Kiss or Kill

Переполняя мое тело болью, они не понимали, какую ошибку совершали. Переполняя мое тело болью, они уничтожали мою душу. Кромсали мое сердце, стирая все эмоции в пепел. Убивали чувства, превращая звезды в тусклые тени. Сжигали мечты, растворяя живущий внутри свет в холодной тьме. Растаптывали надежды, заставляя испытывать настоящий страх. Они сделали меня безжалостным. Они сделали меня монстром. Они сделали меня ночным кошмаром. И я готов стать им для них. Переполняя мое тело болью, они не понимали, что создавали оружие… …которое их же и уничтожит.

Ваня снова сидит на крыше. Снова на самом краю, будто бы играя со смертью и испытывая свою судьбу. На Ване снова стертые на коленях джинсы, грязные адидасовские кроссовки и черная широкая толстовка с капюшоном. На руках кожаные митенки, прикрывающие порезы на нежной коже ладоней, оставленные еще в тот роковой день, который они с Даней так старательно пытаются вырезать из своей памяти. Между пальцев с разбитыми костяшками привычно находится зажженная сигарета, а рядом валяется уже использованная пачка «Винстон». В переднем кармане болтается черный айфон с давно уже разбитым стеклом и поврежденной панелью, и Даня думает, что, если даже телефон выпадет и рухнет с крыши на землю, Ваня и не заметит этого. Даня некоторое время не подходит, грустно смотря на Ваню, докуривающего сигарету одну за другой, на облако табачного дыма, на синеватый засос на шее, оставленный Даней еще тогда, в школьном кабинете. Сейчас уже около двух часов ночи, но спать совсем не хочется, а отдыхать не дают мысли после всего, что произошло несколько часов ранее. Даня сначала минут двадцать стоит неподвижно, а потом снова убегает в дом и приходит обратно уже с Ваниной курткой в руках, подмечая, что на улице недавно прошел снег, а Ваня ведь в одной толстовке. — Привет, — Даня присаживается рядом, смотрит на одинокие звезды, рассыпанные по ночному небу. Было бы все так красиво и романтично, если бы не было так печально. Ваня не шевелится и ничего не отвечает, поэтому Даня сам накидывает на чужие плечи куртку, поправив и прикрыв грудь, чтобы не продуло. Ваня, чуть подождав, шепчет «спасибо», говоря это так тихо, что Даня скорее не слышит, а читает по губам. Ваня из кармана джинсов достает пачку таблеток и глотает, даже не воспользовавшись водой. Для Вани настолько стало привычным принятие препаратов, что он делает это машинально, даже не задумываясь. Даня пододвигается чуть ближе, но все равно не чувствует той связи, которая обычно возникает между ними с Ваней. Сейчас Ваня пусть и сидит рядом, его мысли находятся слишком далеко, и Даня не может винить того за это. Хотя, наверное, Даня вообще не вправе его ни за что винить. Где-то в доме, в специально выделенной комнате, спокойно спит человек, погубивший в Ване все чувства, и Даню берет злость из-за этой чертовой несправедливости. Даня уверен на все сто: Ваня не родился психопатом. Что-то заставило психику разрушиться; что-то, чего Ване, очевидно, помнить нельзя. И Ваня не был сломанным, грубым и жестоким. Он родился, как и все, обычным ребенком, который любил играть со сверстниками, гулять и беззаботно смеяться. А тот подонок, кто лишил Ваню всего этого, вновь ворвался в его жизнь, без капли сожаления напомнив о том, что когда-то в прах разнесло еще детские мечты и надежды. — Иди спи, — вдруг говорит Ваня, наконец посмотрев на Даню. — Завтра тебе еще в школу. — А ты? — настораживается Даня, не оправдываясь тем, что спать совсем не хочется — Ваня и так это прекрасно понимает. — Я, наверное, не пойду, — Ваня поджимает ноги, и, соорудив себе «подушку» из ладоней, устраивает голову на колене. — Пойдешь, — настаивает Даня. Он никогда не приказывает Ване, но сейчас мысль оставить того наедине с этой мразью в одном доме не укладывается в голове. — Ничего не случится, — качает головой Ваня, словно читая Данины мысли. Тот не удивляется: слишком привык к тому, что названый брат понимает все без единого слова. — Наверное, ты прав, — соглашается Даня, но Ваня смотрит недоверчиво, прожигая взглядом насквозь. От него, Даня думает, не скроешь и собственных мыслей. — Но дело не только в тебе. Я знаю, что ты силен, Вань. Ты невероятно поражаешь меня этим. Но я не такой. Я не ты. И не могу со всем этим справиться. Да, я слаб, но я не могу без тебя. Ваня чуть прикрывает глаза, его руки сжимаются в кулаки. Скорее всего, он не ожидал услышать такого, и это сбивает его, заставляя теряться в омуте собственных мыслей. Дане хочется потрясти Ваню за плечи и прокричать ему в ухо, что каждый раз полностью контролировать все невозможно, и рядом с названым братом тот может вести себя спокойно, но слова застревают в горле, не поддаваясь желанию произнести их. Ванино общение и поведение отличаются от поведения большинства людей, и, наверное, нужно пройти через сущий ад, чтобы начать понимать парня, но пытаться «переучивать» его или заставлять мыслить как-то иначе — самый наихудший вариант. Ваня ни за что не станет подчиняться кому-либо. Может быть, это такая особенность характера — некое своеволие, свобода слов и действий. Может, дело в прошлом: Алекс часто принуждал Ваню повиноваться ему, и теперь это ощущение зависимости больно режет по незабытым воспоминаниям. Даня не найдет настоящий ответ никогда, если только Ваня не позволит. С Ваней можно быть знакомым всю жизнь, но не знать о нем ничего; Даня все еще считает чудом то, что заполучил чужое доверие. — Пойдем, — вдруг говорит Ваня, поднимаясь на ноги и туша сигарету. Он чуть пошатывается: то ли из-за того, что курил слишком много, то ли по причине внутреннего состояния. Даня протягивает руку, чтобы помочь, но Ваня только отмахивается, посчитав это ненужностью. — Куда? Ваня невесело усмехается. — В кровать, — отвечает он, впихнув руки в рукава куртки. — Зачем? — задает очередной вопрос Даня, понимая, что вряд ли Ваня решил идти спать. — Трахаться, разумеется, — зло бросает тот, — блять, Данек, спатеньки надо ложиться. Видишь, время уже недетское. Даня пропускает саркастичное издевательство мимо ушей. — Я имею в виду, куда хочешь идти ты. Ваня вмиг меняется в лице. На губах появляется еле заметная улыбка. Да, конечно, Даня не такой наблюдательный, как Ваня, но он сблизился с тем достаточно, чтобы научиться анализировать чужое поведение и догадываться в подвохе, если Ваня чего-то задумал. — Я хочу бухать. Пиздецки хочу, — признается Ваня. — Ясно, — пожимает плечами Даня, пытаясь сделать вид, что откровение ничуть не произвело впечатление на него. По скептическому Ваниному взгляду Даня осознает, что, похоже, зря старался. — Можно с тобой? Ваня медленно выдыхает, будто все это время так и ждал такого вопроса. — Нет, — отрезает, — даже не думай. Даня чувствует, словно они вмиг вернулись к тем отношениям, что существовали между ними около месяца назад; словно ничего, связывающего их сердца, не произошло, их губы ни разу не касались друг друга, а руки не трогали собственнически тела. В груди что-то щемит, но Даня старается не обращать внимание на это болезненное ощущение. Надо помнить, что Ване сейчас трудно: находись они в другой ситуации, возможно, все бы было иначе. — А если я тоже хочу? Ну, набухаться, — гнет свое Даня, но Ваня на его нытье только закатывает глаза. Вероятно, проблемы Дани сейчас кажутся такими незначительными по сравнению с его. — Ты хоть когда-то реально напивался, умник? — Ванины зеленые глаза вспыхивают интересом, и Даня улыбается, переносясь в тот момент, когда они, наивно полагая, что все сложности позади, просто наслаждались компанией друг друга: так же сидели на крыше, только не споря, а обнимаясь и не думая ни о чем, кроме друг друга, лениво целовались, просыпаясь утром в чужой постели, слизывали с губ кофе, оставленный после поцелуя. Кажется, это было так давно, кажется, прошло не несколько часов, а несколько месяцев. — Нет, но все надо пробовать в первый раз, — твердо говорит Даня, и на губах Вани даже появляется улыбка, но она, к сожалению, меркнет из-за щемящей сердце грусти в изумрудных глазах. — Ладно, — соглашается Ваня и берет Даню за руку, заставляя того вздрогнуть от такого привычного, но все такого же невероятно интимного для них прикосновения. — Пойдем, Дань. Только, учти, это не из-за того, что ты умолял. Даня усмехается. — А из-за чего тогда? — Просто делаю все возможное, чтобы ты не переживал из-за моих проблем. — Это наши общие проблемы, — хмурится Даня, меньше всего предполагая, что Ваня начнет еще мучиться из-за того, что доставляет какие-либо неудобства. Чушь какая. — Нет, — возражает Ваня, — тебя это не касается. Даня думает, что это один из тех редких случаев, когда Ваня Иванов не прав. — Я рядом с тобой. Я хочу быть рядом с тобой. Твои проблемы — мои проблемы. Ваня вновь качает головой, но Даня готов поклясться, что видит, как легкий румянец заливает чужие щеки. Наверное, Ване до этого никто не говорил подобного, поэтому он всегда пытался справляться в одиночку, не рассчитывая даже на обычную человеческую поддержку. — Это называется идиотизмом, — хмыкает он, может, еще не веря в искренность Даниных слов. Вероятно, после такой череды предательств вообще сложно кому-то поверить, но Даня готов доказать то, что Ваня не ошибся насчет него. — Это называется отношениями, — поправляет Даня, улыбнувшись уголком рта. Ваня вновь краснеет, но больше ничего не произносит.

***

Кажется, о клубе, куда Даню привел Ваня, знают только единицы. Никаких вывесок, оповещающих знаков рядом не находится, и Даня предполагает, что они направляются в нелегальное местечко. Таких «закрытых» заведений он терпеть не может; вероятно, парень пересмотрел фильмов, но все-таки подобные тусовки ассоциируются с криминальными группировками, с которыми связываться, мягко выражаясь, страшно. Сам клуб находится в каком-то подвале, а входом является тяжелая железная дверь, что в очередной раз доказывает: посторонним здесь не место. Никакой охраны не видно, только странный мужчина лет тридцати хлопает Ваню по плечу, видимо, приветствуя таким образом, и без слов пропускает внутрь. Даня чувствует себя просто Ваниным дополнением, потому что никто даже не обращает внимания на него, хотя, должно быть, это и к лучшему: нечего светиться в таких местах. Странно то, что Ваню, похоже, знают многие, но на Даниной памяти тот не смывался из дома в клубы и не возвращался пьяным. Однако, с другой стороны, до их с Ваней отношений он даже не знал, где тот пропадает, а бухого Ваню от трезвого Вани порой отличить слишком трудно. Ваня утягивает Даню в сторону барной стойки. Интересно, сколько раз Ваня ходил сюда? Даня готов поспорить, посещать подобные помещения Ваня начал в раннем возрасте, поэтому, вполне возможно, из-за как раз-таки незаконности клуба его стали пускать сюда, сделав постоянным клиентом. Вообще, Даня мало что знает о местах такого рода. Да, видел пару раз что-то подобное в американских фильмах, но там все истории связаны с криминалом, и имеют в большинстве случаев не самые положительные развязки. Даня в упор надеется, что здесь ничего похожего не произойдет, ведь, очевидно, Ваня совсем не новичок, и вряд ли станет рисковать Даней лишь для того, чтобы набухаться в месте, где подросткам вход строго запрещен. Кстати, подростков в заведении довольно много, только выглядят они все странно: в основном среди них либо неформалы, либо люди, чем-то отдаленно напоминающие готическую субкультуру, которая произвела настоящий фурор на молодежь еще лет десять тому назад. — Ванек! — бармен замечает Ваню еще издалека, махнув ему рукой. Тот на приветствие отвечает лишь еле заметной, можно даже сказать, несколько скромной улыбкой. — Давно тебя сюда не приносило, старик. Как жизнь? — Даня подмечает, что этот парень, которому навскидку так лет двадцать-двадцать пять, разговаривает так, будто они с Ваней лучшие друзья. К слову, бармен, не уступая клиентам, тоже выглядит необычно: в обоих ушах надеты серьги черного цвета, а на губе и брови сделан пирсинг. — Если, Герман, ты думаешь, что спустя пару месяцев я стал коммуникабельным весельчаком и интеллигентным экстравертом, то спешу тебя огорчить, — хмыкает Ваня, устраиваясь на стуле напротив бармена, которого назвал Германом. — Я половины не понял из того, что ты сказал, но будем считать, мы договорились, — улыбается Герман, — а кто это с тобой? Ваня поворачивается на Даню, который все это время с недоумевающим потерянным видом стоял рядом. Ваня неуверенно кладет теплую ладонь на Данину спину, подталкивая чуть ближе к себе и стараясь придать немного раскованности. — Это… мм... — Ваня кидает на Даню мимолетный взгляд, прикусив нижнюю губу. — Это парень мой. Даня. Даня только открывает рот, не зная, что сказать. Должно быть, он сейчас выглядит невероятно глупо, стоя, как полный придурок, с недоумевающим выражением лица, но ничего с собой поделать не в состоянии: слова Вани правда шокировали его. Нет, Даня, разумеется, любит Ваню и не намеревается скрывать этого, пускай в России-матушке отношения подобного ключа строго запрещены, но признание еле знакомому человеку более чем удивляет, но, стоит сказать, льстит. Даня рад, что Ваня считает их отношения серьезными. Вполне возможно, кстати, что на такое откровение повлиял еще недавний разговор на крыше. — Оу, — Герман только расплывается в улыбке и смотрит на Даню умилительно, как на котенка. — Круто! — он подмигивает Ване. — Я всегда догадывался, что ты не по девчонкам. — Да, Герман, я доволен, что интуиция вновь тебя не подвела, — хмыкает Ваня. На всю эту картину Даня смотрит удивленно. Этот бармен так легко относится к гомосексуальным отношениям? Нет, понятное дело, что в этом клубе все устроено довольно необычно, но, как ни крути, это Россия, в которой толерантности столько, сколько воды в пустыне. — Я Герман, — подает руку бармен для знакомства с Даней, и тот, улыбнувшись, протягивает свою ладонь. Этот парень даже начинает ему нравиться: пусть он и невыносимый со своим странным оптимизмом и неформальной внешностью, но добрый и приветливый к Ване. Еще немного, и Даня уже перестанет бояться этого места. — Ну, мое имя ты уже узнал, — усмехается он, пожимая чужую руку. — Очень приятно познакомиться. Герман начинает смеяться и поворачивается к Ване: — Он у тебя такой очаровашка. Ваня вскидывает брови. — Угу, не то слово. К Герману подходит какая-то девушка примерно его возраста со светлыми волосами, отливающими огненно-рыжим цветом на кончиках, шепчет что-то, и парень, показав Ване жест, обозначающий, видимо, что скоро вернется, уходит за ней. Даня невольно усмехается. В этом клубе он словно погружается в другой мир, и вместо ожидаемого беспокойства, наоборот, появляется умиротворение, расслабленность. Наконец он понимает, что привлекает Ваню в этом заведении: здесь люди не скрывают своей истинной сущности, здесь они те, кем являются на самом деле. Наверное, Герман знает о том, что Ваня болен, но не относится к нему как-то пренебрежительно, как это происходит за пределами клуба. — Что это за место? Здесь же не просто тусят, так? — спрашивает Даня, и Ваня задумчиво кивает. — Это закрытое заведение, поэтому здесь собираются, в основном, одни и те же. Я узнал об этом случайно, еще в дурке какой-то психопат говорил. — Почему это все нелегально? Ваня смотрит на Даню так, будто это очевидный вопрос. — Здесь вход разрешен людям от четырнадцати лет. А еще тут свободно торгуют наркотой. — Ты сюда впервые пришел, когда тебе исполнилось четырнадцать, да? — расплывается в улыбке Даня, садясь рядом с Ваней и обнимая одной рукой за плечи. Это доставляет такой кайф: не прятаться на людях и вести себя так, как захочется. Ваня усмехается. — На следующий же день после моего Дня Рождения. — И тебе сразу же здесь понравилось? — задает вопрос Даня, думая о том, что, наверное, нелегко приходить в такие места в одиночку. Если бы Ваня сам не привел его сюда, вероятно, Даня бы и не осмелился. — Почти. Сначала мне было не по себе, а потом я познакомился с Германом. Ему тогда еще девятнадцать было. Не предполагай даже, что я считаю его своим другом. Просто с ним легко, он ни черта обо мне не знает, кроме болезни, а просить рассказать и не пытается. — Он так легко отнесся… к нам, — замечает Даня. — Здесь никого не дискриминируют, — объясняет Ваня, и Даня признает, что тот уже выглядит не так апатично и печально, как час назад на крыше. В этом месте Ване намного спокойнее, а Дане нравится наблюдать за тем, как парень немного отвлекается от проблем. Так жутко, что какой-то закрытый нелегальный клуб, где торгуют наркотой, привлекает намного больше, чем собственный дом. Даня считает, что это касается его тоже. Возвращаться нет никакого желания, дома он не чувствует себя защищенным, как раньше, сейчас там находится человек, который чуть ли не довел Ваню до самоубийства, ради своих грязных желаний погубив чужую судьбу. Что бы ни случилось, Даня никогда не сможет простить никого, кто когда-либо навредил Ване и способствовал тому состоянию, с каким Даня впервые встретил его. Возможно, сейчас тому удалось растопить лед, окутавший Ванино сердце, поэтому позволить снова причинить боль своему названому брату Даня не может. Он лучше умрет, чем допустит того, чтобы Ваня разочаровался в нем. — Не прерываю вас, милашки? — видимо, заметив Данину ладонь, покоящуюся на Ванином плече, насмешливо спрашивает вернувшийся Герман. Ваня на это хмурится, прожигая бармена взглядом, и тот в защитном жесте поднимает руки вверх. — Извиняюсь, что заставил вас ждать, парни. Ванек, тебе как всегда? — Конечно, — кивает Ваня, вынимает смятые купюры из кармана потрепанных джинсов и кладет деньги на барную стойку. — А что будет твой спутник? — Герман подмигивает Дане, и тот должен признать, что с таким прикидом это выглядит довольно забавно. — Что-нибудь… ну-у… некрепкое, — неуверенно отвечает Даня, на что Герман недовольно фыркает. Видимо, подобные предпочтения — редкость в этом клубе. — Как насчет ликера? — Ээ, давай, — соглашается Даня, хотя совершенно не знает вкуса названного напитка. Нет, ну не признаваться же, что он только шампанское на Новый Год разок и пробовал, не считая того случая с Ваней. Герман наливает ликер в бокал и протягивает Дане, а потом хочет сделать то же самое с абсентом, кажется, для Вани, но тот вдруг дважды стучит по столу, несильно, чтобы было заметно только им. По понимающему взгляду Германа Даня осознает, что столь странный жест что-то для них означает. А после, не дав парню и времени на раздумья, бармен достает из кармана своего черного пиджака небольшой пакетик, ловко разрывает и насыпает содержимое, похожее на порошок, в Ванин стакан. Не нужно быть скептиком, чтобы догадаться, что это наркотик. — И часто ты употребляешь? — Даня не думает, что Ваня подсажен на эту дрянь. Скорее, он просто балуется, как всегда играя со смертью, и Даня с горечью понимает, что не может заставить отказаться его от такой жизни. Ваня неуправляем; если даже он сейчас подчинится, то потом, уже не посвятив Даню в свои планы, сделает так, как ему угодно. — Нет, — невозмутимо отвечает, — только когда очень хуево, и сиги не помогают. Герман в подтверждение Ваниных слов кивает. Но Дане не нужно чье-то подтверждение. Он верит Ване больше, чем кому-либо. Даня выпивает свой ликер, когда названый брат просит уже четвертый бокал абсента. Тот смотрит на Ваню с беспокойством, но парень не подает никаких признаков опьянения; такое чувство, что для потери контроля он должен опустошить здесь весь бар. — Дай текилы, — просит он Германа, и тот вскидывает брови: — Хочешь все намешать? Ой, плохо тебе завтра будет, Ванек. — Нормально, — отмахивается Ваня, и Даня замечает, как чужой язык все-таки начинает заплетаться. Хотя это, скорее всего, от наркотика, а не от алкоголя. — Подсыпь еще. — Нет, — отказывает Герман, подавая Ване и Дане по бокалу. Даня замечает, что налили ему тоже текилы. Вряд ли бармен ошибся. Наверное, хочет, чтобы Даня напился по-человечески. Он только усмехается, подмечая, что сам не имеет ничего против. — Ублюдок, — улыбается Ваня и залпом выпивает напиток. Как ни крути, Даня благодарен этому Герману. Видимо, ему не все равно на Ванино здоровье, раз он не поддался на провокации и не насыпал еще пакетик наркотика. Любой другой бы просто исполнил просьбу, заработав на этом, но, пусть Ваня и говорит, что они не друзья, Даня видит, что Герману не плевать на него. Должно быть, тот ощущает ответственность, будучи старше Вани на целых пять лет, и при этом не стоит забывать, что тот впервые пришел в это место четырнадцатилетним мальчиком, и Герман, наверное, все еще помнит его таким. Дане даже становится спокойнее от той мысли, что до их знакомства были люди, которые не осуждали Ваню, считая его безумцем, не способным на чувства. За своими мыслями Даня не замечает, как опустошает пятый или шестой по счету стакан. Голова уже кружится, а ноги становятся ватными. Соображать адекватно все труднее и труднее. Оборачиваясь, Даня видит, что Ваня в еще более плачевном состоянии. Почему-то это не вызывает никаких беспокойства или тревоги, Даня ощущает странный прилив веселья в груди. Ваня рядом что-то говорит невнятно, но у Дани в ушах шум, и ему нравится это чувство, безумно нравится. Это ощущение свободы, энергии, бушующей в венах, эти мысли, разорванные на клочки в голове, усиление всех испытываемых эмоций, из-за которого хочется просто вопить как можно громче и смеяться до боли в животе. Зрение становится менее четким, а между тем невероятный адреналин заполняет сознание изнутри, нахуй разрушая все правила и рамки. — Дане-е-ек, — тянет Ваня, вставая со своего места. Он покачивается, и Даня, опомнившись, хватает его за запястье, помогая удержать равновесие. — Я в хлам, — повиснув на Дане, заключает Ваня, начиная хохотать. — И я, — хмыкая, признает Даня, забив на то, как глупо они, должно быть, выглядят со стороны. Сейчас его не волнует ничего. Сейчас рядом существует лишь Ваня, прикосновения которого вызывают жар по всему телу. — Поднимайся, — вдруг говорит Ваня, более или менее твердо вставая на ноги и утягивая Даню за собой. — Зачем? Мы что, пойдем танцевать? Ваня тут же заливается смехом. — А ты хочешь? Даня не отвечает, ему не нужно. Когда их взгляды сталкиваются, по телам будто проходит разряд тока, отходя от сердца и возвращаясь к кончикам пальцев, заставляя их подрагивать при соприкосновении с чужой пылающей кожей. Ваня берет Даню за руку, ведет вроде бы в центр зала, проходя кричащую толпу. Музыка оглушает, но в то же время находится словно далеко для них. Все для них находится далеко. От Вани пахнет алкоголем и сигаретным дымом. Даня, прижавшись к чужому телу, обвивает руками его шею, запутываясь пальцами в мягких волосах, а Ванины ладони аккуратно ложатся на талию, чуть сжимая ее. Даня прикрывает глаза, блаженно откидывая голову назад, и начинает плавно двигаться в такт довольно спокойной музыке, отдаваясь ощущениям с головой. Он выгибается, когда руки Вани поднимаются на поясницу и проводят вдоль позвоночника. Все это слишком: слишком приятно, слишком запретно, слишком невероятно. У Дани огромный словарный запас, но слово «охуенно» прекрасно вписывается сюда. Даня поднимает голову, и до лица Вани ему остаются считанные миллиметры. Дыхание обоих парней смешивается через их приоткрытые рты, но никто не подается вперед, устраивая друг для друга сладостную пытку. Губы уже горят от желания, но Даня не смеет оторвать взгляд от горящих изумрудных глаз. Вокруг них танцует много людей, громкая музыка окружает, а парни будто находятся в эпицентре этого хаоса, безумия, поглощающего их сознания. Такое чувство, что их со всех сторон обставляет волнующийся океан, волны которого выплескиваются и разбиваются на тысячи осколков, впивающихся в нежную кожу, а они вдвоем — огонь, и пламя от него отражается в воде, освещает все вокруг, пытаясь не потухнуть и не исчезнуть в соленых каплях навсегда. И главное — огонь и вода не могут существовать вместе: либо волны затопят их, либо они разгорятся так сильно, что все вокруг будет бессильно. Против всего мира. Когда Даня успел подписаться на это? Даня так и не уступает, не подается вперед, не целует. Сейчас они и не нуждаются в этом. Сейчас они чувствуют друг друга без этого. Ванины ладони ложатся на бедра, притягивая к себе, из-за чего Даня давится своим же стоном. Голова начинает резко кружиться, а в глазах стремительно темнеет. Все сливается в одно целое: Алекс, изнасилование, крыша, клуб, бармен, алкоголь, наркотики, танец. Перед тем как отключиться, Даня понимает, до него в один миг доходит осознание того, что все события, по цепочки идущие друг за другом, связаны. Убийство Матвея было только началом. Настоящая причина всех испытаний, которые обрушились на Ваню, скрыта под завесой забытых воспоминаний. И проблема даже не в том, как Ване это вспомнить, а в том, нужно ли ему это вспоминать.