Kiss or Kill

Не переходи черту. Останься за пределами моей души, прошу. Боже, я не хочу навредить тебе, но не могу по-другому. Я должен оттолкнуть тебя, уберечь от своих демонов. Но я поддаюсь тебе. Я побежден в нашей игре. Ты выходишь победителем, но не значит, что спасен от страданий. Ты не понимаешь, а я не знаю, как тебе сказать. Ты так близко к моему сердцу. Твое тело так близко к моему телу. Я не чувствую ничего, кроме твоего дыхания. И это заставляет меня задыхаться. Я не могу терпеть. Мне снится твоя кровь на моих руках. Только, детка, веришь ли ты в вещие сны?..

У вас бывают моменты, когда вроде бы идет дождь, но вы не чувствуете влаги на своей коже, человек что-то говорит, но вы не разбираете слов, молча глядя, как движутся его губы, вы постоянно проверяете время, но не потому, что вы чего-то ждете, а потому, что вы хотите понять, почему оно протекает так быстро? Сменяется момент за моментом, и вы думаете слишком много. Думаете о том, что ни одно мгновение не вернуть. Вот вы посмотрели в сторону, прошла секунда, и вы никогда не вернете ее, никогда не скажете что-то в тот миг или не измените свое решение. Это страшно. Страшно осознавать, что ни один человек не имеет права на ошибку, каждая ошибка уносится океаном времени, и даже дело не в чьем-то прощении, а в том, что воспоминания, отпечатки в бесконечности останутся навсегда, и вы ничего не можете сделать. У Дани сейчас нет возможности размышлять о смысле жизни, ее ценностях или вечных вопросах. Даня не может ухватиться ни за одну мысль в своей голове, Даня смотрит вдаль, но не видит ничего, кроме зеленых пустых глаз, горящих презрением и разочарованием. Водитель такси, кажется, спрашивает, все ли с парнем в порядке, но Даня молчит, не хочет врать, но и правду сказать не в силах. У Дани складывается ощущение, что автомобиль едет слишком медленно, но тот ничего не произносит, ни на что не жалуется, слова будто оседают в горле. Даня не замечает дрожь своих рук (или не хочет замечать); в ладони телефон, а в душе надежда на то, что его абонент сдержит обещание, не подведет. При выходе из такси Даня ощущает, как холодный воздух немного отрезвляет, возвращает все на места. Даня не помнит, мчался ли с такой скоростью раньше когда-либо. Парень не испытывает ни доли адреналина, но и не чувствует усталости, просто движется вперед, повинуясь своим страхам и предположениям. Вбегает внутрь здания, трясущимися руками напяливает бахилы на измазавшиеся в грязи ботинки, подходит к лестнице. И в один миг, когда взгляд наконец падает на обшарпанную стену психиатрической больницы, Даня понимает, что снова начинает соображать, вынырнув из своего забвения. Только вот хорошо это или плохо, парень понятия не имеет. Теперь, когда он ощущает то, что творится вокруг, а не только внутри, чувствует страх. Не такой мимолетный испуг, как это бывает в большинстве случаев, а реальный ужас, сковывающий все тело. В этом заведении жутко. Даже слишком. Несмотря на то, что Даня сейчас находится в корпусе, где оформляют документы по поводу переведения психически нездоровых людей в больницу, от ее абсолютно неухоженного вида уже становится не по себе. А что творится в том отсеке, где держат пациентов, даже страшно и представить. Стараясь не обращать внимания на тревожную обстановку, Даня подходит к тому кабинету, номер которого ему сообщили. Оказывается, комнат, где оформляют переведение психопатов в данное учреждение, даже три. Это так странно. Создается ощущение, что отправит своего родственника или друга в это место на «лечение» только сумасшедший. После этой мысли Даня осознает, что здесь что-то не так, многое не сходится. Почему вполне обеспеченные родители посылают своего сына именно сюда, в этот ад? Почему Ване не нашли более квалифицированное заведение? Вполне вероятно, что здесь Ваню и держали, когда ему было двенадцать, и от такого предположения возникает еще один вопрос: как можно было ребенка закинуть в место с такими условиями? Даня, отметая пока эти назойливые опасения в сторону, постучавшись, отворяет дверь кабинета. Похоже, до этого момента присутствующие о чем-то говорили, потому что сейчас резко воцаряется гробовая тишина, и Даня думает, что, будь он в другом положении, наверное, смутился бы. — Данила? — первым спрашивает папа Антон, сидящий за столом с какими-то бумагами. Напротив него Даня замечает женщину довольно преклонного возраста, а рядом стоит мужчина, которому Даня бы дал лет тридцать пять. — Ты чего здесь делаешь? — Останавливаю тебя, — Даня не узнает свой голос. Разговаривает он непривычно хрипло и почему-то громко. — Прошу, отложи бумаги. Даня благодарит судьбу за то, что все обернулось именно так. Долго здесь разъяснять не стоит. Когда Даня пришел домой и услышал, что Ваню уже увезли, готов был отчаяться, но потом узнал, что как раз на той дороге, ведущей к психиатрической больнице, произошла авария, из-за чего была огромная пробка, задержавшая такси с Ваней и папой Антоном аж на сорок минут. Даня приехал другим путем, но, если бы не тот инцидент, он бы не успел в любом случае. — Данил, — папа Антон устало трет переносицу. — Даже Ваня на все согласился, — эти слова подобны удару под дых. Даня не дурак, он отлично понимает, что Ваня специально не сопротивлялся, потому что после их ссоры ему уже было плевать. — Не надо закатывать… — Ваня не убийца. Он никого не трогал. Кажется, даже работники этого заведения, ошарашенные такой новостью, шумно вдыхают. Папа Антон упрямо продолжает не верить: — Все доказательства против него, мы не можем так рисковать. В любом случае… — Виновный признался в том, что совершил, — перебивая отца, еще больше ставит всех в ступор Даня. Понимание того, что сейчас он может спасти ситуацию, хотя несколько часов назад был убежден в том, что все потеряно, заставляет его улыбнуться уголком рта, и, наверное, он выглядит сумасшедшим, с усмешкой на лице разговаривая про убийство. — То есть это был не Ваня? — вскидывает брови папа Антон, и Даня в который раз удивляется его поведению. Конечно, Ваня болен, но, как ни крути, он еще шестнадцатилетний подросток, и новость о том, что он убийца, принимается отцом легче, чем новость о том, что он непричастен. — Это была я, — вдруг за спиной слышится женский голос, и Даня, поворачиваясь, благодарно улыбается, благодаря девушку за то, что та откликнулась на его просьбу. Да, если бы не Эля, Даня и представить боится, что бы было с ними. Теперь, когда парень знает правду, больше всего на свете желает, чтобы такой информацией обладали все, чтобы с Вани сняли эту табличку «убийцы Матвея» и пожалели о том, что натворили и наговорили ему. Даня хочет, очень хочет, чтобы каждый осознал свою вину, почувствовал, каково это. Наверное, это слишком жестоко, но Даня считает, что справедливость хотя бы раз должна восторжествовать. — Эля? — папа Антон только открывает рот. В принципе, эта та реакция, которая и ожидалась. Даня утром в школе был удивлен ничуть не меньше. — Как?.. Ты ведь… О Боже, что случилось? — тот спрашивает, будто даже волнуясь за девушку и за то, что с ней потом будет. Неправота душит. Почему подобный вопрос никто не задал Ване? Почему все сразу обвинили его, толком не разобравшись в ситуации? Даню берет злость, но он старается не показывать этого. Каждый из них чертовски виноват перед Ваней, и эта мысль словно бьет ниже пояса. Казалось бы, психопатом называют его, а поступают как настоящие подонки все остальные. — Я… — в глазах Эли вновь появляются слезы, и Дане становится ее жаль. — Простите, что не сказала раньше. Я видела, что все подозревают Ваню, но… я боялась. Я следила за расследованием все время в тайне от других, а когда узнала, что оно закрылось, и Ваню признали убийцей, я сразу же решила поговорить с Даней, и он убедил меня, что мне ничего не грозит при условии, если я расскажу правду. Эля говорит быстро, и Даня понимает, что она, видимо, готовила эту речь, пока ехала сюда. — Это была самозащита, — продолжает девушка, — это могут подтвердить записи с камер, находящихся у меня дома. Эти записи у меня есть на флэшке, я их перекинула к себе, когда только испугалась, что мне грозит срок. — Что именно произошло? — спрашивает папа Антон. — После вечеринки мы с Матвеем пошли ко мне домой, и он… он буквально накинулся на меня. Он был пьян очень сильно, а я… ну, я еще соображала, что происходит. Не знаю точно, почему тогда повела его к себе, но Матвей мне никогда не нравился, поэтому, вы понимаете, секса мне с ним даже в нетрезвом состоянии не хотелось. Он же… не принимал никаких отказов. Вот абсолютно. Я не знала, что делать. Была напугана и пьяна. Я уверяла себя, что, если ничего не совершу, просто стану жертвой изнасилования, слышите? Я точно не помню, при каких обстоятельствах это произошло, но, чтобы остановить Матвея, я хотела только пригрозить… пригрозить, понимаете? Ножом, а он дернулся и… — Мы поняли, — перебивает Элю Даня, слыша, как трудно ей говорить. То, что девушка пошла на такой шаг, уже заслуживает уважения. — Даня сказал, что мне ничего не будет… — Разумеется! — убеждает ее папа Антон. — Потому я уже решила признаться во всем полиции и предъявить нужные доказательства, — произносит Эля, пересказывая Данину фразу слово в слово, которую он озвучил, когда узнал в школе о том, что она совершила. — Мне жаль, что я не сделала этого раньше. Не вините Ваню. Даня не знает, почему Эля говорит подобные вещи. Может, это лишь из-за симпатии к Дане (как к человеку, разумеется), может, из-за того, что он поддержал ее, может, совесть все-таки победила страх. Редко кто-то защищает Ваню, кроме его названого брата, потому и Даня, и папа Антон довольно удивляются таким словам. Дальше Даню просят покинуть кабинет и ждать снаружи, и тот лишь безучастно пожимает плечами, соглашаясь. В конце концов, он уже сделал все, что мог и планировал. Теперь остается дело за малым: забрать Ваню из этого отвратительного места. Даня и представить себе не может, как двенадцатилетний мальчик выживал в этом аду целый год, терпя психов и этих санитаров. Как только Даня вспоминает санитаров, жуткое осознание доходит до него. Ведь в комнате они были. Они слышали откровения Эли, его разговор с отцом, но не проронили ни слова за это время. Не приказали прекратить, ведь как бы их рабочее время уходит, не вмешались, не переспросили ничего, даже друг с другом не перекинулись взглядами. Их не ужаснула история Эли, они удивились только тогда, когда Даня сказал, что Ваня непричастен. Но санитары в тот момент выглядели… разочарованными. От такой мысли Даню бросает в жар. Работникам этого сумасшедшего дома хотелось, чтобы Ваня остался с ними. Должно быть, они помнят его. Но вот что они собирались сделать? Что делали тогда? От чего Даня спас Ваню? Только ли от психушки? Даня думает, что, либо у него слишком богатая фантазия, либо это место несет с собой множество ужасов, которые непосредственно коснулись Вани еще несколько лет назад. Теперь Даня понимает, почему Ваня так огрызается с родителями, отправившими того в такую больницу. Очевидно, можно было найти вариант намного лучше, здесь кроется какая-то другая жуткая причина, которой, должно быть, не знает даже Ваня. — Данила, — из мыслей Даню вырывает голос папы Антона. — Перед твоим приходом я успел подписать некоторые бумаги, и расторжение договоров может занять какое-то время. Если хочешь, иди к Ване. Он должен быть уже на улице, врачей другого сектора предупредили о том, что я забираю его. — Хорошо, — соглашается Даня, ведь, несмотря на ссору, Ваню хочется увидеть безумно. Чтобы найти его, Дане приходится обойти вокруг всего заведения. В итоге оказывается, Ваня, облокотившись на стену, стоит на углу здания, покуривая сигарету. Да уж, это оказывается сложнее, чем планировалось. Даня, набравшись смелости, за несколько шагов подходит к своему названому брату, стараясь не выглядеть слишком волнующимся. Теперь, достаточно сблизившись с Ваней, Даня смотрит на него и видит не только «психопата-с-которым-перепутали-в-роддоме», замечает, как на ветру развеваются растрепанные волосы, как длинные пальцы сжимают сигарету. Ваня поистине красивый, и Даня понятия не имеет, как не втрескался в него с первого же взгляда. — Привет, — говорит Даня, но Ваня никак не реагирует. — Мм, знаешь, я очень торопился к тебе. — Спасибо, — произносит отстраненно, холодно. Даня резко вырывает из чужих рук сигарету, заставляя посмотреть на себя. На этот раз их разговор не должен быть бессмысленным. — И какого хуя? — Хватит, Вань, — Даня выкидывает сигарету, — я знаю, что чертовски виноват перед тобой, и ты имеешь право так себя вести, но, бля, я же стараюсь все исправить, я… Вдруг зеленые глаза оживают. — Ты че, детка, материшься? Приехали. Даня тут отчитывается перед ним, чуть ли на колени не встает (Даня не знает, с каких пор это звучит двусмысленно), а Ваня обращает внимание лишь на слово «бля». Невероятный человек. — Я матерюсь лишь тогда, когда очень зол, — с улыбкой отвечает Даня, чувствуя, как стена, выстроенная между ними, дает трещину. — То есть сейчас ты очень зол на меня? — Нет, ты не так понял, — Даня, осмелившись, хватает Ваню за предплечье, а сам встает на шаг ближе. — Я зол на себя. Ваня ухмыляется, глаза вспыхивают, и Даня готов прыгать от радости, что ему удалось растопить этот лед в чужом взгляде. — Почему же ты злишься на себя, Данила? — специально выговаривает медленно чужое имя, и Даня готов поклясться, что от одного такого «Данила» он мог бы кончить, находясь они в другой ситуации. — Вань, ты же знаешь, я чувствую вину за то, что сказал тогда, — Даня проводит ладонью по Ваниной руке, поднявшись к плечу. Оглаживает его, аккуратно пробегает пальцами по обнаженной коже шеи. Ваня чуть прикрывает глаза, но никак не реагирует, кажется, даже переставая дышать. Даня делает шаг навстречу, и Ваня пятится назад, уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как прислоняется спиной к стене, оказываясь между ней и Даней. Тому от такого сносит крышу, и Даня встает слишком близко, слишком запретно, разрушая в конец выдуманные границы, находившиеся между ними. — Данек, — Ваня вновь теряется, шепчет чужое имя рассеянно, распахивает свои потемневшие от чего-то глаза. Дане нравится смотреть, как Ваня перестает контролировать ситуацию, с испугом отдаваясь своим чувствам. — Я виноват, — Даня приподнимается на носочках, чтобы быть с Ваней одного роста. — Прошу, прости меня, прости меня, Вань, — выдыхает прямо в чужие приоткрытые губы, — если бы те мои слова были правдой, я бы избавился от тебя при первом же случае, понимаешь? Но я приехал сюда. Я приехал за тобой. Ваня молчит, не двигается, шумно дышит. Вторая Данина рука запутывается в темных волосах. — Позволь мне быть рядом, — Даня своими губами притрагивается к чужим, не целуя, только еле ощутимо прикасаясь. Сбитое дыхание обоих смешивается через их приоткрытые рты. — Ты же знаешь, что нравишься мне. А я знаю, что нравлюсь тебе. Ваня хмыкает: — Откуда такая уверенность? — Если бы было иначе… — шепчет Даня. Дразнит, щекоча чужие губы. — Ты бы оттолкнул меня. Ваня ничего не произносит. Кладет свою руку на чужую спину сначала осторожно, а потом привлекает к себе, чтобы их тела соприкасались. Даня чувствует, как его кожа горит под теплыми Ваниными ладонями. Сейчас его названый брат ничуть не похож на психопата, от которого все советуют держаться подальше, сейчас Ваня настоящий, и Даня сходит с ума от мысли, что единственный видит его таким. В данный момент Ваня выглядит просто как юноша, жаждущий поцелуя: расфокусированный взгляд зеленых потемневших глаз, приоткрытые влажные губы, мелко дрожащие руки. — Извинения приняты? — продолжая щекотать чужие губы, спрашивает Даня, хотя все его тело ноет. — Я не обижался на тебя, — усмехается Ваня, притягивая Даню за талию. Когда их бедра соприкасаются, по телу Дани словно проходит электрический ток, губы уже горят. — Может, был расстроен, но не обижен. Даня кончиками пальцев пробегается вдоль чужой скулы, а после кладет ладонь на щеку, с улыбкой наблюдая, как темные ресницы от такого нежного касания начинают несильно подрагивать. — Больше никогда не расстраивайся из-за меня, — шепчет Даня. А затем, не выдержав, целует. Сначала поцелуй выходит целомудренным, еле осязаемым, до жути невинным. Потом Ваня, улыбнувшись в чужие губы, перехватывает инициативу, целуя так, что у Дани перед глазами блики играть начинают, а ноги подкашиваться. Тот приоткрывает рот, и их языки сплетаются, сразу же становится нечем дышать. Даня, теряясь в ощущениях, обвивает Ванину шею руками, почти вдавливаясь в его тело и прижимая к стене, наверное, даже слишком сильно. Однако, тот не жалуется, только углубляет поцелуй. На языке чувствуется вкус ментоловой жвачки и еще чего-то сладкого, хотя вполне вероятно, что сладость — Ванин компонент от природы. Этот поцелуй нельзя сравнить ни с чем. Если в тот раз с Яной Даня не испытывал ничего, кроме удивления, то теперь он не может передать словами все, что разгорается в его душе. Спектр эмоций, чувств накрывает его с головой, и весь мир сужается до Вани и его мягких отзывчивых губ. Они целуются долго. Даня теряется во времени. Кажется, поцелуй длится целую вечность и заканчивается в один миг. Ваня отрывается от Даниных губ нехотя, скорее, от нехватки воздуха. Даня, распахивая глаза и смотря на то, как часто вздымается чужая грудь, на растрепанные волосы, приоткрытые распухшие губы, думает, что не видел ничего красивее, чем немного растерянный, сбитый с толку Ваня после поцелуя. — Ты целовал кого-то до меня? — вдруг озвучивает свою странную мысль Даня, сам через пару секунд довольно смутившись и покраснев. Ваня выгибает бровь и усмехается: — Так я еще никого не целовал, если тебе интересно. Даня, наблюдая, как Ваня расплывается в улыбке, понимает, что влюбляется в него еще сильнее. Видеть счастливого Ваню это приятно, но осознавать, что это ты сделал его таким, просто крышесносно. — Интересно, — Даня опускает свою руку, находит Ванину ладонь и переплетает их пальцы. — Я тоже. Ну, такого ни с кем не чувствовал. Ваня наклоняется, шепча в чужое ухо и опаляя кожу своим горячим дыханием: — Я знаю. Даня, покраснев, несильно толкает названого брата в плечо, заставив его усмехнуться. — Ладно, идем, умник, — Ваня резко подрывается со своего места, не размыкая их рук, и Даня чуть ли не падает от неожиданности. — А то батя подумает, что нам тут с психами понравилось, и на признание Эли всем будет похуй, — смеется Ваня, и Даня улыбается в ответ, только через несколько секунд осознавая, что Ваня не мог знать о том, кто именно убийца. Ни Эля, ни Даня не успели ему сказать об этом. Выходит, Ваня догадался уже давно, но ничего не говорил, позволив Дане понять все самому, а Эле — признаться. Словно прочитав Данины мысли, Ваня пожимает плечами: — Интуиция.

***

За столом собирается вся семья. Скорее всего, этот ужин можно назвать особенным, ведь с Вани, а заодно и со всех членов семьи наконец сняли груз переживаний и сплошных догадок, и теперь каждый знает наверняка, что Ваня ни в чем не виновен. Никто, конечно, не собирается произносить пламенных речей, отмечать здесь нечего, потому что на смену беспокойству пришло чувство осознания, насколько сильно они все ошибались. Даня ощущает странный прилив энергии и даже думает, будь он в другой, менее страшной ситуации, это фирменное «я же говорил» обязательно вырвалось бы как доказательство собственной правоты. То, что Ваню не выгоняют, а приглашают за стол, кажется даже непривычным. Разумеется, Даня не живет пустыми фантазиями, да и до романтика ему далеко, поэтому он отлично понимает, что такое отношение к названому брату временное, и вероятность того, что через несколько дней запреты снова станут работать, очень велика. Даня давно уже заподозрил в этом всем что-то нечистое, и теперь, когда обстановка перестала быть такой накаленной, перед ним возникает цель выяснить, из-за чего родительское отношение к Ване такое необъяснимое. Может, конечно, это сам Ваня в чем-то виноват, и пока не в силах признаться в этом Дане, а может, причина кроется в чем-то ином. Порой у Дани возникает ощущение, что, заселившись в этот дом, он попал в паутину каких-то загадок, секретов и тайн. Тем временем, пока мамы и Катя накрывают на стол, Ваня сидит в стороне с планшетом, делая с интернет-магазина заказ. Если Даня правильно понял, каждый месяц все члены семьи покупают с какого-то определенного сайта, где у них уже есть скидка, вещи, в которых они нуждаются. Дане предлагали такую услугу, но он отказался, посчитав, что в этом нет необходимости. Даня пододвигает стул и садится рядом с Ваней, заглядывая в чужой планшет. Оказывается, ничего криминального в Ванином заказе нет: парфюм, шампунь и всякие прочие вещицы. — Ты еще долго? — Даня аккуратно, чтобы никто не заметил, кладет на чужую руку, держащую планшет, свою. — Мм, нет, — Ваня усмехается, почувствовав чужое прикосновение, и оглядывается. — А что? Скучно, что ли? — Скучно, — подтверждает Даня. — Зачем тебе тональный крем? — проследив за следующей заказанной вещью, смеется он. — А ты думаешь, почему я так шикарно выгляжу? — ухмыляется Ваня, но Даня понимает по его немного растерянному взгляду, что дело не в этом. «Что-то здесь не так», — уже который раз возникает мысль в голове, но Даня не спешит озвучивать ее, ибо очевидно, Ваня не желает об этом говорить, а тот настаивать или давить не собирается. Ваня тем временем подтверждает заказ, неловко скидывает чужую руку и откладывает планшет. — Пойдем за стол. Там все готово. Мама уже звала, — говорит Даня. Ваня молча кивает, соглашаясь, и садится рядом с Даней, похоже, специально так близко, что их локти соприкасаются. Даня прикусывает губу, стараясь не показывать свое смятение. Ужинают родители, не затрагивая наконец ни темы Вани, ни тему никаких болезней, разговаривают спокойно, почти не обращая внимания на сыновей и задавая им вопросы лишь тогда, когда речь заходит, например, об учебе. Отвечает, в основном, Даня, чтобы не допустить никакого конфликта, вызванного тем, что Ваня часто отзывается о различных вещах довольно в грубой форме. У Дани уже возникает ощущение, что на этот раз все будет в порядке, как речь папы Антона словно специально все портит. — Я рад, что все разрешилось, — произносит тот, — теперь все обвинения с Вани сняты, значит, и нам ничего не грозит, — после такой фразы Дане хочется ответить раздраженно, но он, видя, как Ваня напрягается, не смеет разжигать огонь ссоры, прекрасно понимая, что Ваня за него заступится, и тогда ничего хорошего ждать не стоит. — Конечно, мы все были убеждены, что Ваня не мог совершить убийство, но подстраховка никому не мешает. Дане кажется, или это уже реальная провокация? — Не смешите, — Ваня прыскает, его глаза вспыхивают злостью. — Убеждены, блять, они были. Цирк, ебаный цирк. — Ваня! — восклицает мама Лида. — Ты можешь не портить ужин хотя бы сейчас? — Он никогда ничего не портит, — не желая больше молчать, дерзко бросает Даня. Несправедливость заставляет гнев зарождаться в душе. — Конечно, конечно, не портит, — улыбаясь, старается предотвратить конфликт мама Полина. — Давайте продолжим есть, столько блюд еще нетронутых! Ванечка, все ведь в порядке? — В порядке, — Ваня отвечает спокойно, и, кажется, родители даже удивляются тому, что он не язвит и не грубит, освобождая их от своих саркастичных ответов. Даня прикусывает губу, чтобы сдержаться от усмешки, сильнее сжимает чужую руку в своей под столом и подмечает забавный факт, что его ладонь действует на Ваню эффективнее, чем любые лекарства.