Kiss or Kill

Уходя на тот свет, не плачьте. Уходя на тот свет, думайте, что это не больно. Вспоминайте людей, которые страдают каждый день, будучи живыми. Некоторые, как я, мечтают о вашей судьбе. Может, вам тяжело. Может, вам повезло. Никто не знает, смерть — это наказание или дар. Уходя на тот свет, вспоминайте… Что настоящий ад существует на земле.

Даня не знает, в какой момент все кардинально изменилось. Даня никогда не стремился к переменам, не жаждал чего-то нового, обнадеживая себя пустыми желаниями и надеждами, не пытался привлечь к себе излишнее внимание. Очень часто подростки его возраста стараются как-то отличиться от других или от «прошлых себя»: отрезают или красят волосы всеми цветами радуги, делают татуировки или пирсинг, носят вызывающую одежду. Только вот проблема в том, что еще никто не понял факт, что для индивидуальности люди делают одно и то же, потому общими усилиями наоборот становятся друг на друга похожими. Таким образом, стоит уже запомнить закономерность: когда изменений не ждешь, они приходят. И эти изменения заключаются не в цвете нового маникюра, а во внутреннем состоянии, в круге людей, которые тебя окружают, в поступках, которые раньше ты совершить не мог. Даня искренне не врубается, как из примерного замкнутого отличника успел превратиться в хулигана, которого застукали во время поцелуя (и не только) с другим парнем. И можно было бы все списать на Ваню, но Даня прекрасно понимает, что сам виноват, надо было подумать мозгами и прийти к заключению: попытаться трахнуться на парте со своим названым братом-психом во время школьного мероприятия — это не лучшая идея. В общем, раньше, когда Даню приглашали в кабинет директора, его хвалили за определенные заслуги. Сейчас явно исключение из этих случаев. Сами члены комиссии на данный момент в актовом зале продолжают смотреть мероприятие, как им и велела директор, Марина Васильевна. Женщина перед началом разговора залпом выпивает стакан холодной воды, а только потом разрешает Ване и Дане присесть. — Вы хоть сами осознаете, что натворили? — директор устало потирает переносицу. — Я даже боюсь спросить, что это было… — А разве не ясно? — хмыкает Ваня, и Даня пихает того локтем, заставляя замолчать. Марина Васильевна пропускает эту фразу мимо ушей. — Я не собираюсь рассказывать о произошедшем ни учителям, ни вашим родителям. Вы, предполагаю, вряд ли будете об этом кричать, поэтому, я считаю, сейчас самым разумным решением будет — оставить все в тайне. Даня выдыхает. Он был полностью уверен в том, что директор проявит желание оповестить об этом неприятном инциденте родителей, и тогда начался бы настоящий ад. Предки и так не хотели отпускать Ваню, их опасения бы подтвердились, и тогда все бы перестали слушать аргументы Дани когда-либо, делая так, как считают нужным. Безусловно, вся бы вина упала на Ваню, и Даня думает, мог бы рассказать правду, но уверен на все сто: даже если Даня признает, что сам дел натворил, родители будут говорить о том, что парень просто Ваню выгораживает. Сейчас конфликты с Ваней совсем ни к чему, потому что вроде бы только начало все налаживаться. Нет, поведение мамы Полины и папы Антона все остается для Дани загадкой, но вот Лида, Леша и даже дед стали относиться к парню намного лучше и проводить с ним время. Ваня резко сжимает Данину руку, и тот моргает пару раз, понимая, что директор уже говорит конец своего монолога. Значит, Даня снова надолго задумался. Черт, как Ваня это замечает? — По этой причине я не могу все вот так оставить, — произносит женщина, — на неделе вы обязаны сделать плакат. Никто из школьников за это не берется больше. Считайте это вашим наказанием. — Спасибо, — улыбается Даня, не веря в то, что они так легко смогли отделаться. Вместе с Ваней уже подходит к двери кабинета, как директор снова окликает их. — И подобным даже не вздумайте больше заниматься. По крайней мере, в школе. — Уловили, — хмыкает Ваня, за руку уводя Даню из кабинета.

***

На улице выпал долгожданный снег. Даня понятия не имеет, почему когда это происходит, становится как-то уютнее и даже теплее. Ветки деревьев, пару часов назад покрытые инеем, теперь одеты в белые шубы, а снег так хрустит под ногами, что, кажется, будто ты ходишь по сахарной вате. От такой мысли появляется странное желание открыть рот, чтобы попробовать это падающее с небес угощение на вкус. Снежинки, подобно балеринам, кружат в воздухе и опускаются на землю, деревья или людей. Даня смотрит на Ваню и расплывается в улыбке. Снежинки запутались в темных волосах, осели на куртку и попали на длинные ресницы, и Даня не может не признать, насколько Ваня сейчас красивый. — Чего? — усмехается тот, и Даня понимает, что пялился так несколько секунд, ничего не произнося. — Просто ты такой милый, — признается Даня, счастливо смеясь. Он не врет. Ваня с румяными от холода щеками и снежинками в волосах реально выглядит мило. — Милый? — ухмыляется, — я не милый. Даня не успевает возразить. Ваня утягивает его в поцелуй, и холодные руки ложатся на шею, из-за чего Даня вздрагивает, но отвечает, зарываясь пальцами в волосы. Они редко позволяют себе целоваться на улице, и Даня наслаждается моментом, прижимаясь к Ване ближе, обводит языком чужие губы, ощущая вкус ментола и сигарет. Отрываясь, Даня не отстраняется, а только прижимается сильнее, обнимая Ваню за плечи. Время уже почти одиннадцать, поэтому вряд ли их кто-нибудь увидит. Ваня предлагает кофе, и Даня соглашается, посчитав, что погреться будет как раз кстати. Найдя ближайшую кафешку, Ваня покупает там две чашки, запивает таблетки и присаживается на лавочку рядом с Даней. Безусловно, они могли бы пойти в помещение, ведь там теплее, но Дане хочется посидеть на улице, а Ваня, видимо, совсем не против. Даня прикрывает глаза, делая первый глоток. Кофе он любит. Сейчас, сидя рядом с Ваней и согреваясь любимым напитком, Даня ощущает, что счастлив. Все слишком хорошо, слишком приятно. Невольно в голове зарождается мысль, что жизнь просто предоставляет им шанс насладиться друг другом перед чем-то поистине ужасным. Даня знает, что не ошибается, но старается хотя бы в этот момент не думать ни о чем плохом. — Мне сон приснился, — вдруг, нарушая тишину, говорит Ваня и достает из кармана сигарету, чиркает зажигалкой и делает затяжку. — Что за сон? Снова кошмар? Ваня отрицательно мотает головой. — Если бы был обычный кошмар, я бы не делился с тобой этим, — Даня хочет спросить, что значит «обычный кошмар», но решает, что это будет лишним. — Тогда я не понимаю. — Мне приснилось, будто мне семь. Я играю с какими-то детьми, смеюсь, разговариваю с ними о чем-то. Даня хмурится, но осознание доходит до него. Он не может забыть, как Ваня говорил о том, что не помнит свое детство до девяти лет, до первого преступления, и, возможно, это все связано. — Ты думаешь, что это вернувшееся воспоминание? — спрашивает Даня. — Я уверен в этом, — кивает Ваня, выпуская дым изо рта. — Понимаешь, этот сон имел какую-то другую… окраску, что ли. Я точно знаю, что это уже было со мной. В жизни. Даня задумывается. Вот почему все так? Когда они только решают одну проблему, появляется очередная загадка, взявшая как из ниоткуда. Слишком много всего наваливается, подобно снежному кому, и Даня уже не знает, как остановить поток этой странной череды событий и возникших тайн. — Ну-у… С другой стороны, это хорошо, — делая глоток кофе, говорит Даня. — Мы же все еще не знаем, почему твои… мои родители так странно себя ведут. Возможно, это как-то связано с твоим детством. Если воспоминания будут приходить, мы поймем, в чем дело. Ваня неоднозначно пожимает плечами. — Я ведь не знаю, почему я ни черта не помню. Даже если предположить, что это была травма, почему вся моя жизнь для меня начинается с убийства? — Ванины слова звучат жутко, и Даня невольно ежится. — А если это не физическая, а психологическая травма, то я как раз должен был забыть само преступление, а не события до него. Даня понимает, что смысл в речи Вани, безусловно, есть. Видимо, парень посвятил достаточно времени, чтобы разобраться с самим собой, но даже Ваня, предугадывающий действия других людей и видящих всех и все насквозь, так и не пришел к итоговому выводу. — Черт, так сложно… — озвучивает свои мысли Даня, не имея понятия, что еще может сказать. — Нет, — Ванины глаза вдруг загораются, и он встряхивает Даню за плечи. — Тебе нельзя размышлять об этом. Здесь должна быть тонкая нить, которую я не вижу из-за своих предположений, понимаешь? Я слишком все усложняю, но по-другому уже не могу. Данек, чем больше ты думаешь, тем больше вопросов возникает. Вопросов, сечешь? Не отгадок, а вопросов. Даня хмурится. Ваня говорит странно. Странно, но, опять же, не лишает свою речь смысла. И вдруг Даня осознает, что имеет в виду Ваня. Понимание словно отрезвляет. Такое чувство, что Даня просто посмотрел на всю эту ситуацию. Именно не стал копаться в ней, а посмотрел. — Послушай, ты уверен, что твои воспоминания начинаются с убийства? — Конечно, — кивает Ваня и глядит заинтересованно. — Но это бессмысленно. Глупо. Такого быть не может. Ваня прищуривается: — К чему ты ведешь? — Все это значит, что не твое сознание реагировало таким образом. Кому-то нужно было, чтобы ты помнил убийство и забыл прошлую жизнь. Ваня несколько секунд молчит, обдумывая чужие слова, но затем кивает. — Возможно. Только кому и зачем это нужно? — Понятия не имею, — Даня закрывает лицо руками. — Все звучит неправдоподобно, понимаю. Но я не знаю, что еще думать. Ваня аккуратно берет чужие ладони в свои, освобождая лицо от «тюрьмы». — Эй, — говорит в Данины губы. — Это не твои проблемы, — не целует, а только касается, заставляя все тело дрожать. — Не твои… Ваня целует нежно, гладит по спине, зарывается рукой в волосы, притягивает к себе. Даня только отвечает на прикосновения, прижимается всем телом, думая о том, что обязан разобраться со всем этим. Пусть Ваня и противится, Даня должен помочь ему. На телефон приходит смс от мамы Полины, и Даня удивляется, почему родители еще не спят. Женщина в сообщении спрашивает, все ли в порядке, и Даня врет о том, что мероприятие недавно закончилось, а позже их задержали учителя. — Вань, — окликает названого брата, — нужно идти. Родители, походу, за нас волнуются. — За тебя, — с усмешкой добавляет Ваня, и Даня хочет возразить, но не находит на то аргументов. Ваня вызывает такси до дома, и Даня, садясь в машину, борется с дурным предчувствием. Складывается странное ощущение, что что-то не так, да и сообщения мамы Полины необычные. Даня осознает, что сам накручивает себя, в голове придумывая нелепые варианты того, почему вдруг резко стало так тихо, но ничего поделать не может, поддаваясь своей неуверенности. Ваня, кажется, абсолютно спокоен. Он мирно смотрит в окно, привычно барабаня пальцами по подлокотнику, и даже не оборачивается на Даню. Вполне возможно, конечно, что Ваня снова достаточно надежно скрывает свои чувства, но Даня все равно мучает себя мыслью, что один испытывает жгучую нервозность. Выходя из машины, Даня резко дергает Ваню за руку и целует в губы, почему-то считая необходимостью сделать это. Ваня замирает на несколько секунд, но потом отвечает. — Что это было? — хмыкает тот, отстранившись. — Не мне тебе объяснять, — насмешливо закатывает глаза Даня, за что получает гневный взгляд. — Зачем? — Захотелось. — Захотелось? — Да, просто захотелось. Ваня смотрит недоверчиво, и Даня не знает, зачем врет: все равно Ваня не ведется, словно чувствует запах лжи. Понимает ли тот, что испытывает Даня? Испытывает ли то же самое? Ваня ничего не произносит: не просит рассказать все, как есть, не возражает, не шутит. Подходит к дому и открывает входную дверь ключом. Несмотря на позднее время суток, везде горит свет, и Даня настораживается, потому что обычно родители ложатся спать довольно рано, а тут, видимо, решили сделать исключение. Может, ждали их возвращения с мероприятия? Если так, то парни поступили некрасиво. Даже не написали ничего, вместо дома пошли гулять и пить кофе, совершенно забив на родителей. И кто знает, сколько времени они бы еще так просидели, если бы не сообщение мамы. Наверное, стоит извиниться. — Данек, — из раздумий Даню вырывает голос Вани. — Смотри, — тот рукой указывает на лестницу, и Даня, проследив направление, замечает рядом стоящий чемодан. — Видимо, твой долгожданный братец приехал, — хмыкает, но Дане становится не смешно. Сашу парень не видел уже года два, значит, тому уже… двадцать три? Двадцать четыре? Даже несколько лет назад этот Саша казался странным, а сейчас… он еще и вырос. Ваня, очевидно, заметив чужое смятение, берет Даню за руку. Тот благодарно улыбается, сжимая чужую ладонь. — Мальчики! Наконец вы пришли! — вдруг выбегает мама Лида. — Данечка, Ванечка, раздевайтесь, давайте! Ваня вскидывает брови от такого обращения, но Даня не может не порадоваться тому, что отношения Вани с родной семьей постепенно налаживаются. Может быть, когда-то Даня не один в этом доме будет знать, что Ваня намного лучше, чем желает показаться на первый взгляд. Не успевает Даня и повесить куртку, как замечает, что двое отцов с Сашей спускаются по лестнице к ним, чтобы, видимо, поздороваться. Саша почти не изменился. Все такие же темные волосы, достающие до плеч, и какие-то хищные карие глаза, от которых Дане всегда становилось не по себе. — Вот мой брат, — шепчет Даня Ване на ухо, пока тот расшнуровывает кроссовки. Ваня выпрямляется и замирает. Даня, сейчас следя не за ним, а за Сашей, не замечает этого, но вдруг Ваня резко сжимает чужую ладонь так сильно, что Даня охает, еле сдерживаясь от крика. — Ты чего? — вырывает руку и смотрит на Ваню непонимающе. Тот только, как заводной болванчик, отрицательно мотает головой. — Мальчики, идите за стол. Спать вы, вижу, не хотите, значит, встретим гостя сейчас, — радостно говорит мама Лида, — а ты, Сашенька, пока иди переоденься с дороги. Парень кивает и, даже не поздоровавшись с Даней, удаляется. «Ладно, — проносится в голове мысль, — «привет» сказать всегда успеет». Даня дергает Ваню за руку, чтобы садиться, но тот не сдвигается с места, завороженно смотря куда-то. — Эй, все нормально? — стараясь говорить тише, спрашивает Даня. — Я не хочу, — Ваня отвечает как-то отрешенно, и от его голоса по спине невольно пробегают мурашки. — Не хочу идти. — Что не так? — Даня заглядывает в чужие глаза, и дышать становится будто труднее. По взгляду Вани Даня всегда понимал, что тот испытывает, будь то гнев, растерянность или боль. Но не сейчас. Ванин взгляд пустой. От слова «совсем». Будто бы Ваню отключили от этого мира на несколько мгновений. Зеленые глаза словно стеклянные, ничего не показывающие. Даня чувствует страх. Не знает, чего именно боится. Просто ладони сильно потеют, а сердце бьется слишком быстро, точно ударяясь об ребра. Страх — ужасное ощущение. Ощущение, когда ты не знаешь, что произойдет в следующий же момент, и эта неизвестность душит. — Ваня… — Даня хочет коснуться чужих губ своими, чтобы пробудить из этого забвения, поцеловать сбитые костяшки пальцев, но присутствие родителей не дает быть с Ваней так, как на самом деле хотелось бы. — Вы мать не слышали? — вдруг грозно произносит папа Антон, и Дане ничего не остается, как увести несопротивляющегося Ваню к столу. Ваня садится, не смотря ни на кого, не отвечает на вопросы и вообще не говорит больше ни слова, и Данино беспокойство растет. Под столом Даня хочет взять Ваню за руку, но тот дергается, отстраняясь. Саша через минут пятнадцать подходит к столу, и Даня смеряет его недоверчивым взглядом, пусть и сам не понимает, почему человек, которого едва знает, вызывает столько отвращения. — Думаю, вам нужно познакомиться, — произносит мама Полина, улыбаясь. Если раньше бы Даня сказал, что это мило, то теперь видит в улыбках этой женщины какую-то напыщенность, искусственную, неправдоподобную дружелюбность, скрывающую то, что она натворила. Как бы она не относилась к Дане, тот никогда не простит ни ей, ни папе Антону то, что они сделали с Ваней. Саша со скучающим видом смотрит на всех присутствующих, и вдруг его взгляд останавливается на Ване. Даню словно прознает током. Эти двое знакомы. — Ваня? — не без улыбки вдруг спрашивает Саша, подтверждая Данины догадки. — Вы знаете друг друга? — спрашивает папа Антон. — Нет, — отрицает Саша, но Даня видит, что это вранье. — Просто слышал о Ване. Он же у вас… типа местный шизик. — Рот закрой, — вдруг кидает Даня, сам не успевая понять, когда так разозлился. Сжимает руки в кулаки, чтобы не сорваться. Кто этот тип вообще такой, чтобы вот так ворваться в их дом посреди ночи и оскорблять Ваню? — Прости, Дань, — ухмыляясь, говорит Саша, но по его странному прищуру непонятно, что именно он хочет донести этим извинением. М-да, с Ваней намного легче. — Наверное, нельзя начинать знакомство таким образом, — Саша вдруг протягивает Ване руку. — Я Александр, но друзья зовут меня Алекс, и тебе я тоже разрешаю. Даня чувствует, как горлу подходит тошнота. Алекс. Теперь все складывается в единую картину. Даня вспоминает остеклевший взгляд зеленых глаз, хищный прищур и это «я не хочу». Даня задыхается. Даня не знает, каково это: встретить своего насильника, про которого старался забыть долгие четыре года, как брата человека, в которого ты влюблен; но от осознания того, что происходит, парень испытывает боль, как ебаный червь разъедающую сердце на части. Хочется кричать от жути и несправедливости этой ситуации. Когда-то родители не поверили Ване, а теперь эта история повторяется, и Даня боится представить, какие последствия она будет за собой нести. Кошмары в жизни Вани, кажется, не имеют конца, и Даня ненавидит себя за то, что не знает, как спасти того от этой блядской боли, разрывающей сердце на чертовы куски. Они впустили в дом чудовище. Они впустили в свой дом преступника, насильника и педофила. И сейчас, стоя и смотря Ване в глаза, он глумится над чужой слабостью. Нет, Ваня уже не слаб. Он глумится над слабостью двенадцатилетнего ребенка, чье детство осталось еще там, на пропитанных кровью белоснежных простынях в этой гребаной психушке. Как долго этот человек еще вспоминал чужие слезы боли, детские руки, отчаянно вцепившиеся в подушку, стертые колени и запястья, багровые синяки по всему телу? Как часто Ваня говорил этому подонку то, что сказал Дане сейчас? «Я не хочу». Даня хочет встать со стула и прогнать эту мразь из дома, с вещами выставив за дверь, но он не имеет права. Никто не имеет. Даня все-таки вскакивает и, хватая Ваню за руку, уводит с кухни, не слушая родителей. Ему похуй. Похуй на все, что там они говорят, как кричат на Ваню, осуждая за невоспитанность. Пускай их сначала будут насиловать целый год, лишив не только девственности, но и надежды на что-то хорошее, а потом разберутся, как поступят в той или иной ситуации. Даня заводит их в Ванину комнату и закрывает дверь на ключ. — Ваня, — Данин голос хрипит. — Вань, умоляю, посмотри на меня. Ваня все еще не поднимает взгляда. — Ваня, родной, пожалуйста, посмотри на меня. Пожалуйста, — шепчет отчаянно, и Ваня все-таки поднимает взгляд, а его глаза перестают быть пустыми. Даня читает в них непонимание. Ваня совершенно не знает, что ему теперь делать. Даня, потерявшись в собственных ощущениях, притягивает Ваню ближе и обнимает за талию. Ванины руки осторожно опускаются на чужую спину. Даня не знает, сколько они простояли так, слушая сердцебиение друг друга, но Ваня отстраняется первым. — Ты все понял… — наконец произносит тот, и Даня кивает. Он не знает, что сейчас нужно сказать Ване. Типа «не расстраивайся» или «все будет хорошо»? — Вань, он не будет здесь жить неделю. — А что ты скажешь предкам? — вдруг вскипает Ваня, и Даня прикусывает губу, понимая, что ответить совершенно нечего. — Мы что-нибудь придумаем. Вань, мой брат не будет… — Видимо, ты не понял, — перебивает Ваня, и Даня хмурит брови. Что не так? — Он не твой брат, Даня. Не твой. — О чем ты… — Пораскинь мозгами, умник. Нас с тобой перепутали в роддоме, помнишь? Это не твой брат. Даня прикрывает глаза, пытаясь нормализировать дыхание. — Получается, — тихо говорит он, — тебя изнасиловал… о Боже… — Ага, Данек, — на лице Вани появляется ухмылка, но в ней нет ни тени счастья. — Я трахался со своим собственным братом. Даня чувствует, как руки начинают дрожать.