Kiss or Kill

Ты стучишься в мою дверь. Я не разбираю твоего голоса. Может, я пьян. Кажется, тобой. Почему-то страх сковывает легкие, я боюсь тебя. Либо ты исцелишь меня, либо погубишь окончательно. И я не знаю, хочу ли умирать.

Раньше Даня считал, что хуже всего — это просыпаться от звонка назойливого будильника, оповещающего о начале учебного дня, но теперь парень понимает, что просыпаться от головной боли в разы неприятнее. Даня жмурится, оглядывается, пытаясь восстановить в памяти фрагменты прошедшего дня. Становится ясно, что находится он не дома, потому что на кровати лежать некомфортно, а стены в комнате развешаны какими-то плакатами с рок-группами, сериалами и компьютерными играми. Даня пытается приподняться, чтобы оглядеться, но голова болит до жути, и даже малейшее действие позволяет ощутить это сильнее. Постепенно приходит осознание того, почему его самочувствие настолько плохо, и, словно отдельные фотографии, воспоминания возвращаются: начиная с Саши, разговора на крыше и жестокой правды и заканчивая клубом, алкоголем и весьма раскрепощенным танцем. Даня мысленно дает себе пощечину. Знал же, что нельзя вот так напиваться до отключки, но все равно не послушал свой внутренний голос, предупреждающий о подобном, и бездумно сделал так, как вдруг захотелось. — Проснулся уже, алкоголик? — Даня слышит насмешливый голос неподалеку и оглядывается, пытаясь понять, кому он принадлежит. Оказывается, рядом, на краю кровати, сидит улыбающийся юноша неформальной внешности со светлыми, наверное, покрашенными волосами и поразительными голубыми глазами. Действительно поразительными, потому что голубой цвет имеет множество оттенков, но именно тот, в какой окрашены радужки глаз этого парня, невероятно чистый и светлый, как утреннее небо. Вдруг, внимательнее присмотревшись, Даня вспоминает, что этот поначалу незнакомец — бармен, с которым тот успел познакомиться в клубе. Так как ночью в закрытом помещении было темно, а на лица людей падал свет от прожекторов, Даня не смог оценить внешность нового приятеля, поэтому, наверное, узнать его удалось не сразу. — Герман? — задает Даня очевидный вопрос, присаживаясь на кровати. — Что ты тут делаешь? Герман вдруг начинает смеяться. В клубе Даня не заметил, но сейчас готов признать, что молодой бармен пусть и со своими странностями выглядит красиво, необычно. Кристально небесные глаза, пирсинг, серьги — как обложка модного журнала. Ваня не такой. Ваня будто бы абсолютная противоположность. Он не пытается выделиться в толпе, надевая темную одежду, но это происходит само собой. Ваня не смахивает на идеал ни капли, но Даня любит его таким: всегда закрытым, неаккуратным. Дане нравятся голубые глаза, но влюблен он в прожигающий насквозь взгляд зеленых глаз, и иначе быть не может. — А ты наглый, я посмотрю, — шутит Герман, — развалился дома на моей сладенькой кроватке, а теперь еще у меня спрашиваешь, что я делаю в собственной кварти… Кстати, спасибо, что напомнил, чувак. Я же за аренду задолжал… — Герман, — прерывая парня, останавливает его Даня. — Погоди ты суетиться. Объясни, что произошло. И где Ваня? — Да ты какой-то слишком серьезный, братан, — закатывает глаза Герман, — Ваня по коридору и направо. Но лучше тебе туда не ходить, твоему суженному после хуевой тучи стаканов алкоголя и всякой дряни в прикуску с таблетками плохо стало, — рассказывает он, и Дане от таких подробностей становится Ваню жаль, хоть тот и понимает, что названый брат знал, на что шел. — Меня тоже тошнит, кажется, — ощущая, как тошнота подходит к горлу, оповещает Даня. — Вот, выпей, — Герман встает с места, подходит к тумбочке, на которой уже лежит заготовленная пачка каких-то таблеток и стоит стакан с водой, берет в руки и протягивает их Дане. — Это точно поможет? — тот смотрит недоверчиво, пытаясь вспомнить, не видел ли в рекламе какой-то таблетки с названием похожим. Да уж, стоит признать, что насчет этого Даня начал становиться каким-то параноиком. В препаратах Вани он уже давно ищет подвох, хотя сам не знает, когда в нем проснулось это «шестое чувство», но интуиция подсказывает, что здесь чего-то нечисто. Герман на такую предосторожность только улыбается. Хотя, возможно, он это делает все время. — Обижаешь, малой. Я барменом работаю в «Иксах» пять лет уже. А туда подростки похлеще, чем вы, ходят. — «Иксах»? — переспрашивает Даня. — А тебе Ванек не рассказывал? То заведение, где ты на полу валялся, «Иксы» называется. Прикольно звучит просто. Даня думает, что оригинальности в этом названии ни гроша, но вслух свое замечание не произносит. Он выпивает таблетку, морщась от неприятного вкуса, и, поблагодарив Германа, отдает стакан и пачку ему в руки. — Почему ты нам помогаешь? — наконец озвучивает интересующий со вчерашнего вечера вопрос Даня. Конечно, он еще склоняется к тому варианту, что Герман чувствует за Ваню ответственность, так как знал его совсем ребенком, но все-таки услышать правду из уст, непосредственно, бармена довольно любопытно. — Ну-у, — Герман неоднозначно пожимает плечами, — но ты же, чувак, понимаешь, что, будь ты без Вани, я бы не стал слишком церемониться? — Конечно, — кивает Даня, совершенно не огорчаясь. Чего-то подобного он ведь и ждал. Было сразу очевидно, что Герман заботится о Дане только для того, чтобы Ване было спокойнее. Вполне вероятно, разумеется, Даня и сам стал Герману приятен, судя по поведению, но, если это даже допустить, личная симпатия, скорее всего, в этой ситуации играет второстепенную роль. — Мне нравится Ваня, — признается Герман, но, заметив явное напряжение Дани, усмехнувшись, поправляется. — Как друг, конечно. Хотя, уверен, он не считает меня другом, но мне доставляет удовольствие смотреть на то, как он меняется, становится несколько спокойнее… — Каким он пришел впервые? — Ой, — Герман наигранно хватается за сердце. — Лучше не вспоминать. Он был испуганным, озлобленным, закрытым… Ему четырнадцать вроде было, но некоторые признавались мне, что боялись его. А меня сразу зацепило то, что он, совершенно ничего не делая со своей внешностью и не стараясь выделиться из толпы, выглядел круче и необычнее, чем мы все с накрашенными волосами и татушками на руках. Даня помнит, каким невыносимым Ваня ему показался при первой встрече, и даже боится представить, насколько безумным был тот тогда. А это в четырнадцать. Еще неизвестно, что происходило с Ваней в двенадцать, после выхода из психушки и регулярных изнасилований. От таких мыслей Даня невольно ежится, потому что подавленные алкоголем воспоминания о Саше, спокойно, вероятно, отдыхающего в их доме, снова возвращаются. — Уже довольно обсудили, насколько я прекрасен? — Ваня заходит в комнату, и, хоть он своей вальяжной речью, самоуверенной ухмылкой и ленивой позой пытается сделать вид, будто все как обычно, Даня замечает: Ваня устал. Об этом говорят и залегшие под глазами темные круги, и вымученный беспристрастный взгляд. Герман, похоже, это не видит или просто закрывает глаза, не обращая внимания, поэтому бодро поворачивается к Ване и для пущего эффекта щелкает пальцами одной руки. Даня понятия не имеет, как можно быть всегда настолько позитивным. Интересно, у Германа сейчас лишь хорошее настроение или это такая черта характера? — О тебе, друг мой, можно говорить вечно, — с наигранной поэтичностью произносит он, вскинув подборок вверх. — Но уходить никуда не надо. Думаю, твоя самооценка позволит тебе присоединиться к нашему обсуждению твоей идеальности. Даня хмыкает, не сдерживая смешка, но Ваня на шутку отвечает только чуть приподнятой бровью и странным оценивающим взглядом. Несмотря ни на что, на данный момент ситуация выглядит довольно комично. — Я бы не радовался так на твоем месте, — вдруг холодно произносит Ваня, обращаясь уже к Дане, и тому становится не по себе от такого тона. — Угадай, сколько уже раз звонили наши предки и на твой, и на мой телефон. Даня прикрывает глаза, понимая, что абсолютно, как бы эгоистично не прозвучало, забыл про родителей. Становится стыдно от того, что, думая лишь о собственной тревоге, Даня забил на тот факт, что волноваться может не только он. Нет, вероятно, Полина и Антон заслужили к себе такое отношение еще тогда, когда не поверили своему сыну, но мама Лида и папа Леша совсем не виноваты в сложившейся в ситуации, ведь, скорее всего, они и не знают, на что способен их родственник Саша. — Много, — не желая гадать, только отвечает Даня. — И что мы теперь делать будем? Ваня пожимает плечами. — А есть мегакрутые предложения, умник? Кроме того, чтобы пойти домой, я вариантов не вижу, а ты? Даня, привыкший к подобным фразам, пропускает колкость мимо ушей. Встает с кровати, подмечая, что боль уже не такая сильная: видимо, Герман не врал, когда говорил, что знает свое дело. — Приходите еще на чаек, милашки, — подмигивает тот, — надеюсь, скоро увидимся. Даня кивает, почему-то заранее догадываясь, что так и будет.

***

Тревога. Наверное, если бы Даню попросили охарактеризовать свои чувства за последние два дня, он бы, не думая, назвал это слово. Обычно Дане нравится ездить в такси до дома, нравится сладкое ожидание своей комнаты, нравится ощущать присутствие Вани впереди. В этот раз все иначе. Даня понимает, что не один испытывает это, когда замечает, что Ваня сегодня не стучит тихо пальцами по окну автомобиля как обычно, он кажется невероятно спокойным, но спокойствие в случае с Ваней — первый признак того, что в душе у него разгорается пламя. Конечно, это оправданно и справедливо, ведь Даня сам чувствует себя отвратительно, а что происходит в голове Вани — страшно и представить. Даня готов признать, что боится он не только Сашу, но и Ванину на того реакцию. Ваню с одной стороны хочется защитить от боли, а с другой — необходимо спасти всех остальных от того, на что тот способен в порыве гнева. Даня, находясь в тумане собственных мыслей, бездумно выходит из машины, но тут же одергивает себя. Он не скрывает, что трус, но сейчас нельзя снова отдаваться своим страхам и сомнениям. Сейчас есть Ваня, которому в разы хуже. — Вань, — Даня дергает названого брата за рукав куртки. — Если что-то пойдет не так, дай мне знать. Ваня только усмехается: — Если что-то пойдет не так, ты увидишь это и без моей помощи. — Наверное, — кивает Даня, отпирая входную дверь. Ожидание того, что с их приходом на обоих парней накинутся все четверо родителей, можно сказать, не оправдывается. Наоборот, в доме царит полная тишина, и Дане становится жутко от странной дымки неизвестности, опустившейся на них. Вдруг он замечает человека, выходящего из кухни в домашней одежде, будто бы тот живет здесь всю жизнь, и презрение с отвращением вспыхивают в груди. Саша улыбается, но его улыбка похожа, скорее, на хищный оскал. Даня хочет для поддержки взять Ваню за руку, но тот одергивается, даже не смотря на Даню и испепеляя ледяным взглядом Сашу, стоящего напротив в нескольких метрах от них. — Привет, родственнички, — здоровается Саша, но ни Даня, ни Ваня ничего не произносят в ответ. — Видимо, вы мне не очень-то рады. — Где родители? — жестко бросает Ваня, тут же сжимая руки в кулаки. Все его тело напряжено, как струна, зеленые глаза светятся нескрываемой ненавистью. Таким Даня его, наверное, не видел еще ни разу. Страшно смотреть на человека и замечать, как он судорожно хватается за тонкую нить контроля, желая удержать себя на поверхности. Слишком часто люди, боясь навредить кому-то, вредят тем самым самим себе. Сейчас именно такой случай. Ванина жизнь построена именно таким образом. Если он сдерживается — ему больно, если нет — больно кому-то другому. Это замкнутый круг, и вся безысходность такого положения только сильнее пугает. — Уехали, — отвечает Саша, — помогают мне там квартирку обстраивать. Все-таки съезжать через неделю, к сожалению. — Тогда какого хуя ты сейчас не с ними, блять? — с гневом говорит Ваня, на что Саша расплывается в улыбке еще больше. Видимо, то, как Ваня срывается, доставляет ему только удовольствие. — Устал после дороги. — Бедный ты наш, — иронично заявляет Ваня, — ты блядский манипулятор. Мог бы не врать мне, ты же знаешь, я не поведусь на твои пустые слова. — Серьезно? — Саша вдруг начинает смеяться. — А раньше верил, помнишь? «Оо, Алекс, обещай, что это будет в последний раз!», «поклянись, что на этом все закончится!», «если я сделаю все, что ты скажешь, ты перестанешь?». Эти слова будто служат Дане ударом куда-то в грудь. Ванины глаза тут же вспыхивают настоящим ужасом, и он делает шаг назад, видимо, не находя ответа. Саша прекрасно знает, на что давить, знает, что может причинить Ване боль, и Даня готов убить того за это. — Да как ты смеешь?! — не намереваясь больше молчать, отсиживаясь в стороне, громко произносит Даня, сжимая челюсти, чтобы не потерять контроль над своими эмоциями. Саша похож на энергетического вампира: ему доставляет удовольствие то, как люди сердятся или выходят из себя по его вине, а Дане не хочется давать возможность этому ублюдку чему-то порадоваться. — Что-то не так, братик? — невинно хлопая глазами, спрашивает Саша. — Ой, точно, я же забыл, что ты мне неродной. С моим настоящим братишкой мы познакомились при других обстоятельствах. Даня резко дергается, желая подойти к Саше и заткнуть этот поганый рот, но Ваня хватает того за запястье, не давая сдвинуться с места. — Что тебе нужно сейчас? — выдохнув, говорит Ваня, невольно держа Даню так сильно, что тот уверен: на коже останутся синяки. — Я соскучился, — искренне признается Саша и за пару шагов подходят к парням ближе, разговаривая теперь с ними на расстоянии вытянутой руки. — Тебя же отпустили на два месяца раньше… Ты представить не можешь, как часто я все это ебаное время представлял, как ты вернешься, представлял, как ты будешь стонать подо мной и… Саша не успевает договорить, потому что Даня, сам не ожидая от себя таких действий, бьет того в лицо. Саша из-за удара пятится на два шага назад, и Даня понимает, что от злости все тело трясет, а зубы стучат. Ваня разворачивает Даню к себе, встряхивая за плечи. — Успокойся, блять, Даня, — бросает Ваня гневно, и Даня с ужасом осознает, что конкретно облажался. Даня должен держать себя в руках, потому что, если оскорбления в свою сторону Ваня выдержать может, то наезды на Даню он не стерпит. В Ваниных глазах читается мольба, и до Дани доходит, что, продолжай он в том же духе, Ваня просто сорвется. Вдруг Саша начинает хохотать, и это поведение напоминает поведение Вани, когда тот теряет контроль. — Как все запущено, — смеется Саша, вытирая рукавом кровь, выступившую на губе. — А Данька изменился, я посмотрю. Раньше был маменькин сынок, а сейчас… — А ты как был конченым мудаком, так и остался, — выплевывает эти слова Ваня, не давая Саши и договорить. — Мне похуй на все, что с тобой связано, но я просто не понимаю, как можно быть такой мразью, Алекс. Даня невольно вздрагивает от этого «Алекс». Сколько уже времени прошло с тех пор, когда Ваня так называл его в последний раз? Сколько раз Ваня с содроганием вспоминал это имя? Сколько лет пытался вырезать его из своей памяти? — Как можно?! — Саша криво усмехается, но по его глазам заметно, что слова Вани произвели на него впечатление. — Ты не знаешь ничего про меня. — Ой, смотрите, как мы заговорили, — Ваня тут же расплывается в улыбке, но от нее у Дани пробегают мурашки по спине. Страх, как поганый червь, сковывает легкие, не давая вздохнуть полной грудью. — У тебя, избалованный ты сукин сын, есть все, но ты, ебаное животное, продолжаешь использовать других ради своих желаний. — Есть все?! — Саша тут же подходит к Ване вплотную, и Даня даже хочет встать между ними, но названый брат отрицательно мотает головой, не позволяя сделать это. — Меня бросили в психушку, потому что, сука, мне нравятся парни, сечешь? Из-за того, что я гей, от меня отказались все. — Никто в этом не виноват, — заключает Ваня. — И мне тебя не жаль, мерзкий ублюдок. Ваня отталкивает Сашу от себя, но тот выглядит уверенно, будто все время и ожидал подобной реакции. Он смотрит на Ваню так хищно, что Дане просто хочется скрыть того от такого испепеляющего взгляда. Даня совершенно не знает, что делать. Напряжение между Ваней и Сашей нарастает с каждой минутой, и, очевидно, долго они существовать в надуманном спокойствие не смогут: кто-то сделает шаг, изменивший все к чертям. — Не строй из себя жертву, блять, — прерывая возникшую паузу, говорит Саша, и Ваня замирает, выглядя почему-то растерянным. Парень продолжает смотреть Саше прямо в глаза, но теперь его взгляд не такой уверенный, Ваня будто бы загнан в ловушку. Даня понимает такую реакцию. Совсем недавно ему удалось переубедить Ваню, доказать то, что тот ни в чем не виновен, и секс без обоюдного согласия является изнасилованием, несмотря на реакцию тела, а теперь Саша вновь внушает обратное, заставляя чувствовать опустошение внутри. Даня, поражая всех своим поведением, делает шаг вперед, вставая перед Сашей. — Ты его изнасиловал, сволочь. Ты насиловал несколько раз. Считай, что тебе повезло, и не пришлось сидеть за решеткой. — Чего? — Саша недобро усмехается. — Разве жертвы изнасилований стонут в двенадцать как последние шлюхи? Гнев пересиливает рассудок. Злость напрочь сжигает мысли. Даня с силой бьет Сашу в живот, хочет нанести повторный удар в лицо, но тот перехватывает запястье и отвечает тем же. В глазах на секунду темнеет, а Даня сгибается пополам от боли. Хочется выпрямиться и эффектно улыбнуться как в фильмах, сделав вид, что все отлично, хочется быть сильным и защитить Ваню, но Даня не может. Он ощущает себя трусом, слабаком, но не может. Глаза неприятно щиплет не от удара Саши, а от чувства собственной слабости. Даня вдруг ощущает, как Ваня хватает его за руку и тащит в сторону лестницы. Даня не представляет, как тому удается сохранять свой дух даже в такой ситуации, как он, несмотря даже на заболевание, держит себя в руках из-за страха, что с Даней может что-то случиться. Каким бы разбитым Ваня себя не чувствовал, его влияние над всеми существует всегда, и Даня даже немного завидует тому, с какой легкостью тот может показать свое преимущество над окружающими. Ваня заводит Даню в свою комнату и сажает на кровать, шепча из раза в раз уже привычное «успокойся». Даня думает, что снова все испортил. Отдался своей ярости, не предполагая, что это может только навредить. Но в этот момент зарождается самое страшное желание, которое Даня когда-либо испытывал. Месть. Даня с ужасом осознает, что жаждет расплаты, жаждет возмещения справедливости. Даже мысль об убийстве кажется весьма заманчивой, и парень пугается своих же намерений. Такую ненависть он еще не испытывал ни к кому. Раньше ненависть была чувством мимолетным, от ненавистного человека стоило просто отделиться, и гнев проходил довольно быстро. Но сейчас другой случай. Сейчас Даня хочет не только ухода Саши из их жизней, он хочет, чтобы пришла карма, чтобы Саша ощутил то, что Ваня испытывал, будучи еще ребенком, Даня хочет, чтобы пролилась кровь, если это необходимо, хочет наказать этого урода за все, хочет слушать его просьбы перестать, хочет видеть, как в этих блядских глазах тускнеет наглость и появляется настоящий животный страх. Даня хочет, чтобы Саша умолял остановиться, хочет вытягивать из уст каждое надорванное «пожалуйста». Возмездие. Возмездие должно прийти. — Даня, — Ванины глаза горят беспокойством. — Да что с тобой такое? — Прости меня, — еле выговаривает Даня. Его голос непривычно тихий и хриплый. Пока о его мыслях Ване лучше не знать. — Прости, я не хотел срываться. Ваня прикрывает глаза. — Ладно, — кивает, дрожащими руками доставая из кармана джинсов таблетки. Насыпает в ладонь целую горсть и выпивает без воды. Даня замечает, что Ваня принял больше препаратов, чем положено. — Что? — замечая на себе задумчивый Ванин взгляд, спрашивает Даня. — Не знаю, рассказывать тебе или нет, — признается Ваня. Дане становится несколько обидно из-за того, что Ваня еще не совсем доверяет ему, но тот старается не показывать своих эмоций. — Я могу попробовать помочь тебе разобраться во всем этом, — невозмутимо отвечает Даня, хотя любопытство уже пересиливает тактичность. Однако, Даня старается не настаивать, ибо давить на Ваню — делать хуже самому себе, ведь результата таким образом не добиться. Чтобы Ваня рассказал что-либо, нужно подталкивать его к этому, а не наставлять. — Мне снова приснился сон. Как бы фрагмент прошлой жизни. Словосочетание «прошлая жизнь» звучит жутко, и Даня хмурится, но свои мысли не озвучивает. — И что это было? — Походу, во сне я видел того мужчину, которого убил, — внезапно выпаливает Ваня, и Даня замирает, не зная, как на это реагировать. Кажется, проблемы и тайны накладываются друг на друга. — Ты что-то понял про него? Ваня неоднозначно пожимает плечами. — Этот тип вел себя… странно. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Даня. — Он был… разгневан. — Разгневан? — Просто в ярости. И что это дает? Каждый человек может злиться из-за чего-то, а то, что Ваня это заметил, — просто дело случая. Даня не без грусти подводит итог, что такое воспоминание абсолютно ничего им не дает. Если бы Ваня хотя бы вспомнил имя этого мужчины, было бы намного легче разобраться и выяснить, кто он такой и почему Ваня впервые сорвался именно из-за этого человека. — Подожди, — до Дани вдруг доходит. — Он злился на тебя или нет? Ваня не отвечает. Дверь в комнату с грохотом открывается, и внутрь заходит Саша. Даня не успевает подумать о том, почему они забыли запереться, как тот начинает смеяться, будто сошел с ума. Даня подмечает, что даже здоровым людям психбольницы рушат нервную систему. — Ты, — Саша указывает на Ваню. — Сейчас идешь со мной. Ваня скрещивает руки на груди, не сдвигаясь с места. — Ты прихуел, я посмотрю, — замечает он, но они оба с Даней понимают, что во всем этом есть какой-то подвох. — Нет, Ваня, — Саша вдруг из-за спины достает фотографию и кидает ее на кровать. — Если ты откажешься, вот это увидят ваши родители. Все четверо, я обещаю. У Дани начинают дрожать руки. На снимке изображены они с Ваней в школьном кабинете. Это тот вечер. Тот вечер, когда они были вместе, когда они были счастливы. В этот день им пришлось объясняться перед директором и всей комиссией, но, несмотря на это, Даня не жалеет ни секунды, проведенной в душном классе тогда. На фотографии парни целуются, руки Дани обвивают Ваню за шею, а Ванины ладони покоятся на чужих бедрах. От такого ракурса захватывает дух. Даня признает, что это выглядит мило и даже возбуждающе, но мысль о том, что это увидят родители, не укладывается в голове. Что тогда они предпримут? Отправят Ваню в психушку, чтобы разлучить их и заодно вылечить гомосексуальность, «страшную болезнь»? — Ты не посмеешь, — со злостью выпаливает Ваня, рывком поднимаясь с кровати. — Не посмею, — подтверждает Саша, — если ты сделаешь все, что я скажу. — Я не буду повторять своих же ошибок, Алекс, — говорит Ваня, но Даня замечает, как тот уже готовится признать свое поражение. От несправедливости выбивает дух. Такое чувство, что Саша всегда может найти то, что может заставить Ваню подчиниться ему. — Тогда мы вместе посмотрим реакцию родителей на ваши «братские» отношения, — Саша подмигивает. — Я догадывался, конечно. На твоем, Данька, месте я сделал бы то же самое, не бойся. — Заткнись, — обрывает Даня, не в силах больше слушать этот бред. — Ну что, сладкий, — Саша поворачивается к Ване, — решение за тобой. Даня хочет возразить, но Ваня опережает его. — Я согласен. — Что?! — Даня вскакивает со своего места. Он даже предположить боится, что хочет сделать Саша, когда они с Ваней останутся наедине. По спине от ужаса пробегают мурашки. — Вань, не надо! — Данек… — начинает Ваня, но Саша не дает ему продолжить. — И если ты, Дань, пойдешь за нами, а я это обязательно замечу, то фото тоже будут у ваших родителей. Я ясно выражаюсь? Во рту пересыхает. Даня ненавидит эту безвыходность, ненавидит себя за то, что ничего не может сделать. — Пожалуйста, Данек, не совершай глупостей, — просит Ваня, и Даня не может взять и не послушать его. Даня не совершает глупостей. Он не совершает ничего, пустым взглядом смотря, как Ваня вместе с Сашей выходят из комнаты, оставляя Даню одного. И только тихий голос в голове говорит о том, что, если Саша только попробует навредить, Даня может пообещать: расплата настанет.