Kiss or Kill

Наполни меня яростью И спусти мне всю кровь. Утоли мной свою ненависть, В отзвуке тишины я вздрагиваю каждый раз, когда ты говоришь: Ми-ло-сер-ди-е...*

Дыши. Умирать — это не больно. Даня бы даже сказал, что ты не чувствуешь ничего, когда силы покидают тело, кроме странной обиды, вызванной тем, что пожить еще хотелось. Было для чего, было ради кого. Дыши. Подчиняясь судьбе, принимать свою собственную смерть — жутко. Даня думает, он какой-то неправильный: люди ведь сопротивляются, пытаются продолжить свои часы в этом мире, а он расслабляется, поддаваясь холодным волнам слабости. Дыши. Но самое странное из этого, что именно полное смирение помогает Дане, продлевает жизнь на несколько секунд. Что такое секунды, скажите? На самом деле, если бы в мире к каждому происшествию или несчастному случаю могли бы добавить пару секунд, возможно, трагедий было бы в разы меньше. Дыши. Дыши. Дыши. Ваня понимает. Понимает каждое слово, оставленное на чужих губах. Даня видит это. Замечает, как меняется чужой взгляд, как осознание загорается в зеленых глазах. Чтобы вновь наблюдать, как из Вани испаряется это холодящее душу безразличие, Даня готов произнести «я люблю тебя» еще миллион раз. Сначала Даня думает, что ему кажется, что точка невозврата достигнута, и обратного пути нет, потому руки, вытягивающие из воды, — это всего лишь мираж. Надежда на то, что Ваня придет в себя, пропала еще в тот момент, как лезвие ножа в ладони прошлось по Даниной руке; Даня не верит в реальность происходящего, не может понять, почему чувствует на своей коже воздух, доказывающий то, что парень еще жив. Мысли путаются. Сон, предсмертные галлюцинации? Перед глазами все плывет, поэтому Даня не знает, что творится вокруг него. — Дыши. В этот момент Даню словно пронзает током. Это повторяющееся «дыши» не было отголоском в его сознании, не было мыслью, которая противилась смерти. Это шепот. Это был Ванин шепот. Даня чувствует, как чужие руки вынимают его из ванной, падает на колени, приземляясь на пол, сразу же закашливается. Создается ощущение, будто каждый надрыв режет горло, в груди все начинает жечь, судорогой пронзая тело. Изо рта вытекает вода, и Даню всего трясет то ли от холода, то ли от страха, он понятия не имеет. Постепенно в глазах картинка становится четче, и парень садится, облокачиваясь на стену спиной. «Дыши, — в голове раздается Ванин голос, — дыши». Даня сжимает руки в кулаки, делает несколько сильных глотков воздуха. Голова сразу же начинает кружиться, но это хороший знак, доказывающий, что легкие насыщаются кислородом. Снова разражается кашлем, но уже не испытывает столь сильной боли, просто во рту вновь появляется вода, которой, очевидно, парень успел наглотаться, и Даня сплевывает рядом, забив на элементарную аккуратность. В конце концов, весь пол и так мокрый, поэтому сие действие ничего не изменит. Даня внезапно, удивившись самому себе, бросает смешок. Он выжил. Был так близко к смерти, что буквально чувствовал ее, чувствовал, как последние силы покидают тело, смирился со своей участью, но выжил. Такое везение кажется волшебством. Облегчение, которое приходит вместе с осознанием, что жизни больше ничего не угрожает, не сравнится ни с чем. Даня улыбается, все еще не понимая, как он спасся, как Ваня успел вытащить его в нужный момент. Ваня. Даню будто обливают холодной водой. Не чувствуя тепла чужих рук на своем теле, он поворачивается в поисках Вани, ощущая, как радость после неожиданного поворота судьбы сменяется беспокойством за парня, ради которого Даня пошел на все это. Ваня сидит в углу комнаты, поджав ноги, и трясется так сильно, словно у него началась ломка или вроде того. Даня с ужасом замечает в чужой ладони нож и в следующий же момент видит, как Ваня проводит лезвием по руке, ничуть не жалея себя. Ваня судорожно продолжает наносить порезы, и Даня боится, что тот, учитывая силу и глубину, может попасть по венам. Внутри все сжимается. Даня пытается встать, но ноги дрожат и не держат, и тот, наплевав на все с большой колокольни, трясясь, подползает к Ване на коленях. Ванины глаза закрыты, и он так сильно наклонил голову, что с этого ракурса невозможно разглядеть его лица. Парень наносит порезы часто и глубоко, и Даня еле сдерживается, чтобы не отстраниться при виде такого количества крови. Ваня что-то шепчет одними губами, Даня даже прислушивается, но разбирает только отрывки слов. Впрочем, здесь все ясно и без объяснения: Ваня пытается прийти в себя, возбудив физическую боль, как делал до Даниного прихода. В груди что-то щемит, и Даня чудом сдерживается от слез, застрявших где-то в горле. Ваня сейчас выглядит таким отчаянным, потерянным, что сжимается сердце, а смотреть на то, как он калечит себя, просто невыносимо. Даня вспоминает их разговор в туалете, когда Ваня был разозлен. Чтобы не сорваться, он так же сжимал в ладони нож, причиняя себе боль и ограждая от нее Даню. От осознания того, что все это время, каждую минуту, проведенную с Даней, Ваня боялся, что что-то пойдет не так, становится горестно. Ваня справлялся со своими чувствами в одиночку, даже не рассказав никому, а сейчас сорвался в единственный раз, и корит себя за это. Даня ощущает вину за то, что не заметил и не помог, но одновременно с этим он уверен, что Ваня, привыкший справляться с проблемами самостоятельно, не позволил бы кому-то без разрешения вторгаться в свои мысли. — Вань, — шепчет Даня, берет названого брата за запястье, стараясь не попадать на порезы. Ваня не слушает. — Прекрати! Хватит! Остановись! — голос резко срывается на крик, и терпеть то, как Ваня мучает себя, не хватает сил. Тот резко вздрагивает, не поднимая головы, но сжимает нож в руке еще сильнее. — Я не хотел, не хотел, не хотел, не хотел… Даня, я не хотел, не хотел… — произносит судорожно, и Даня встряхивает его за плечи, пытаясь немного привести в чувства. — Со мной все хорошо, видишь? Ты… ты вовремя спас меня. Эй, посмотри на меня. — Ваня отрицательно мотает головой и… всхлипывает? Даня только открывает рот, совершенно не зная, как реагировать. — Ваня? Даня сам поднимает чужую голову за подбородок и прикусывает губу, пытаясь не показывать свое смятение. Сердце болезненно сжимается. Ваня весь дрожит, его глаза закрыты, щеки мокрые от слез. Даня даже предполагать боится, как должно быть больно человеку, осознающему то, что от его рук только что чуть не умер тот, в кого он влюблен. Даня думает, что, будь он на Ванином месте, просто не выдержал бы. Не выдержал бы и половины того, что Ваня испытывает каждый день. — Тсс, родной, успокойся, — шепчет прямо в чужие губы, невесомо касаясь их своими. Дыхание обоих парней смешивается через их приоткрытые рты, и Даня понимает, что при другом исходе мог бы больше никогда не почувствовать мурашки, вызванные их с Ваней близостью. Такая мысль словно невидимой рукой сжимает горло. Даня аккуратно кладет одну ладонь на Ванину щеку, стирая слезы. — Ты пришел в себя тогда, когда я признался в любви, правда? Ваня вдруг открывает покрасневшие глаза, смотрящие с щемящей сердце грустью и ощущением вины. — Да, — отвечает, и Даня медленно вынимает из его несопротивляющейся руки нож, откладывая его на пол. Даня прикусывает губу, улыбнувшись уголком рта. — Значит, всегда, когда тебе будет плохо, ты просто зови меня, и я буду повторять то, как сильно люблю тебя. Даня не знает, кажется ему, или Ваня и правда краснеет, но такая реакция: чуть приоткрытые от удивления губы, взметнувшиеся брови выглядит невероятно милой. Наверное, Даня — тоже психопат, раз вполне спокойно охарактеризовывает человека, который его едва не убил, прилагательным «милый». — Даня, я… — Ваня вдруг смотрит на изуродованную ножом Данину ладонь, проводит рукой по мокрым волосам. — Даня… детка… Даня тает от своего прозвища, ощущая, как холод отступает. Ваня, не в силах ничего сказать, всхлипывает и желает отвернуться, дергаясь, чтобы Даня не смог разглядеть его лица, но тот настойчиво сжимает плечо, отрезая все пути к отступлению. Даня наклоняется и целует Ванины слезы, зарываясь одной рукой в темные волосы. Кажется, останавливается весь мир, и Данино внимание концентрируется лишь на звуке биения чужого сердца и отрывистых вздохах. Целует в губы и тянет на себя. Ваня, обняв наконец Даню за талию, утыкается лицом в его грудь. Даня думает, что это немыслимо. Ваня, плачущий в его объятиях, его удивляет гораздо больше, чем Ваня с ножом перед ним. Даня, ощущая неожиданный прилив нежности, целует Ваню в макушку, сильнее прижимая к себе. Страх постепенно уходит, сменяясь усталостью. То, что происходило в этой ванной, хочется побыстрее стереть из своей памяти, забыть, как страшный сон. Даня подозревал, что Ваня может сорваться, просто тот был не готов к этому. Если бы было хоть немного времени на размышления, возможно, Даня бы догадался вколоть Ване успокоительное. Вдруг до Дани доходит странная мысль, и он озвучивает ее, чуть отстранив Ваню и подняв его голову за подбородок ближе к своему лицу. — Вань, ты забыл принять таблетки? Ваня, вытирая слезы рукавом, отрицательно мотает головой. — Нет, я… хм, мне было плохо утром, я боялся, что могу навредить тебе… — Ваня вдруг останавливается, и не нужно быть гением, чтобы понять, чем вызвана эта пауза. — Уже все обошлось, видишь? А теперь продолжай. Ваня смотрит недоверчиво, но через несколько секунд кивает. — В общем, я перестраховался и принял даже больше. Предки говорят, что можно увеличивать дозу при необходимости. Но, видимо, не помогло. Даня хмурится. Что-то здесь не так. Почему после принятия такого большого числа таблеток, Ване стало только хуже? Утром ведь он был вполне адекватен, а уже после приема совершенно обезумел. Что-то не сходится, и Даня не может понять, какую деталь он постоянно упускает из виду. — Даня, пожалуйста, скажи что-нибудь. Даня вскидывает брови, не привыкший к подобным просьбам, но тут же одергивает себя, напоминая самому себе, в каком сейчас Ваня состоянии. — Вань, о том, что здесь произошло, не узнает никто, ладно? — Даня не знает, зачем спрашивает это. Ваня редко с кем-то, исключая Даню, разумеется, делится какой-либо информацией. — Так же, как и о том, что происходит между нами, верно? Даня закашливается, не ожидав такого вопроса. — А что между нами? — улыбается он. — Ничего. — Ничего — это как раз то, что нам нужно, да? Ваня усмехается в ответ, и Даня готов прыгать от радости, видя, как чужие губы расплываются в улыбке. — Точно. Даня, обвив Ванину шею руками, прижимается к нему и целует так, чтобы показать, какие эмоции испытывает в данный момент: отчаянно, немного грубо. Вы можете сказать, что Даня ненормальный, сумасшедший или глупый, раз сейчас целуется с человеком, который чуть не утопил его. Можете сказать, что это странно: сидеть вот так, посреди этого хаоса, на полу, обляпанному алой кровью, и гладить своего потенциального убийцу-психопата по спине, зарываясь рукой в волосы. И вы окажетесь правы, потому что их чувства совсем не похожи на обычную человеческую симпатию, Даня не скрывает того, что погружен в чужое безумие. Как однажды выразился Стивен Кинг, «любовь среди руин». Даня отлично осознает, что все это неправильно и безрассудно, но, несмотря ни на что-то, ради каких-то норм морали или придуманных кем-то рамок он не готов отказываться от теплого и отзывчивого Вани, судорожно отвечающего на его поцелуй.

***

После странной радости, что все обошлось, приходит и усталость. Даня, мысленно выделив себе завтра еще один выходной (уломать родителей пропустить школу не составит труда, учитывая неплохую успеваемость), уже к одиннадцати вечера чувствует себя так, словно весь день он вагоны разгружал и кирпичи носил. Около восьми, когда удалось привести себя и Ваню в порядок, Даня, отправив своего названого брата успокаиваться и отдыхать, взял на себя уборку ванной и своей комнаты, чтобы к приходу родителей не осталось ни капли крови. Предки пришли в десять, задержавшись в магазине на час больше, чем планировалось, и радостно поделились с Даней новостью, что купили камин. Даня только покивал немного, поулыбался и смылся, ибо слушать «интеллектуальный» диалог мам о том, куда лучше поставить приобретенную вещь, и жалобы деда о своей больной спине хотелось в последнюю очередь. Естественно, родители не догадались, что что-то произошло. После того как Даня их убедил в том, что в доме во время их отсутствия царили тишина и покой, предки и думать забыли о своих детях, полностью погрузившись в обсуждения новой покупки. Даня порывался зайти к Ване несколько раз, чтобы проверить, все ли с парнем в порядке, но сам одергивал себя, посчитав, что лучше пока оставить Ваню одного. Этот день выдался тяжелым для них обоих, и Ване нужно прийти в себя после произошедшего, смириться с этим. Даня, никому не говоря, наполняет карманы курток и джинсов успокоительными (в виде и таблеток, и шприцов), потому что допустить подобной ситуации нельзя: во-первых, второй раз такая фортуна может и не повернуться, во-вторых, Даня боится, что повторение нервного срыва скажется отрицательно на Ванином самочувствии и психологическом здоровье. Ощущая, как глаза уже начинают слипаться, Даня, переодевшись в домашнюю одежду, включает музыку в наушниках и ложится на кровать. Послушает пару-тройку песен и отправится спать. Даня, закутавшись в одеяло, не слышит, как дверь в его комнату открывается. Только почувствовав, как матрас прогибается под тяжестью чужого тела, Даня, хмурясь, ставит мелодию на паузу. От пристального взгляда зеленых глаз становится немного неловко. Даня не ожидал, что Ваня придет к нему, наоборот, поборов соблазн проверить самочувствие названого брата, Даня не стал его беспокоить. — Все хорошо? — Даня улыбается, стараясь немного разрядить накалившуюся из-за чего-то обстановку, и нежно кладет ладонь на Ванину щеку. Тот вздрагивает от прикосновения и немного прикрывает глаза. — Смотря на то, какое чувство подходит под статус «хорошо», учитывая те события, что произошли несколько часов назад. Даня хмыкает. Иногда Ваня ведет себя как обычный наглый подросток, разговаривая вальяжно, а иногда — поражает Даню своими аргументами. «Удивительный». Если бы Даню попросили охарактеризовать Ваню одним словом, он бы без сомнений сказал: «удивительный». — Мы же договорились замять это, — произносит Даня. — Мы договорились держать это в секрете, не путай. Воспоминания ты из башки за секунду не сотрешь. — А если я изобрету машину, которая будет стирать память?! — Похуй. Если такая штуковина реально появится, то все люди будут постоянно ходить с камерами. Даня вопросительно вскидывает брови. — Разве в этом есть что-то плохое? То есть разница не велика, — возражает, но Ваня отрицательно мотает головой. — Нет. Одно дело тебя мучают мысли в голове, которые со временем несколько стираются. Другое — ты постоянно пересматриваешь свою жизнь, вновь возвращаясь к самым хуевым моментам. Даня в знак протеста поднимает правую руку. — Но ведь есть и что-то хорошее, что хочется вернуть, что думаешь? — Я думаю, если человечество когда-нибудь начнет снимать всю свою жизнь на камеру, мы умрем от горьких воспоминаний быстрее, чем от атомной бомбы, — Ваня усмехается и пожимает плечами, и Даня, понимая, что аргументы закончились, отмахивается, признавая чужую правоту. Ваня удобнее устраивается на кровати, облокачиваясь на подушки, а Даня и не возражает, довольный тем, что Ваня, видимо, действительно пришел поговорить. Все-таки напряжение все еще витает в воздухе, и у Дани создается впечатление, будто Ваня решается сказать или сделать то, ради чего пришел к названому брату в комнату в столь поздний час. Даня смотрит на чужие перевязанные бинтом руки и, сам не осознавая суть своих действий, берет чужую ладонь в свои и оставляет на открытом участке коже поцелуй. Ваня вздрагивает, дергается, невольно напрягая мышцы, но, почувствовав трепетное прикосновение, расслабляется, судорожно выпуская из легких воздух. — Я хочу, чтоб ты знал, — вдруг говорит он, и Даня выпрямляется, понимая, что разговор обещает быть нелегким. — Мм, Данек, я никогда не думал, что буду этим делиться с кем-то, поэтому я не знаю, как… — Вань, — Даня перебивает, несильно сжимая чужую руку. — Я ни на чем не настаиваю. Не переживай, просто рассказывай, если хочешь. Ваня кивает, его взгляд вдруг становится холодным, но Даня понимает, что это не из-за отношения к нему, а именно из-за всплывших в голове воспоминаний. — Дань, я лишился девственности, когда мне было двенадцать. Даня расширяет глаза от удивления, не зная, что на это ответить. Нет, он подозревал, что Ваня впервые был с кем-то в постели в раннем возрасте, учитывая то, что сейчас ему всего шестнадцать, но такое… — Ты… ты был ребенком. Боже, зачем? — Даня чувствует себя осуждающей молодежь бабушкой из соседнего подъезда, но не может не озвучить свои мысли. — Блять, умник, — рассерженно кидает Ваня. — Я тебе возраст не для того говорил. Мозгами пошевели. Даня сначала хмурится, не понимая, о чем идет речь, но потом мысль, из-за который кровь стынет в жилах, наконец приходит в голову. — Вань… ты ведь в этом возрасте год сидел в психушке?.. — Ваня кивает. — Боже… они… врачи… — Нет, конечно, нет, — Ваня потирает переносицу. — Помнишь, я говорил тебе, что родители не верили мне, когда я просил забрать меня оттуда? — Помню. Это все связано, я прав? — когда Даня вновь получает одобрительный кивок, осознает, в чем все это время допускал оплошность, стараясь понять, что Ваня держит в себе. Проблема была в том, что Даня не пытался соединить имеющиеся данные воедино и сопоставить факты. — Господи, Ваня… — закрывает глаза, массируя виски. — Это было… это было изнасилование? Ваня вдруг вздрагивает от последнего слова, наверное, сам того не замечая, резко вырывает свою руку, смотря на Даню так, что у того от отстраненного взгляда начинают бегать мурашки по спине. — Нет, это не было изнасилованием, — отрицает Ваня, но Даня ловит себя на мысли, что чужая речь звучит неуверенно, а Ваня не тот человек, который в разговоре будет стесняться или запинаться без причины. — Хм-м… Тогда зачем ты просил забрать себя? — настаивая на своем, говорит Даня, чтобы узнать правду, но через несколько секунд, осознав, как абсурдно прозвучал вопрос, понимает, что начинает перегибать. — Серьезно? — Ваня складывает руки на груди, но все же, сдавшись, продолжает. — Ладно, хорошо… Знаешь, Данек, я бы хотел начать с того, что по приезде в больницу я, несмотря на неудобства, не жаловался, понимал, что мне нужно лечиться. Условия там были… пиздец хуевыми, так тебе скажу, но я не подозревал, что может быть иначе. — От таких слов у Дани невольно сжимается сердце. — Первые два месяца, стоит признать, были… мм… успешными, но потом в мою палату заселили еще одного человека, и вот тогда начался ад. — Это у тебя было… с ним? — Да, — Ваня подтверждает. — Не сразу. Сначала он даже показался мне слишком нормальным для этого места, хотя… да, так и было. — За что он тогда оказался в дурке? — спрашивает Даня и, сказав последнее слово, осознает, что заразился такими фразочками от Вани. Ну, с кем поведешься, как говорится… — Не поверишь, — Ваня усмехается, но в его глазах нет ни тени веселья. — За гомосексуальность. — Че? — Тупо не то слово. Как только предки узнали о его ориентации, сразу же отправили на «лечение», а псевдоврачи обещали, что поставят на путь истинный их горе-сыночка. Прикинь, мне сначала даже жаль было этого подонка. Даня хмурится. Сначала Ваня утверждает, что все было по обоюдному согласию, а потом обзывает своего первого любовника такими нелестными выражениями?.. — Сколько ему было, ты помнишь? — Я все помню, — хмуро отзывается Ваня, — его звали Алекс, ну или так он мне представился. На тот момент ему было девятнадцать. — Чего-о-о? Он был настолько… — Выслушай, — не давая возможности своему названому брату возмутиться, Ваня перебивает его. — Бля, до сих пор не верю, что рассказываю тебе об этом, — добавляет, и Даня, поборов удивление, затыкается, понимая, насколько тяжел для Вани сейчас их диалог. — Первый месяц было все относительно спокойно, и я даже начал забывать, что мой сосед по комнате увлекается людьми своего же пола. Вот только один раз… я снова сорвался, и врачи вкололи мне очень странный и сильный препарат. То, что я принимаю сейчас, — цветочки, если сравнивать с тем лекарством. Я до сих пор не знаю, что это было, но действовало, будто наркотик. Поверь, я баловался всякой дрянью, и я не преувеличиваю. После укола я становился сам не свой, чувствовал, словно нахожусь в какой-то эйфории, ноги и руки плохо слушались, энергию точно высосали. И Алекс… Алекс воспользовался этим. — Черт побери, — Даня чувствует, как странное чувство разрастается в груди. Ваня уже успел рассказать ему много жутких вещей, но ни разу Даня не испытывал такого сковывающего легкие ужаса. — Он принудил тебя. Ваня неоднозначно пожимает плечами. — Да, наверное, справедливо охарактеризовать его действия таким словом. Я в тот момент ничего не соображал, а на утро даже думал, не приснилось мне ли это. Все тело болело, и я понял, что это не кошмар. — Это было изнасилование, — уже не спрашивает, а констатирует факт Даня, но Ваня возражает. — Ты не понимаешь! Я… я возбудился тогда, тоже получал удовольствие и… — Это тебе он сказал? — Ванины глаза расширяются, и, хоть он не произносит ни слова, Даня знает ответ на свой вопрос. Теперь становится все ясно. Очень часто жертвы подобных издевательств не признают, что действия их партнера были насильственными из-за личных убеждений или слов этих мразей. Даня и представить боится, каким мерзкими словами называл Ваню этот ебаный педофил. — Вань, тот факт, что ты возбудился или… эм-м… кончил, — Ваня вздрагивает, и Даня осознает, что так оно и было. — Это все ничего не значит. Он принудил тебя это сделать. Это было желание твоего тела, понимаешь? Не души. Ваня опускает взгляд, и Даня, обдумывая, насколько был бестактным, кладет ладонь на чужую щеку и, пододвигаясь, нежно целует в уголок губ. Теперь, когда Даня знает, через что Ване пришлось пройти, хочется казаться еще более трепетным. Хочется показать, что все может быть по-другому. — Это было не один раз. И не десять. Слова Вани обрушиваются на Даню, и тот резко отстраняется, не веря своим ушам. Черт возьми, нет. Если Ваня скажет, что этот ад продолжался целый год, Даня тоже сойдет с ума. — Но врачи?.. Почему они ничего не сделали? — А, чуть не забыл, — с грустной усмешкой отвечает Ваня. — Знаешь, сначала я думал, что они не подозревали об этом. Наверное, так оно и было. Но однажды какая-то баба зашла в палату, когда он… короче, во время секса. Даня открывает рот, но тут же закрывает его, потому что мысли в голове не формируются в нормальные предложения. — И никто ничего не предпринял. Алекс сказал только, что делает меня «покладистым», — Ваня вдруг улыбается, но от такой улыбки Дане становится не по себе. — Сукин сын, — шепчет Даня еле слышно, но по тому, как Ваня хмыкает, понятно: эта фраза не осталась без его внимания. — Знаешь, Данек, я терпел. Два месяца. Стало даже привычно после каждого принятия дозы лежать под этим подонком, но, когда я услышал, что он про меня сказал докторам, и как они быстро согласились, решив, что я и правда с ним веду себя послушнее, я не выдержал. Родители приходили навещать меня каждый месяц, и если прошлые я молчал, то в тот раз рассказал всю правду. — Они не поверили… — само вырывается, и Даня прикрывает глаза, ощущая, как та боль, что обрушилась на Ванины плечи еще несколько лет назад, давит где-то в районе грудной клетки. — Да, не поверили. Посмотрели на меня так, будто я извращенец. Но, блять, Дань, скажи мне, как я мог все это придумать? Мне было двенадцать, сука! — Вань… — Я не понимаю. Сейчас я могу постоять за себя, заткнуть эти поганые рты или вдарить по самое не хочу. Но тогда я был ребенком. Мне обидно за того Ваню, который навсегда остался в психушке. Я изменился, и сейчас у меня складывается чувство, будто я рассказываю о другом человеке, мне жаль, что я потерял ту часть себя. От Ваниных слов Дане становится нечем дышать. Именно в этот момент Даня ощущает свою беспомощность. Как он может огородить Ваню ото всей боли, что въелась в каждую клетку его тела? Что сказать Ване на это? «Да, родной, жизнь не справедлива»? И как это называется? Даня наконец находит свою оплошность. Все это время он думал, что знает. Знает Ваню, потому что тот открылся ему. Но это не так. Несмотря на то что теперь все карты выложены, Даня не знает. Даня не знает, каково это: терпеть предательство собственных родителей, не знает, как жить все шестнадцать лет с мыслью, что тебе никто не верит, не знает, каким образом можно еще не загнуться в месте, где чуть ли не каждый день насилуют и травят неизвестными препаратами, не знает, каково принимать свою ориентацию после всех издевательств. Вот что на самом деле страшно. Не Ванины приступы, а правда, звучащая из его уст. Правда, доказывающая то, какими черствыми могут быть люди. Даня понятия не имеет, как никто — никто! — мог не заметить яркие перемены в характере Вани. Неужели ни один не видел, как менялось его мировоззрение, как взгляд становится все тусклее? Видели, конечно. Просто дело в том, что всем, блять, похуй. — Поэтому ты не возбуждаешься?.. — нарушая минутную тишину, спрашивает Даня, и Ваня кивает. — Думаю, да. Во время секса с Алексом я возбуждался долгое время, как ты уже понял, когда он… в общем, я сам себе начал казаться мерзким и стал как бы контролировать свое возбуждение. И, короче, у меня получилось, и у меня больше не встал с его действий. И вообще больше не встал. Даня прикрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями и не показывать ужаса, сковавшего тело. Сжимает руки в кулаки. — Тебе противно? Даня еще пару секунд моргает, не осознавая, что именно этой фразой пытался донести Ваня, а потом, спохватившись, отрицает: — Нет, конечно! Просто… твой рассказ многое прояснил, и мне, наверное, стоит собраться с мыслями. Ваня сначала, ничего не отвечая, смотрит, а потом поднимается с кровати. — Хорошо, я пойду тогда, — говорит так, словно пытается куда-то уезжать, а не идти в соседнюю комнату. Даня усмехается своим же мыслям и пропускает момент, когда Ваня уже подходит к двери. — Подожди! — Ваня оборачивается, замирая. — Я хочу, чтобы ты остался со мной. — Дань… — Пожалуйста, Ваня. Ваня, помявшись некоторое время, все-таки ложится на кровать, устраиваясь на спине, и смотрит растерянно, не зная, наверное, что и делать дальше. Даня чмокает его в губы и ложится набок рядом, укладывая голову на чужое плечо. С Ваней так тепло и хорошо, и Даня осознает, что готов провести вечность, вот так лежа рядом с ним и слушая равномерный стук его сердца. — Данек, — зовет Ваня, и Даня поворачивает голову, чтобы лучше разглядеть чужое лицо. — У меня больше ни с кем не было ничего. Даня кивает, в принципе, и не думая, что могло бы быть иначе. — У меня вообще никогда никого не было до тебя. Ваня самодовольно усмехается, притягивает Даню ближе и целует в губы: медленно, нежно, может, лениво, чтобы почувствовать, каково это: не просто испытывать физическое влечение, а настоящие чувства к кому-то. После сладких нескольких минут Даня из-за нехватки воздуха разрывает поцелуй. Ваня устраивается на боку, и Даня, обняв его за плечи, утыкается носом в район ключицы, прикрывая глаза. Ванины ладони сползают на спину, притягивая Даню к себе, и тот, нежась и купаясь в своих же теплых ощущениях, оставляет на чужой коже мимолетный поцелуй. Сейчас, когда стена тайн и недомолвок разрушена, перед сном у Дани появляется надежда, что все будет хорошо, и тут же рассеивается, сменяясь сном про Ваню, родителей. В глубине сознания вдруг появляется мысль, что главные секреты, касающиеся поведения семьи, все еще не раскрыты, и Ваня сам не знает ответы на все Данины вопросы, будучи запутанным в этой череде странных событий. Даня думает, что самое сложное еще предстоит, а ужасы в жизни Вани не могут закончиться по щелчку пальцев. И не ошибается.