Kiss or Kill

Когда-то мои прикосновения превратятся в песок, сдуваемый с ладоней. Когда-то мои слова будут лишь буквами выведены в твоей голове. Когда-то мои глаза вспыхнут в твоих воспоминаниях… …потухнут и пеплом разнесутся по мыслям. Когда-то сложности растворятся в океане времени, но от этого будет только трудней. Когда-то все останется за несуществующей чертой, которую мы придумали сами. Когда-то боль покинет поврежденное тело, искалеченную душу и разбитое сердце. Когда-то… Только нужно подождать, правда? Всего лишь вечность. Вечность… которую мы не живем.

— Нет, — вдруг произносит тот. — Я не люблю парней. — Все четверо родителей спокойно выдыхают и с улыбкой переглядываются между собой, но Даня продолжает: — Я люблю только Ваню. В этот момент дверь на кухню распахивается, и у Дани падает сердце: Саша все слышал. Даня чувствует, как в душе поселяется тревога, а сердце колотится так быстро, что тошнота невольно подступает к горлу. Парень не отводит взгляда, он смотрит Саше в глаза, не обращая внимания на то, как начинают перешептываться родители. Сашины руки сильно сжаты в кулаки, лицо покраснело от злости, но Даня не ощущает такого страха, как раньше: теперь все изменилось, он уже совсем не тот, и, если понадобится защитить себя или Ваню, он готов. Когда ненависть поселяется в сердце, нужно бояться не врага, а самого себя. Примерно это сейчас происходит с Даней. Он медленно поднимается со стула и идет к выходу из кухни, словно пробираясь через весь этот огонь недовольств. Даня думает, что может принять этот удар на себя; в его душе еще есть место боли, Ванина же ею переполнена. Даня закрывает дверь на кухню лишь для того, чтобы не слышать, как родители обсуждают их «ужасный» поступок и Ваню, в частности. Пускай разговаривают за спиной, Дане плевать. Просто он боится, что сорвется, если услышит снова грязную ложь, переполненную неправдивыми слухами, в сторону Вани. Не успевает Даня и подняться по лестнице, как Саша резко дергает его за запястье, не давая даже сдвинуться с места. Тот стискивает зубы, но не показывает свое удивление, только поддается парню, резко притянувшего его и прислонившего спиной к стене. От жесткого удара все тело пронзает судорогой, и Даня хочет увильнуть, но сильные руки человека напротив больно сжимают плечи, не позволяя сопротивляться. Даня ладонями упирается в Сашину грудь и приподнимает голову, чтобы смотреть снова прямо в глаза. В глаза человеку, который, не сдержав обещание, вновь все испортил, человеку, сломавшему Ване жизнь, человеку, какому место не в теплом доме брата, которого он же и изнасиловал, а за решеткой. Даня понимает, что несколько лет назад эти поганые руки также сжимали еще детские плечи, запястья и бедра, и злость опять скапливается в районе груди жарким желанием отомстить. Даня больше не чувствует ни доли привычного страха: только ненависть и презрение. — Ебаный пидорас, — Саша притягивает Даню к себе, а через мгновение вновь прикладывает спиной к стене. Даня шипит от боли, но не произносит ни слова. — Это ты вчера все испортил. Из-за тебя Ваня не отдался мне, как этого по-настоящему хотел. — Не ври хотя бы мне, — рявкает Даня, не в силах больше выслушивать этот бред. — Не веришь мне? Ох, как нам было хорошо тогда. Почти так же, как и четыре года назад. — Сукин ты сын! Даня резко ударяет Сашу коленом в пах, и тот, нагнувшись от боли, ослабляет хватку. Этой ошибкой Даня и пользуется. Он отталкивает Сашу от себя, а потом бьет в лицо так, что костяшки пальцев начинают болеть. В голове полная неразбериха, в ушах шум. Если бы Даня не был разгневан, он, вероятно, и прекратил бы все это, сбежав в свою комнату, но сейчас, когда мысли переполнены жаждой мести, а перед ним парень, заставивший Ваню страдать, беззащитен, тормоза сдают окончательно, а ненависть со злостью, затуманивая рассудок, берут вверх над здравым смыслом. Даня, воспользовавшись моментом, ударяет Сашу в живот, и, оттягивая за волосы, заставляет посмотреть на себя. — Что, сука?! — не замечает, как срывается на крик. — Ты научился только справляться с детьми, да, ублюдок?! Как тебе это?! — от гнева Даня начинает дрожать. — Сдохни наконец, сдохни!!! После очередной серии ударов Саша падает на ступени, но Даня, не отставая, склоняется над ним. Чувство власти и контроля заполняет душу, Данины костяшки пальцев в крови, но кроме безудержного адреналина и сладкой жажды отомстить он не испытывает ничего: ни угрызения совести, ни сомнений. Из-за лишней самоуверенности Даня упускает из виду действия Саши, а тот ногой бьет Даню в живот и, перехватив за запястье, переворачивает на спину. Даня задыхается от последующего удара в грудь, хочет немного отползти и сгруппироваться, но Саша крепко прижимает его к полу, и сдвинуться с места нет сил. Все тело трясет и от внутренних чувств, будто бы готовых просто вырваться из груди, и от боли, приходящей с каждым ударом. Во рту появляется горьковатый вкус, и Даня выплевывает кровь, с трудом притягивая одно колено. Он замахивается и все-таки умудряется ударить Сашу в районе скулы, а сам, воспользовавшись секундным замешательством, немного отползает в сторону и утыкается лицом в колени, ощущая, как от боли сводит живот. Все тело горит, кожа и в собственной, и в Сашиной крови, зубы стучат. Саша наигранно усмехается и за запястье заставляет Даню отвести руку и посмотреть в глаза. — Ты слишком слаб, мальчик, — выплевывает тот, — маленький блядский сучонок, возомнивший из себя черти что. — Пошел нахуй, — отзывается Даня почти шепотом, потому что горло разрывается от боли, и голос хрипит. Видно, что Саша сам еле сдерживается, чтобы не упасть прямо сейчас, ведь, как ни крути, Даня успел хорошенько ему насолить. Саша, усмехаясь, поднимается и ногой бьет Даню в грудь, а удар благодаря жесткой подошве кроссовка получается еще обжигающее. Такое чувство, что махом Саша выбивает из легких весь воздух, принуждая хрипеть и задыхаться. Хочется кричать, но на это элементарно нет сил, горло будто бы разорвано на части. Создается ощущение, словно тело сжигают изнутри, и огонь расходится от груди к кончикам пальцев. Даня впивается короткими ногтями в собственные колени, зажмуриваясь. На глазах предательски выступают слезы, но парень не может это контролировать: все его тело точно превращено в поле для ударов, и кроме боли он не может думать ни о чем. Кашляет кровью в дрожащие ладони, небрежно вытирая ее о свои же джинсы, и немного привстает. Саша чуть-чуть наклоняется, и Даня дарит ему коленом удар в живот не для того, чтобы попробовать одержать победу, спастись или попытаться сбежать; для того, чтобы этому гребаному педофилу было тоже больно, больнее, чем есть сейчас. Саша шипит и замахивается, а Даня зажмуривается, ожидая удара. Но ничего не происходит. Даня непонимающе застывает, но все же открывает глаза и сначала замечает лезвие, плотно прижатое к Сашиной шее, а потом уже Ваню, стоящему сзади с ножом в одной руке. Такое ощущение, что Ваня чудом сдерживается, чтобы не убить Сашу прямо сейчас. Ванина рука дрожит и до беления костяшек пальцев сжимает нож, с ладони тоже капает кровь, значит, Ваня боится прямо сейчас потерять контроль над собой; его зеленые глаза потемнели. — Слушай меня, — его голос хриплый и тихий. — Медленно выпрямляйся. Саша без сопротивления выполняет Ванино указание, поднимая обе руки в знак повиновения. — Сейчас ты пойдешь к родителям, — неспешно говорит Ваня, плотнее прижимая лезвие к чужой шее. Саша прикусывает губу, с кожи все сильнее капает кровь. — Ты скажешь им, что я тебя ранил, а ты ничем мне не ответил, понятно? Сделай так, чтобы они не пошли нас искать, переведи все внимание на себя. Нужно, чтобы они бегали вокруг тебя. — Как?.. — еле слышно шепчет Саша. — Вот так, — Ваня резко отнимает нож от шеи и вставляет в ногу, рукой закрывая Саше рот. Тот жмурится, дрожит и громко мычит в Ванину ладонь. Ваня не меняется в лице. Он медленно вынимает из раны нож и с отвращением вытирает кровь о Сашину футболку. Саша опускает голову, но Даня замечает, что он плачет. — Я… не могу идти, — оправдывается тот. Даня ощущает, как от такой картины к горлу подходит тошнота. Мурашки бегают по телу. Жуть и омерзение словно залезают под кожу. Парень дрожащей ладонью закрывает себе рот и хочет отвести взгляд, чтобы не видеть этой гадости, но что-то задерживает его, не дает сделать это. — Мне похуй, — без всякой жалости отзывается Ваня. — Значит, ползи. Саша вытирает рукой слезы и, хромая и всхлипывая с каждым шагом, бредет в сторону кухни. Ваня молча подходит к Дане и помогает ему подняться, перебрасывая руку через свое плечо и крепко удерживая за талию. Даня чувствует тепло, исходящее от Ваниного тела, привычную нежность рук, запах сигарет и мяты, и боль постепенно становится менее сильной. Оказывается, Ваня ведет Даню на крышу. Это приходится нелегко. Ваня вынужден буквально тащить Даню по ступеням, потому что тому подниматься без посторонней помощи невозможно. Придя наверх, Даня сразу же садится, кладя руки на колени, и старается отдышаться. Все тело до сих пор ломит. — Это единственное место, куда мы сейчас можем пойти. Времени мало, — в свое оправдание говорит Ваня, присаживаясь рядом. Он мягко обхватывает двумя пальцами Даню за подбородок и поворачивает лицом к себе. Даня догадывается, что Ваня рассматривает его раны, но в знак протеста ничего не произносит. Ваня не отводит взгляда, не морщится от мерзости. Выражение его лица не меняется ни на секунду. Зеленые глаза все так же сосредоточены, брови нахмурены. Ваня аккуратно прикасается большим пальцем к разбитой губе, из-за чего Даня зажмуривается, слабо вздрагивая. — Больно? Даня пожимает плечами. — Ну, немного, — отвечает он, и Ваня наконец убирает руку. — Какого черта, Данек? Зачем ты к нему полез, объясни мне? Я его серьезно хотел убить. Пиздец как хотел. — Прости, — Даня ощущает, как заливается румянцем. Перед Ваней снова становится стыдно. — Он опять начал говорить про тебя всякий бред, и я не выдержал. Ваня выдыхает и прикрывает глаза. — Если ты думаешь, что это круто, то нихуя, Даня. Ты не псих, чтобы руководствоваться только желанием отомстить. Даня открывает рот от удивления. — Откуда ты… — А я не прав? — с напором спрашивает Ваня. Даня не находит сил, чтобы ответить. — Я видел, как ты смотришь на него. Наверное, если б он сделал что-то подобное, что делал со мной, тебе, я бы убил его. Но ты не я. Ты не должен быть мной! — Вань… — Я хотел умереть не ради какого-то протеста, слышишь?! Я хотел умереть, потому что ненавидел себя. Ты не можешь превратиться в того человека, каким являюсь я. Я не разрешаю, понятно? Это место занято, Дань. Даня чувствует такую боль от слов Вани, какую не чувствовал ни от одного Сашиного удара. В горле словно застревает ком, глаза почему-то слезятся. Ваня вновь все понял, а Даня и не заметил этого. Чувства словно путаются между собой, и душа не может выдержать такого натиска ощущений, разрываясь на части. — Я должен уехать, — вдруг говорит Ваня, с горечью посмотрев в Данины глаза. — Пообещай, что не наделаешь глупостей. Сердце сжимается, и Даня сидит несколько секунд, не смея даже пошевелиться. Ваня его не торопит, только находит чужую ладонь и несильно сжимает, стараясь не сделать больно. Но больно он уже сделал. Даня готов терпеть все, что угодно, но, если заберут Ваню, он рассыпется на осколки. — В психушку?.. — говорит Даня тихо, а Ваня опускает взгляд, давая понять все без ответа. — Нет… Ваня, нет. — Не паникуй, эй, — Ваня улыбается уголком рта, но грусть в его глазах сильнее, чем эта слегка ободряющая напущенная ложь. — Так нужно, Данек, понимаешь? Ты увидишь меня скорее, чем предполагаешь. Обещаю. Даня думает, что лучше бы он нахер разбил костяшки пальцев, разодрал себе от крика глотку и ревел от боли, чем молча смотрел на то, как Ваня покидает его; как он снова из-за чертового Саши и чертовых родителей отправляется в то место, где несколько лет назад откололась частичка его души. Ваня опять принимает решение самостоятельно, а Даня не может ни спасти его, ни возразить. Это бессилие уже привело к последствиям, что теперь? — Я не хочу, — вдруг громко заявляет Даня, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Нельзя не считаться с ним. Он тоже присутствует в этой истории. Он тоже сломан, он тоже страдает. — Не уходи, Вань. Ваня вытирает рукой с чужой щеки слезы, не выдавая ни слова, и прижимается к губам, медленно и нежно целует, слизывая с них капли крови. Он никогда не просит прощения, наверное, просто не умея говорить «прости», но сейчас в его глазах читается вина и жалость, которых Даня никогда не был способен разглядеть раньше. Вероятно, не только Ваня смог изменить Даню. Даня тоже пробудил в нем спектр новых чувств и эмоций, даже не заметив этого. — Со мной все будет в порядке, — обещает Ваня, аккуратно за плечи притягивая Даню к себе. Тот прижимается к Ване сильнее, стараясь впитать в себя его запах, чтобы потом с ароматом собственной одежды вспоминать это мгновение. Даня не спрашивает, насколько уезжает Ваня. Тот осознает, что надолго, и боится, что слово «год» окончательно разобьет ему сердце. — А я не натворю глупостей, — улыбается Даня, целуя Ваню в уголок губ и обнимая за талию. На небе мерцают звезды, а на улице тишина, и Даня просто может насладиться моментом, прижимаясь к Ване ближе и слушая его мерное дыхание. Казалось бы, только несколько месяцев назад Даня ненавидел присутствие Вани в доме, считая парня чокнутым, а сейчас не в силах отпустить. Все изменилось слишком быстро. — Я разговаривал с родителями по телефону. Они не разрешат тебе посещать меня, Данек, — прерывая тишину, с грустью говорит Ваня. — А еще первое время ты будешь под домашним арестом. Даня закрывает глаза, утыкаясь лицом в Ванину куртку. — Почему не может быть все легче? — риторически спрашивает тот в пустоту. — Слишком много всего, я не успеваю с этим справляться, Вань. — Не все сразу, умник, — хмыкает Ваня, притягивая Даню для поцелуя. Через несколько минут Ваня встает и подходит к самому краю крыши, наклоняясь и смотря вниз. Он достает из кармана пачку сигарет и чиркает зажигалкой, после чего долго затягивается и выдыхает изо рта облако дыма, в темноте кажущееся непривычно светлым. Даня, не поднимаясь за парнем, просто продолжает сидеть и смотреть на то, как привлекательно развеваются на ветру темные вьющиеся волосы, а небольшие снежинки путаются в них, оседая на куртку, джинсы и кроссовки. В чуть дрожащей руке горит сигарета, выглядя на фоне ночной улицы и звездного неба яркой, и Дане в первый раз курение кажется красивым, по-своему завораживающим. Даня вдруг осознает, что Ваня не затягивается слишком долго, и в следующую же секунду тот делает шаг, вставая на самый угол крыши. Сейчас здесь совсем скользко, и Ваня вытягивает руки, начиная балансировать. Даня чувствует, как сердце уходит в пятки. Он подбегает, забыв о боли, и, хватая Ваню за талию, вместе с ним падает на крышу, подальше отползая от края. От страха и неожиданного адреналина трясутся руки. — Ты идиот?! — орет Даня, не разбирая своего голоса. — Какого хрена, Вань? Ваня смотрит удивленно, его взгляд еле фокусируется на Дане, и тот понимает: Ваня не хотел прыгать. Он бы ни за что не совершил самоубийство прямо сейчас. — В чем дело? — спрашивает Даня уже тише, садясь и морщась от вернувшейся боли во всем теле. — Я здесь был, — говорит Ваня ошарашенно. — Я вспомнил. Я здесь был ребенком. Когда мне исполнилось… лет семь. — Из-за этого ты чуть не умер?! — Даня, — Ванины глаза горят беспокойством. — Я был здоров. Даня непонимающе хмурится: — Что? — Я точно помню, что не существовало для меня тогда никаких таблеток и нервных срывов. Единственное, чего я боялся, — это высоты. Ваня выдыхает и, вынув новую сигарету из пачки, делает затяжку. Даня не находит, что сказать. Он поражен не меньше. Почему Ваня не помнит ту половину своего детства, когда он не был болен? И тогда что именно заставило психику так сильно сломаться? Так много вопросов, но ни одного ответа. Ванина жизнь — это одна сплошная тайна, хранящая в себе сколько секретов, столько и боли, скрытой под тонкой оболочкой слухов и лжи. — Мы разберемся с этим, да? — хоть и осознавая, насколько наивно звучит вопрос, спрашивает Даня. Ваня только притягивает Даню для долгого ленивого поцелуя, но ничего не отвечает. А на следующее утро Даня просыпается один. Спустя две недели… Сегодня Даня снова просыпается один. Несмотря на то, что прошло достаточно времени с отъезда Вани, Даня никак не может привыкнуть к этой тоске, к пустоте, обитающей дома без присутствия названого брата. Даня все-таки через три дня после их расставания собирался проведать Ваню, попытавшись вылезти через окно, но родители заметили это, и теперь даже окна не открываются нормально. Даня скучает. Постоянно. Он изнывает, спасаясь только воспоминаниями, когда возвращается из школы домой в одиночестве, и двери закрываются на ключ, который у парня благополучно отобрали, когда сидит за партой один, перекидываясь только грустными взглядами с Элей, когда ночью приходит на крышу, закрывая глаза и представляя, как Ваня все так же болтает ногами, играя со смертью, на самом краю и курит сигареты, стремительно опустошая пачки «Винстон». Все вокруг напоминает о Ване, и Даня понимает, что не может справиться с этим, все чаще поддаваясь своим эмоциям и слезам. У Дани залегли синяки под глазами. Он не может нормально спать, маясь на кровати и будто бы ощущая нежные прикосновения Вани к своей коже, меньше ест, постоянно чувствуя тошноту, и чудом сдерживается, чтобы не напиться, только благодаря домашнему аресту. Дни без Вани словно вытягивают из Дани жизнь, делая его ходячей катастрофой. Даня поврежден. Он, сука, устал от всего, и, хоть его раны после драки с Сашей уже зажили, раны в душе не вылечишь одними обезболивающими. Даню выводит из себя, когда кто-то из родителей спрашивает, в порядке ли он. Если бы они его любили, если бы имели хотя бы малейшее понятие, каким на самом деле является Ваня, если бы умели сочувствовать, то знали бы, что Даня, у кого забрали человека, без которого он жить не может, и отправили на произвол судьбы, просто, блять, не может быть в порядке. Родители снова создают сладкую бесящую иллюзию, что все нормально, будто бы это не они довели Даню до такого состояния, лишив его любой возможности видеть Ваню и прикасаться к нему. В школе дела обстоят не лучше. Некоторые учителя стараются меньше контактировать с Даней, наверное, осознавая, что тому сейчас нелегко, другие — закрывают глаза на отсутствие Вани, словно его никогда и не существовало в классе, а третьи могут даже пошутить по этому поводу, подметив, насколько в классе стало спокойнее и тише. Дане хочется орать, рвать собственную глотку и давиться рыданиями от этой уничтожающей нервные клетки несправедливости. Никто не знал Ваню таким, каким он есть на самом деле. Никто не в праве его осуждать. А еще Даня прожигает взглядом Яну. Вспоминает то, с какой жалостью и виной она смотрела на них, что в очередной раз подтверждает версию Вани. Девушка же теперь Даню постоянно избегает, видимо, догадавшись, что тому все известно, но Дане, если начистоту, вообще похуй. Фанатеющая от него девчонка, наивно надеющаяся на какую-то любовь после предательства, в огромном списке переживаний и проблем волнует Даню меньше всего. Что касается Эли, то она ведет себя крайне странно и загадочно, и у Дани складывается мнение: она что-то скрывает. Парень несколько раз пытается понять, в чем дело, но Эля лишь говорит, что сейчас не время, и она таит нечто важное не по своей воле. Дане остается с этим только смириться. Больше, чем находиться в школе, Даня ненавидит лишь находиться дома. И дело не только в том, что без Вани все кажется черно-белым и пустым, а еще и стены, окружающие Даню целыми днями, давят, кажутся не родными, а, скорее, угнетающими. Даня чувствует себя загнанным в клетку, отрезанным от всего мира и потерянным. Он совершенно не знает, что будет делать еще год или несколько месяцев без Вани, ведь даже после всего двух недель терпеть этот ад не хватает никаких сил. Слава Богам, Саши тоже нет дома. Он лежит в больнице после ранения, которое нанес Ваня, и выписывают того только через неделю, поэтому пока Дане можно расслабиться. Только проблема заключается в том, что заселение в новую квартиру из-за травмы и обязательного наличия постоянного ухода переносится на неопределенный срок, а это обозначает, что Саша будет еще жить в доме Дани столько, сколько сможет манипулировать родителями. Возможно, конечно, Саша долго задерживаться не собирается, так как без Вани ему делать здесь нечего, и эта мысль остается для Дани единственной надеждой. Даня, решив хотя бы приблизиться к Ване, без разрешения заходит в его комнату и ложится на кровать, вспоминая, как когда-то смотрел на спящего здесь Ваню и еще не понимал, какие чувства испытывал к нему в тот момент. Прошло несколько месяцев, а создается впечатление, будто это было совсем давно. От Ваниной подушки пахнет шампунем, сигаретами и таблетками, и такой коктейль специфических ароматов кажется Дане роднее всего в этом доме. Даня встает с кровати, чтобы походить по Ваниной комнате. Смотрит на полку, где находятся пачки таблеток, и только сейчас осознает, что от всех них оторваны этикетки с названиями. Раньше Даня не обращал на этот факт должного внимания, но сейчас почему-то думается, что эта деталь важна. Ведь какой смысл каждый раз родителям тратить кучу времени, чтобы отклеить эти названия? Ладно, можно предположить, что те не хотели, чтобы кто-то видел и удивлялся Ваниной болезни, но тут есть пачки таблеток, которые всегда лежат дома. То, что скрыто, часто является разгадкой. Даня уверен на все сто, что у родителей была определенная причина для того, чтобы таить названия от Вани. Даня вдруг вспоминает, как Ваня сорвался, чуть не утопив своего названого брата. В тот момент Ваня сказал, что принял больше таблеток, но не заострил на этом внимания, скорее всего, посчитав, что они просто не подействовали. Но что, если они как раз подействовали? Что, если побочные эффекты или они сами сделали только хуже? Ведь до принятия Ваня еще держался, а после — не смог совладать с собой. Даня ужасается. Как таблетки могут в один момент Ване помогать, а в другой — причинять вред? Такое разве возможно? Не успевает Даня и поставить пачку на место, как с первого этажа раздается какой-то грохот. Даня хмурится. Кто это мог прийти? Родители только час назад уехали в магазин, а их шопинг обычно занимает не менее четырех. Ужасная догадка приходит Дане в голову. Вероятно, Сашу выписали раньше, и он решил вернуться домой. Даня без понятия, знает ли тот новость, что Ваня в психушке, или нет. Даня почти уверен, что Саша не поверит, если впервые услышит только сейчас. Даня бы сам не поверил, если бы это сказал кто-то иной, а не Ваня. Даня быстро сбегает по лестнице вниз, чтобы убедиться в своей теории. Сердце бешено колотится в груди, и надежда на то, что Ване все-таки удалось сбежать, все равно поселяется где-то в глубине сознания, хотя Даня и понимает, что данный исход событий маловероятен. Когда Даня лицом к лицу встречается с незваным гостем, то от удивления замирает, признавая, что ни одно предположение не было верным. — Ну что, принцесса, соскучился по своему ненаглядному? Пора уже выходить из темницы и отправляться в путь-дорогу! Даня не верит своим глазам. — Герман? — у Дани впервые за две недели на губах появляется искренняя улыбка. — С ума сойти!