4 глава
23 марта 2018 г., 20:27
Мне нравилось быть пустым. Зачем заставляешь сердце разрываться от чувств? Я не хочу, чтобы тебе было больно, но, видит Бог, я не могу любить иначе. Ты вернул в меня жизнь, а твою я хочу забрать. Я не умею извиняться, но, поверь, мне жаль, что ты стал жертвой моего разума.
На следующее утро Даня просыпается с ноющей болью во всем теле и гудящей головой. Сначала несколько секунд лежит на кровати неподвижно, промаргивается, приходя в себя и вспоминая происшествия этой ночи. Сложности в данном деле не возникает; в конце концов, Даня пил не так уж и много, он думает, что такое состояние у него скорее от непривычки, чем от перебора. Даня не понимает, почему людям так нравится алкоголь. От вкуса и воздействия парень кайфа уж точно не получил, а теперь еще валяется на постели, как труп, еле приходя в себя и стараясь абстрагироваться от пульсирующей боли в висках. Однако, «возвращается к реальности» Даня довольно быстро, и после получаса ерзаний по кровати постепенно напряжение уходит, оставляя лишь легкую тошноту и гудение в голове. — Данечка, ты проснулся! — выносит свой вердикт мама Полина, при входе в комнату замечая, что ее сын уже не спит. Даня только фыркает, чудом удержавшись от «фейспалма», вызванного этой очевидной фразой, и пожимает плечами, не произнося ни слова. Наверное, теперь он может понять Ваню, раздражающегося от этой псевдозаботы. — А сколько времени? — через несколько минут томного молчания задает вопрос Даня, поудобнее располагаясь на кровати. — Почти час дня, — замечая, как глаза парня округляются, мама Полина улыбается и продолжает. — Да, вы проспали сегодняшний школьный день. Насколько мне известно, на уроках половина учеников отсутствовала. «Еще бы», — думает Даня, в очередной раз отмечая, сколько ребят отдыхало на вечеринке. — Понятно, — потирая переносицу и чувствуя, как почему-то глаза вновь начинают слипаться, с выдохом произносит он. — А Ваня как? С ним все нормально? — Даня вспоминает чужую теплую ладонь в своей, расфокусированный взгляд зеленых затуманенных глаз и это отчаянное «ладно» и чувствует, как его щеки вдруг вспыхивают. — Он проснулся намного раньше тебя, — отвечает мама Полина, и Даня в голове словно слышит голос Вани: «Я сплю по три-четыре часа, если тебя это волнует». — Но ему было плохо, поэтому вместе с другими таблетками он принял снотворное, и сейчас снова спит. Даня уже хочет съязвить, спросив о том, кому на самом деле было плохо, что родители заставили Ваню вновь отключиться, но прикусывает язык, дабы не натворить глупостей. После рассказа Вани про психушку, куда его запрятали, Даня уже превращается в параноика, которому мерещится, будто все вокруг — Ванины враги, пытающиеся как-то насолить. — Можно мне к нему? — оторвавшись от своих мыслей, произносит Даня, и мама Полина хмурится: — Зачем? М-да, видимо, здесь никто не привык, чтобы кто-то обращался с Ваней как с нормальным человеком, а не шизофреником, представляющим опасность для общества. — Хотел бы дождаться, когда он проснется, и поговорить. Что-то не так? — Даня последнюю фразу говорит с непривычным для него напором и благодаря удивленному взгляду мамы Полины делает вывод, что, наверное, переборщил. Ой, так он и на Ваню скоро станет похожим. Неужели теперь раздражение передается воздушно-капельным путем? — Нет, все в порядке. Конечно, конечно, все в порядке! — женщина это восклицает слишком яро, из-за чего нетрудно догадаться, что это вранье. — Только вот… Ваня редко пускает посторонних в свою комнату. Даже мы с папой заходим только по необходимости… — Даня хмурится, теперь уже совершенно ничего не понимая. Если Ваня так переживает по поводу своего личного пространства, почему отвел Даню к себе да еще и уверил, что бояться ему нечего? Чем больше Даня узнает о Ване, тем больше у него появляется вопросов. — Думаешь, он не против? — Уверен в этом на все сто, — усмехается Даня, вспоминая, как вчерашним утром Ваня ввалился в его комнату без разрешения. Что ж, наступает время кармы. Подойдя к двери, Даня еще немного мнется, поднимает руку, чтобы постучать, но отдергивается, решив, что Ваню сейчас будить совсем не стоит. Главное — нельзя сидеть близко к тумбочке, где лежат ножи, а все остальное не так уж и важно, в принципе. Собравшись с мыслями и приотворив дверь, Даня заглядывает внутрь и, убедившись по одеяльному комку на кровати, что Ваня еще спит, проходит. Даня закрывает за собой, углубляется внутрь комнаты, где был лишь однажды, и напряжение отпускает его, а представленная картинка принуждает расплыться в улыбке. Ваня кажется сейчас до жути безобидным и очаровательным, и это такое странное зрелище. Он, свернувшись на постели калачиком и закутавшись в одеяло, немного ворочается во сне, носом мило елозя по подушке. В этот момент Ваня не вызывает привычного страха или недоверия, Даня уже без всякого опасения присаживается на край кровати. Рука сама тянется к темным, разметавшимся по подушке волосам, и Даня, не смея противостоять своему неожиданному порыву, прикасается к спутанным прядям, отмечая, что волосы у Вани мягкие; возможно, даже слишком мягкие для парня. Только спустя несколько минут, опомнившись, Даня убирает руку, отметив, что Ваня в любой момент может открыть глаза, а как объяснить свое поведение Даня понятия не имеет. Даня осознает, что Ваня вызывает в нем странные противоречивые чувства, но разобраться в них не способен. С Ваней все слишком сложно. Даня хмурится, когда замечает на полу высыпанные таблетки. Встает со своего места, поднимает их, недоверчиво разглядывает. Баночку, где они лежали, Даня находит на полке неподалеку, и, прочитав их применение, не ожидая такого от самого себя, начинает злиться. Ничего особенного, это всего лишь снотворное, только вот из-за того, что оно разбросано по комнате, не так тяжело сделать заключение, что Ваня сопротивлялся перед тем, как в него предки насильно запихнули эту дрянь. Нет, разумеется, родители могли бы выразить таким образом заботу, так как, Даня уверен, Ване и правда было плохо. Могли бы, если бы Ваня не принимал огромное количество препаратов. Один дурак не поймет, что такое употребление таблеток может вызвать ужасные последствия, поэтому утверждать то, что предки думали в тот момент о Ване, — бессмысленно. Они думали только о себе, ведь Даня и представить боится, что творилось с Ваней после такой дозы алкоголя вместе вдобавок с лекарствами. Родители не выдержали такого поведения и запихнули в него снотворное. Просто прелестно. Даня искренне не догоняет, как не замечал такого отношения к Ване раньше. До того, как тот рассказал про психушку, казалось, что неродные родители заботятся о сыне, а он их подводит. Конечно, Даня не может говорить, что мама Полина или папа Антон поступают как-то не так, ведь любой другой на их месте уже бы свихнулся, но Даня теперь понимает смысл сказанных Ваней слов о том, что они с предками попортили жизнь друг другу. — Эй, Данек, — Даня вздрагивает, кажется, уже забыв, что находится в комнате не один. — Какого хуя ты там роешься? Да уж, очаровательность в Ване пропала, как ее и не было. — Извини, — Даня поворачивается к названому брату, усевшемуся на кровати, лицом. — Просто у тебя тут таблетки валялись… — Ты прям это через дверь увидел, умник? — хмыкает Ваня, складывая руки на груди. Даня непонимающе хлопает глазами: — Чего? — Вроде отличник, а такой тугодум! — смеется Ваня, — ладно, перефразирую специально для тебя: Какого хуя ты здесь забыл? Грубый тон после ночных нежных прикосновений рук сейчас кажется ударом ниже пояса. — Я, вообще-то, пришел узнать, как ты, черт возьми! Хватит так себя вести, я тебе ничего не сделал плохого. Ваня перестает смеяться, но довольная ухмылка так и остается на его лице. — Ладно. — Что, ладно? — хмурится Даня. — Ладно, — Ваня снова повторяет, немного меняя голос, и Даня вспыхивает, вспомнив, что такой фразой они обменялись, когда сомкнули руки. Даня смущается, сам не понимая, чем это вызвано. Они ведь не переспали, в конце концов. Подумав об этом, Даня краснеет еще сильнее, понятия не имея, как такие мысли могут приходить в его голову. — Почему? — Даня сжимает руки в кулаки, становится как-то досадно и тревожно одновременно. — Почему ты меня не оттолкнул? Ваня улыбается: — Потому что я был пьян. Даня чувствует, как внутри что-то колет. — И все? Ваня молчит. Их взоры снова сталкиваются, и Даня наврет, если скажет, что не любит темноту, зарождающуюся в чужих глазах. То, как меняется взгляд Вани одновременно пугает и завораживает. Он становится таким загадочным и в то же время открытым, что Дане кажется, будто тот может почувствовать демонов, обитающих в Ваниной душе, кончиками пальцев, если протянет руку. Ваня вдруг отвечает совсем тихо, словно боится совершить ошибку прямо сейчас: — Нет, не все. Даня, похоже, перестает дышать. Он не знает, что происходит с его сердцем, когда оно пытается совершить самоубийство об ребра. — Дань, хватит. — Я ничего не делаю, — возражает Даня и присаживается на кровать рядом, убирая руки за спину, дабы Ваня не увидел, как сильно они дрожат. — Ты пытаешься понять меня. Прекрати. Даня вдруг, не осознавая, что творит, ловит Ваню за запястье и дергает на себя, и тот, не сопротивляясь, оказывается к нему так близко, что их плечи почти соприкасаются. Даня понятия не имеет, откуда в нем на трезвую-то голову свалилась такая смелость, но от осознания того, что он, похоже, впервые смог удивить Ваню, буквально становится нечем дышать. Ваня смотрит на него ошарашенно, вторая рука его висит в воздухе, так и не коснувшись чужого локтя и не оттолкнув. Только в этот момент Ваня выглядит живым, настоящим, обычным человеком, который тоже умеет испытывать чувства и эмоции. Ваня теряется, это заметно. Он привык полностью держать контроль над ситуацией, поэтому сейчас совершенно не знает, что делать. Его губы несколько раз приоткрываются, чтобы что-то сказать, но парень проглатывает слова. Даня поднимает руку выше, огладив большим пальцем чужую ладонь, и Ваня, шумно выдохнув, переплетает их пальцы. Возможно, для кого-то прикосновения ладоней — дело совершенно обыкновенное, но Даня знает Ваню и понимает, насколько интимна для того такая близость. Ваня переступает через себя и свои принципы, чтобы быть ближе, и Даня понятия не имеет, что в нем есть особенного, из-за чего Ваня ведет себя с ним иначе, чем с другими. Даня осознает, что на что-то большее, как объятия или… хм, нечто другое, он может не рассчитывать, поэтому, не двигаясь, завороженно смотрит в чужие глаза и выдыхает так, чтобы Ваня смог почувствовать его дыхание на своих губах. Даня тянется ближе, и Ваня даже отшатывается, но тот сжимает его ладонь, призывая таким жестом прекратить сопротивляться. Пододвигается и шепчет прямо в Ванино ухо, едва ли не дотрагиваясь кожи губами: — По-моему, дело было не в алкоголе. Ваня внезапно вздрагивает, резко отталкивает Даню от себя, вырывая руку, и встает с кровати, отходя к окну. Даня понимает, что перегнул, зашел слишком далеко. Наверное, от такого каждый раз он себя и одергивал: боялся, что перейдет черту. Боялся, однако, за себя, думая, что из-за одного неловкого движения Ваня может накинуться на него, но тот, опять же, повел себя не так, как ожидалось. Даня, как чертов эгоист, заботился о том, чтобы Ваня не сделал ему больно, даже и не подумав, что больно может быть не ему. — Вань… — на выдохе произносит он, замечая мелкую дрожь чужих ладоней. — Ты в… — Уходи, — вдруг отрезает Ваня, пряча трясущиеся руки в карманы. Он будто снова медленно возвращается к своему образу бесчувственного ублюдка, и те легкое смятение, зарождающая надежда в глазах поглощаются холодной тьмой, из-за которой у Дани невольно пробегают мурашки по спине. — Что не так? — Просто уйди, — Ваня вскидывает брови, указывая на тумбочку, где лежат ножи. Даня в ответ лишь мотает головой. Ваня ему ничего не сделает. — Объясни… — Блять, Данек, вали отсюда! Почему ты не слышишь меня?! Даня ощущает, как в груди словно что-то сжимается от боли и непонимания. — Прости, — только и произносит, захлопывая за собой дверь и скрепя сердце оставляя Ваню стоящим у окна и смотрящим ему вслед.***
Даня не может делать уроки. Завтра нужно идти в школу, но он не в силах сосредоточиться на уравнениях, функциях, графиках и системах. То, что парень раньше решал за несколько минут, сейчас напрягает его сильнее, чем утренняя головная боль. Хотя, должно быть, стоит признать, что дело совсем не в алгебре. Даня пропускает тот момент, когда страх перед Ваней меняется на какое-то подозрительно теплое чувство, покалывающее в грудной клетке. Может, Даня просто стал смотреть на вещи иначе, заглянул на другую сторону того, что происходит, прекратил складывать впечатление о людях из чьих-то рассказов или слухов. А может, суть не в этом, но о других причинах Даня старается не думать, чтобы не запутаться в себе окончательно. Самое странное — даже те вещи, которые рассказал ему Ваня, не отталкивают, напротив, притягивают, интригуют, и это настолько нездоровый интерес, что Даня пугается своего поведения больше, чем Ваниного. Даня потирает виски, снова отвлекаясь от работы, и вдруг слышит чей-то громкий голос с первого этажа. Решив проверить и узнать, что происходит, Даня, оставляя уроки, направляется на кухню, откуда и доносится звук. Даня заглядывает, но не смеет проходить, ибо вмешиваться в чужие ссоры ему не нравится, а вот пронаблюдать со стороны — другое дело. Как оказывается, за столом собралась вся семья, исключая лишь его и деда, а, очевидно, виновником этой сходки вновь стал Ваня, который сейчас сидит, оккупированный родителями со всех сторон. Двое отцов стоят перед ним, но говорит только папа Антон, и Даня, стараясь не шуметь, вслушивается в его слова. — Вань, успокойся, в конце концов. Ты ведь знаешь, это временно. Только после этой фразы Даня замечает, как глаза Вани горят огнем от ярости, тот сжимает дрожащие руки в кулаки, чтобы не сорваться. Что тут, черт возьми, происходит? — Как все легко… — проговаривает Ваня, расплываясь в такой улыбке, от которой по спине невольно пробегают мурашки. — Запихнуть меня, куда душе угодно, даже не спросив, что, блять, я думаю на этот счет, — мама Полина открывает рот для возражения, но Ваня поднимает руку, заставляя ее помолчать. — Ой, даже не говорите, что это все для моего блага… Ложь! — Ваня, пойми, мы обязаны это сделать, — говорит мама Лида, но Ваня от нее отмахивается. — Не смешите меня! Вы, даже не убедившись в правдивости слов людей, которые меня ненавидят, готовы на все, чтобы прикрыть свои собственные задницы. Вам похуй на то, что будет происходить со мной. Таких, как я, не жалеют, так? Я же душевнобольной! У Дани будто выбивают из легких воздух. Последняя фраза Вани говорит лишь о том, что он знает, что Даня здесь, знает, что он подслушивает. Как Ваня это делает вообще? Даня, понимая, что прятаться уже смысла нет, заходит на кухню, стараясь не смотреть на довольную ухмылку Вани. Получается не очень, честно говоря. Почему Ваня так приковывает его внимание — очередная загадка. — Что здесь происходит? — спрашивает Даня, скрестив руки на груди. — Ничего, Данечка, все хорошо, иди, — измученно улыбается мама Полина, и Даня, закипев от злости, уже открывает рот, чтобы возразить, но Ваня, будто заметив это, перебивает его. — Почему же вы умалчиваете такую интересную информацию? Я считаю, что Даня должен знать, по какой причине его любимый брат-дегенерат будет отсутствовать хуеву тучу времени, — говорит Ваня с насмешкой, но у Дани что-то сжимается в груди от таких слов. Отсутствовать? Что это значит? — О чем он говорит? — Понимаешь ли, Данила, — отвечает папа Антон, — мы обязаны на несколько дней поместить Ваню в психиатрическую больницу… — В дурку, — смеясь, поправляет Ваня, но папа Антон будто не замечает его. — Дело в том, что возникли весомые причины… — Даже слушать не хочу! — вдруг обрывает его Даня, хлопая ладонью по столу. В голове все шумит. Нет, они не отправят Ваню снова в этот ад, такая история не повторится, Даня этого не допустит. Несмотря на то, что Ваня так и не рассказал ему про то, что творилось в психушке, один дурак не знает, насколько тяжелые там условия. Большинство людей утверждают, что в ней даже хуже, чем в тюрьме, абсолютно здоровые сходят с ума в этом месте. То, какой ужас переживают там пациенты, — страшно и представить. У Дани уже было предположение, что принимает горы таблеток Ваня как раз после психушки, потому что особо «буйным» каждый день вкалывают какую-то дрянь, которая вполне и может вызвать привыкание. — Дань, если этого не произойдет, то Ваню насильно переведут туда или в тюрьму, тут как решит суд, правоохранительные органы, а на нашей семье и репутации будет стоять крест, — произносит папа Антон. — С вашей репутации и надо было начинать, папочка! — смеется Ваня, — а то, ой, какие благородные, сына от полиции спасти пытаются. Смотрите не подавитесь своим великодушием! — Ваня, прекрати! — рявкает мама Лида, но это еще больше раззадоривает парня. — Что ты, черт возьми, сделал? — обращаясь уже к Ване, произносит Даня с нескрываемым раздражением. Почему именно сейчас? Почему именно сейчас, когда у них начало все налаживаться, Ваня снова что-то натворил? Если бы он был хоть немного откровеннее, если бы Даня мог помочь… — Убийство. Ваня совершил человеческое убийство, — отвечает за парня папа Антон, и Даня, чувствуя, как подкашиваются ноги, опускается на стул. Внутри становится так тяжело. Он ловит потемневший взгляд Вани, вспоминает его сегодняшние слова и теплую ладонь, и осознание доходит. Это неправда. Ваня, может, и сделал бы это, но не сейчас, не когда его глаза горят надеждой, что Даня все поймет. — Кто? Кто жертва? — спрашивает Даня. — Морозов Матвей. Учится в вашей школе. Даню словно обливают холодной водой. Это тот тип на вечеринке, что приставал к нему, а потом был напуган поведением Вани. Нет, Ваня бы ни за что не убил его. Ваня всего лишь хотел защитить Даню, и это у него получилось. — С чего такие выводы? — Даня поднимается со стула, чувствуя, как весь трясется от злости. — Хотя, не напрягайтесь, я сам сейчас все угадаю. Очевидцы на вечеринке выдали ту информацию, что Ваня накинулся на него с ножом. Бинго! Школьный психопат превратил угрозы в нечто большее! Сенсация! В это ведь так легко поверить! — в конце своей речи Даня срывается на крик, и Ваня тут же начинает хохотать. — Пойми, Ваня не отрицает этого факта. Правда, сын? — уверенно проговаривает папа Леша, обращаясь к Ване. Тот, ухмыляясь, отвечает: — Правда. Все родители дружно начинают галдеть, обалдевая от таких слов, но Даня неудивлен. Ваня ничего никогда не отрицает, говорит о том, что не намерен с кем-то спорить, оправдывать себя. Он не пытается менять чужие мнения о себе. И это один из тех случаев. — Но он ведь и не соглашается! — восклицает Даня, хоть и понимает, как глупо со стороны это звучит. — Данил, не говори ерунды, — произносит мама Лида. — Ерунды! — Ваня вдруг вскакивает. Даня замечает, как он дрожит и смеется одновременно. — Если бы вы хоть раз послушали этого умника, то, возможно, не я бы один в этом доме понял, что конченый мудак. — Да как ты смеешь! — зардевшись от злости, прикрикивает папа Антон, подзывая к себе жену. — Полин, вколи ему успокоительное. Женщина, кивнув, быстро достает шприц, делает с ним какие-то махинации, что Даня еле успевает следить за ней — это доказывает тот факт, как часто она этим занимается — и зовет своего неродного сына. Вот, значит, как это происходит. Как только кто-то хочет заткнуть Ваню — дает ему эту дрянь, делая его покладистым. Даня видел, как Ване вкалывают это в шею лишь раз, когда тот только заселился в этот дом. Но, поверьте, одного случая хватило. После такой дозы у Вани тогда расширились зрачки еще больше, чем обычно после принятия таблеток, язык стал заплетаться, а на ногах самостоятельно парень держаться не мог. Жуткое зрелище. — Нет, сука! — во всю глотку орет Ваня, когда мама Полина хватает его за запястье. — Отойди, блять, от меня! — он вырывает руку и выглядит таким отчаянным в этот момент, что у Дани все съеживается от осознания того, сколько раз Ване приходилось терпеть этот кошмар. Папа Антон обхватывает его сзади, не обращая внимания на все брыкания и ругательства. Когда Ваня беспомощно оседает в его руках, переставая сопротивляться, и молча ждет, когда мама Полина повторит попытку, у Дани падает сердце. Тот не выдерживает: — Вы, черт возьми, не понимаете, что делаете ему больно? Ваня хмыкает, а родители затыкаются, и, кажется, даже папа Антон ослабевает хватку. Даня подходит к маме Полине, беря из ее рук шприц. — Я сам сделаю укол ему. Он не будет противиться мне. Папа, отпусти его. Папа Антон еще несколько секунд не шевелится, но потом все же отступает. Ваня отталкивает его, когда отцовские руки прекращают его держать, и сам за пару шагов подходит к Дане, вставая рядом. У Дани дрожат колени от понимания, что, возможно, он сейчас делает что-то неправильно. Ваня усмехается, произносит еле слышно: — Чертов ты предатель, Данек, — и без лишней помощи протягивает руку. Даня улыбается, осознавая, что ему уже второй раз за день удается удивить Ваню, и спустя считанные секунды резко вкалывает себе эту дрянь в плечо. Родители одновременно охают. Даня ощущает, как веки начинают тяжелеть, а колени неосознанно подгибаться. В глазах все двоится, но он чувствует, что продолжает улыбаться. Вроде бы мама Полина что-то кричит, но Даня не разбирает слов. Когда ноги подкашиваются, и Даня жмурится, готовясь к падению, его вдруг удерживают чужие руки, и парень по запаху сигаретного дыма понимает, что именно Ваня прижимает его к себе. Тепло его тела кажется таким приятным, что Даня растворяется в ощущениях, даже хочет обнять Ваню в ответ, но руки не слушаются. Последнее, что Даня чувствует перед тем, как отключиться, теплые прикосновения чужих ладоней и почему-то жалеет о том, что не может увидеть Ванины глаза в этот момент.***
Когда Даня просыпается с ноющей болью в голове, ощущает эффект дежавю. Хмыкает от таких мыслей и садится на кровати, покачнувшись. — Ну что, пришел в себя, герой? — Даня вздрагивает от чужого голоса и поворачивается, замечая сидящего в кресле Ваню недалеко от себя. Что-то Даня слишком часто охуевает в последнее время. — А ты чего здесь делаешь? — задает он глупый вопрос, и Ваня только вопросительно вскидывает брови, мол, плохо видно, что ли. Понимая, что Ваня не собирается ничего отвечать на эту ерунду, Даня спрашивает уже то, что его волнует гораздо больше: — После того, как я отключился, тебе вкололи эту дрянь? Ваня еле заметно улыбается уголком рта, видимо, не привыкший к подобного рода заботе. — Не-а. Предки перепугались, начали скакать вокруг тебя, а про меня вовремя забыли, — усмехаясь, пожимает плечами. — И как тебе разрешили со мной сидеть? — Мм, мне не разрешали, — почему-то то, что Ваня, вопреки родительскому запрету, решил проверить Данино самочувствие, невольно греет душу, вызывая в груди какие-то странные непривычные чувства. — Они закрыли меня в комнате, чтобы я к тебе не подходил. А твои, то есть, мои предки сказали, что это я во всем виноват. Даня закатывает глаза. — Бред, — проговаривает, но Ваня ничего не произносит, и Даня тут же задается мыслью, не считает ли сам парень, что виноват в том, что случилось. — Эм, погоди, а как ты тогда здесь оказался? — Я залез через окно, — говорит Ваня это, словно данный факт — дело абсолютно обыденное. Даня, не зная, что на него нашло, вдруг начинает смеяться, на что Ваня хмыкает, скрещивая руки на груди. — Данек, ты просто придурок. Я не знаю людей, которые были бы сумасшедшее тебя. Ну, кроме себя. То, что ты в обморок грохнулся без осложнений, — везение чистой воды. — В смысле? Как же ты? — Мой организм привык к такой лошадиной дозе успокоительного. Такая фраза невольно вызывает горечь, но Даня не смеет ничего говорить по этому поводу. — Эм, а как насчет психушки? — спрашивает он. — Какая интересная формулировка, умник. «Как насчет», — фыркает Ваня, — ты думаешь, из-за твоей выходки меня пощадили? Теперь они еще больше убеждены в том, что меня нужно сбагрить. Даня ощущает укол вины, но отметает такие мысли. Когда чувствуешь вину, не можешь ничего сделать, ни на чем сосредоточиться, сожалея о прошлом. А им сейчас нужно думать о будущем, потому что допустить то, что задумали родители, Даня не должен. Даня прикрывает глаза. — Вань, скажи мне, это был ты? Возможно, он совершает ошибку. Возможно, если Ваня признается, Даня не сможет уже ничего сделать. Возможно, Даня не готов слышать правду. Возможно. — Почему ты веришь мне? — Просто ответь: это ты убил Матвея? Ванины глаза вдруг темнеют, и Даня заключает руки в замок, чтобы унять их дрожь. После выжданной паузы Ваня говорит тихо, немного наклоняется вперед, и их взгляды вновь сталкиваются, будто пронзая Данину грудь разрядом тока: — Нет, Дань. Это был не я.
