили запрятать меня в психушку на год. Понимаешь, на год! Ты бы знал, умник, что происходило со мной в ней. — А что происходило? — Даня сам не знает, зачем задает такие вопросы. Его и так уже мутит от той информации, которую он получил только что. — Это уже второй вопрос, идиот. Факт лишь в том, что мои любимые родители не поверили в то, на что я им жаловался, просто загробастали двенадцатилетнего сына в дурку, и им было похуй. Вот так. Даня молчит, пытаясь переварить все, что рассказал ему Ваня. Даня никогда не предполагал, что мама Полина, которая бегает вокруг обоих сыновей, терпя все Ванины оскорбления, могла бы так поступить. Даня думает, что даже не поверил бы в это, если бы не был уверен на все сто, что Ваня говорит правду. Почему он так считает? Ну, этому нет объяснения. Просто знает, что Ваня не врет, и все. Почему-то внутри все будто начинает сжиматься, и Даня прикусывает губу, чтобы не начать паниковать. Он не знает, что сейчас делать. Если бы на месте Вани был любой другой человек, Даня бы, возможно, попытался посочувствовать. Но Ване не нужна жалость. Ваня не из тех людей, которые рассказывают истории, чтобы поплакаться или объяснить свое поведение. Ваня поведал правду из-за того, что посчитал Даню тем, кто заслуживает ее знать. Даня бы мог показать свой испуг, выгнать Ваню из комнаты или уйти сам, поговорить с родителями и все проверить, но он не смеет делать этого, потому что, если Ваня доверился ему, Даня не желает его подвести. — Теперь я тоже хочу напиться, — лишь произносит Даня, и Ваня смеется: не так искренне, как разговаривал с Даней несколько минут назад, но и не так фальшиво, как хохочет перед окружающими, пряча за этим всю боль, что буквально въелась в его тело. — Встречаемся в одиннадцать вечера, — Ваня встает с кровати, ухмыляясь и хлопая Даню по плечу. — До этого времени не смей соваться ко мне, я буду морально готовиться к тому, что мне придется провести в компании с тобой целую ночь. Даня краснеет, сам не зная, почему эти слова вдруг звучат в его сознании с совершенно другим смыслом. Ваня, замечая это, прыскает, ничуть не смутившись, и уходит, оставляя Даню наедине со своим рассказом, повисшем в воздухе, и мыслями, что глухими голосами раздаются в голове.

***

Дане кажется пиздец каким абсурдным то, что, выбирая одежду для вечеринки, он думает не о том, что могло бы понравиться девушкам, а о том, что могло бы понравиться Ване, ибо, как ни крути, он же Даню пригласил. Ну, не то чтобы пригласил… но суть такая. Выбрав черную футболку и такого же цвета джинсы, Даня, махнув рукой, решает, что и так сойдет, в конце концов, он туда идет за Ваней приглядывать, а не девчонок клеить. — Данил, — за спиной раздается голос мамы Лиды, и Даня вздрагивает, искренне не понимая, как не заметил ее приближения. — Да? — он поворачивается. Мама Лида проводит по нему взглядом оценивающе, но Даня не ощущает такого дискомфорта, как это происходит в аналогичной ситуации с Ваней. Даня знает, что мама вряд ли скажет что-то приятное про его внешний вид, и ему все равно на этот факт, только вот почему его беспокоит мнение Вани так сильно, Даня еще не выяснил. — Поверить не могу, что ты согласился! — возмущенно произносит женщина. — Ты ведь раньше был таким хорошим мальчиком… Знала я, что этот упырь тебя испортит! — Мам! — обрывает Даня, чувствуя, как в груди зарождается гнев. — Я сам согласился пойти, Ваня же не может меня заставить. Ничего страшного там не случится, мы просто немного отдохнем, как и обычные подростки. — Нельзя было тебе позволять с ним связываться… — словно не слыша Даню, гнет свое мама Лида. Что там Даня говорил о толерантности в этой семье? — Да хватит уже! Вы вообще меня… — И долго мне тебя ждать? — раздается знакомый голос, и Даня замирает, замечая Ваню, облокотившегося на дверной косяк на входе в чужую комнату. По сравнению с тем, как одет Ваня, Даня ощущает себя полным придурком, случайно забредшим в секонд-хенд. По раздражительному тону Вани можно подумать, что он и правда просто устал ждать, поэтому нагло встревает в чужой разговор, но у Дани складывается мнение, что Ваня специально прервал его, пожелав предотвратить конфликт. Почему-то Даня в последнее время слишком часто оправдывает своего психанутого братца, но лучше уж жить с мыслью, что в Ване есть намного больше доброты, чем он показывает людям, чем с мыслью, что Ваня — долбанутый подонок, не знающий цену взаимоотношениям. — Прости, уже иду, — после некоторой паузы отвечает Даня, кидая злобный взгляд на маму Лиду. Ваня усмехается, когда они равняются, и почти невесомо касается Даниной спины, уводя его к выходу и почему-то вызывая таким обыкновенным движением спектр чувств, не знакомых Дане ранее. Когда они выходят из дома, Даня ежится, дергая рукава осенней куртки, чтобы прикрыть ладони. Сейчас уже почти ночь, поэтому на улице дует довольно сильный ветер, и Даня не может понять, как Ваня чувствует себя комфортно в одном только черном кожаном пиджаке, который больше холодит, чем греет. Идти им приходится недолго, потому что папа Антон вызвал такси, и оно уже подъехало к воротам дома. Даня, первый подойдя к автомобилю, дергает на себя ручку пассажирского сидения, но Ваня тут же осекает его, хлопая по ладони, и угрюмо хмурится, жестом показывая на заднее место. Даня, не желая спорить, уходит назад, уступая. Всю дорогу они едут в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тихой музыкой по радио и мирным Ваниным постукиванием по окну. Когда они начинают подъезжать к месту, Даня подмечает, что вечеринки тут устраивают с размахом: в частном доме грохочет музыка, кто-то купается в бассейне, и Дане становится холоднее, когда он смотрит на людей в купальниках при таком морозе. Ваня выходит из машины первым, а Даня, спешно поблагодарив водителя, устремляется за ним, проклиная свою жизнь за то, что Ваня ходит так быстро, что Дане приходится бежать. При входе в дом Даня замечает среди хуевой тучи людей подростков, которые учатся в его школе и даже классе. Ваня на них не обращает никакого внимания, сразу же пробираясь к бару, и Даня следует за ним, стараясь не упускать его из вида. — Здесь даже бармен есть, — зачем-то озвучивает Даня свое удивление, и Ваня хмыкает: — Какой ты наблюдательный все-таки. — Нет, ну это же чей-то дом! Я, знаешь, не привык к такому… — Даня прерывается, когда кто-то резко толкает его вбок, и заваливается на Ваню, который, закатывая глаза, берет его за плечи и ставит ровно. Даня чувствует, что краснеет, но надеется, что при тусклом свете Ваня не заметит этого. — Ну да, есть семьи, которые живут лучше моего, точнее, твоего бати раз в сто, — Ваня пожимает плечами, — их детишки устраивают подобные тусовки, а потом прислуги, да, их несколько, полдня разгребают все дерьмо, что оставили после себя сотни человек. Короче, можешь отдыхать по полной, тебя не должно ничего волновать. Даня только отстраненно кивает. Кое-как добравшись до бара, преодолев препятствие в несколько десятков танцующих тел, Даня присаживается на стул, где, походу, он и проведет все время, потому что желания купаться на улице или дрыгаться в толпе никакого нет. Тем более, Ваня вряд ли пойдет присоединяться к какой-то из компаний, потому что, во-первых, он многим (почти всем) неприятен, во-вторых, Ване никто не нужен; одиночество, в котором он живет все шестнадцать лет, очевидно, ничуть не напрягает его. Ваня заказывает им двоим текилу, даже не спрашивая у Дани разрешения, садится на стул рядом и протягивает стакан. Даня смотрит недоверчиво, немного принюхивается, отчего Ваня смеется, залпом выпивая свой аналогичный напиток. — Это не смертельно. Пей, — произносит, и Даня, кивая, глотает горькую жидкость, морщась от непривычного вкуса. Ваня усмехается и делает заказ снова. Даня ограничивается тремя бокалами, когда замечает за собой, что начинает кружиться голова. Если что-то пойдет не так, хотя бы один из них обязан быть вменяемым. Ваня разговаривает о чем-то с барменом, и это явный знак, что алкоголь нехило подействовал; Ваня крайне редко соглашается на беседу. Сидя здесь и лениво скользя взглядом по людям на танцполе, Даня чувствует, что все-таки такие вечеринки и правда не для него. Ему наскучивает просто так наблюдать за пьяными, обкуренными подростками, но уйти он никуда не может, ибо оставлять здесь Ваню одного — наихудшее решение. — Даня, привет! — к ним подходит Эля, одноклассница, с которой Даня успел пообщаться после того, как стал героем-страдальцем. Девушка явно нетрезвая, но она ведет себя более или менее адекватно, поэтому Даня понятия не имеет, зачем самая красивая ученица в школе сейчас строит глазки такому неудачнику, как он. — Привет, — натянув улыбку, отвечает Даня, пока Ариэль заказывает себе какой-то спиртной напиток, название которого парень не слышит из-за громкой музыки. Осушив стакан, Эля кладет руку Дане на плечо, игриво пробегая пальчиками по шее. Даня хмурится и никак не реагирует, но девушку это, похоже, не останавливает. — Пойдем потанцуем, — предлагает она, и Даня, в уме взвесив все «за» и «против» решает, что сейчас разумнее отказаться. Он ловит потемневший от злости взгляд Вани, который, очевидно, наблюдал за ними все это время, и полностью убеждается в правильности своего вывода. — Прости, Эль, я сейчас не могу. Давай в следующий раз, ладно? Ариэль ничего не отвечает, только надувает свои пухлые губки, взмахивает копной русых волос и молча уходит. Она явно не привыкла слышать отказы, но что Даня может сделать? В конце концов, дело не только в Ване. Танцевать ему и правда не хочется, а такие девушки с заоблачной самооценкой ему не нравятся, поэтому смысла обманывать Элю и давать ей ложные надежды и обещания нет. Ваня, встав со стула и покачнувшись, подходит к Дане, уставляясь на него с презрением во взгляде. — Че у вас с ней? Даня только плечами пожимает: — Ничего. — На вопросы мои односложно не отвечай, — грубо кидает Ваня, и Даня уже хочет сказать типа «кто бы говорил» или «чья бы корова мычала», но прикусывает язык, стараясь не нарываться на конфликт. — Я серьезно, Вань, мы едва знакомы, — признается Даня, — а тебе она нравится, что ли? — Она? — Ваня усмехается, — нет, не нравится. Ванин голос звучит убедительно, и у Дани нет оснований ему не верить. Ваня может уходить от правды, но врать — это не по его части. Ваня заказывает себе еще выпивки, принимает вместе с ней таблетки, хохочет, и Даня немного настораживается. Зрачки после употребления препаратов как всегда расширяются, на что Даня в очередной раз задумывается о том, какой эффект могут оказывать лекарства Вани. Все таблетки Вани поделены на две группы. К первой относятся те, что Ваня глотает регулярно по несколько раз в день, ко второй — те, которые необходимы во время приступа. Даня считает, что первая группа намного опаснее, потому что, очевидно, эти успокоительные небезобидны, раз оказывают такое влияние на организм, вызывают столь сильное привыкание, что без них Ваня может начать задыхаться или давиться рвотой. Даня уже изучал этот вопрос, гуглил и нашел информацию, гласящую о том, что таблетки, которые пьет Ваня, играют ту же функцию, что наркотики: если человеку, страдающему психическим заболеванием прописывают их, то «слезть» с них самостоятельно невозможно. Чтобы прекратить курс данных препаратов, необходимо пройти определенную терапию. Вроде эта терапия вполне себе приемлемая, и Даня думает, что был бы не против, если бы Ваня покончил с принятием этих таблеток. Проблема лишь в том, что родители категорически запрещают даже думать об этом, оправдываясь тем, что без употребления препаратов Ваня окончательно потеряет контроль над своими действиями. Даня так не считает, разумеется, но его мнение никому не интересно. — Дане-е-ек, — тянет Ваня, и почему-то эта глупая вариация имени из его уст вызывает у Дани улыбку. — А тебе весело? Даня хмыкает, подмечая то, что, руша все стереотипы, пьяный Ваня общается милее, чем трезвый: — Конечно, весело. Здесь так… интересно, да. Ваня хмурится, даже в таком состоянии точно понимая, когда Даня ему врет. — Вань, я в туалет схожу, постарайся за несколько минут моего отсутствия не наделать глупостей. — Уже начинаю обдумывать над тем, у кого крепче будет череп, — ухмыляется Ваня, и Даня, улыбнувшись, решает ненадолго отлучиться. Но тут не проходит все гладко. Когда Даня уже выходит из туалета, собираясь направляться обратно к Ване, чувствует, как кто-то резко хватает его за запястье, принуждая остановиться. Даня замирает, считая, что сопротивление сейчас ни к чему. Перед ним стоит Матвей, пацан из их школы, громила и хулиган, а еще по совместительству ухажер Ариэль, с таким видом, будто Даня испортил всю его жизнь. Взгляд у Матвея затуманенный, а движения такие дерганые, что Даня сталкивается с той мыслью, что этот пацан пил даже больше, чем Ваня. А чтобы выпить больше Вани, нужно очень уж постараться. — Почему Эля говорит, что ты ей отказал? — заплетающимся голосом произносит он, и Даня закатывает глаза, но тут его запястье сжимают сильнее, и вероятность того, что на коже останется синяк, растет все быстрее и быстрее. — Потому что это правда, черт возьми. — Что она нашла в таком… — Оу, парни, чем занимаетесь? — либо у Вани сверхспособность появляться в такие нужные моменты, либо Даня слишком часто вступает с людьми в конфликты. Остановившись недалеко от них с Матвеем, Ваня, сложив руки на груди, сверлит бухого пацана злобным взглядом. В ответ на его вопрос тишина. Когда Ваня делает несколько шагов в их сторону, Матвей ослабевает хватку, а после вообще отпускает Данино запястье. — Да так, болтаем, — врет Матвей, и Даня понимает, что он один из тех, кто не презирает Ваню, а боится его. — Правда? — Ваня смеется, треплет Матвея за плечо, на что тот расплывается в фальшивой улыбке. — Как мило. И в следующую же секунду, когда Даня не успевает и глазом моргнуть, Матвей оказывается прижатым к стене. Как по волшебству в руке Вани появляется нож, и парень, крепко держа ошарашенного Матвея, прижимает лезвие к его шее. Все люди вокруг рассыпаются, кто-то кричит, кто-то окликает Ваню, кто-то включает видеозапись на телефоне, а Даня только стоит с открытым ртом, совершенно не зная, что делать. — Сукин ты сын, — шипит Ваня, его руки дрожат от гнева. — Твоя жизнь сейчас под моим распоряжением, усек? Одно движение, и я вспорю тебе глотку. Даня пытается остановить Ваню, но тут же вспоминает недавнюю ситуацию в школе. Ваня вновь защищает его, Даня понимает, что Матвею тот ничего не сделает, поэтому отступает, осознавая, что в такие моменты уговоры не подействуют, а в противном случае Ваня может посчитать его неблагодарным ублюдком, и их зарождающееся доверие сойдет на «нет». — Если только близко к нему подойдешь, этот нож останется в твоем теле, ты, блять, понял меня?! — не обращая внимания ни на кого, рычит Ваня, резко бьет коленом Матвея в живот, и, дождавшись его кивка, отстраняется, и нож пропадает из его руки. Становится жутко от осознания, что Ваня надежно прячет ножи прямо на себе и так легко обращается с ними, что понять, где они, просто невозможно. Ваня весь трясется от злости, и Даня, спешно подбегая, хватает его за руку, выводя из толпы. Ваня вздрагивает от прикосновения, но подчиняется, не думая сопротивляться. — Мы уходим, — говорит Даня, но потом, спохватившись, добавляет: — Ладно? Ваня хмыкает: — Ладно. Когда они выбегают на улицу, на часах уже пять утра, солнце начинает вставать, холодный ветер обжигает их разгоряченную после вечеринки кожу, а Ваня все еще сжимает чужую ладонь в своей, и это кажется таким волнительным и интимным, что Даня вплоть до приезда такси прижимает их руки друг к другу так сильно, будто от этого зависит вся его блядская жизнь.