Kiss or Kill

Ты тонешь в моих ночных кошмарах. Ты захлебываешься, идешь на дно, увязаешь… …в омуте своей же алой крови. Ты просишь меня о помощи, тянешь дрожащие худые руки. А я наступаю тебе на плечи, погружая с головой. Смотрю в твои полные мольбы глаза и нажимаю сильнее. Ты кричишь, зовешь меня… Но я грязными нитями завязываю тебе рот и рисую улыбку на губах. Мне нравится, когда ты улыбаешься. И ты теперь будешь улыбаться всегда. Я уже спрашивал, но повторюсь: Но, детка, веришь ли ты в вещие сны?

Как научиться управлять своими мыслями, если мысли управляют тобой? Сложно контролировать поток собственных раздумий, предположений или домыслов: они будто сами невольно возникают в голове, дергая за нервы, как за тонкие нити; но порой приходится, потому что поддаваться пустым догадкам, утопая в панике, никак нельзя. Трясущимися руками, глазами, полными слез, и удушающей тошнотой делу не поможешь, поэтому Даня, сидя в машине и умоляя Германа поторопиться, старается размышлять обо всем, чем угодно, кроме Вани. Даня смотрит в окно, пытается зацепиться за любое здание, ускользающее мимо них, за людей, постоянно спешащих куда-то, и, хоть успокоения он не находит, не дает себе ни ложных, возможно, надежд, ни бесполезных страхов. А еще Даня поражается Герману. Казалось бы, бармен на первый взгляд со своими постоянными приколами и нестандартной внешностью легкомысленный, но, несмотря на тонкую пленку из улыбок и шуток, Даня видит, как тот волнуется и спешит, ведь Ване нужна помощь, и Герману больше не надо поводов для беспокойства. Как он сам сказал, он не мог действовать раньше, чем Ваня скажет, хотя был уже на пределе, и Даня считает, что, с одной стороны, незнание стало определенным плюсом, ибо сидеть и ждать какого-то сигнала от человека, который даже не в силах нормально с кем-либо связаться, невыносимо. Что бы Ваня не утверждал, Даня замечает, насколько он дорог Герману. Вероятно, бармен не только испытывает к Ване теплые чувства, но и ощущает ответственность из-за разницы в возрасте. Если Ваня уверен, что такие отношения — это не дружба, что тогда ею является? Даня представляет лица родителей, когда они поймут, что их сын, находящийся под домашним арестом, умудрился сбежать. Наверное, опять найдут способ, чтобы обвинить во всем Ваню, но это уже перестанет быть важным: сейчас главное — вытащить его из этого адского места. — Ваня никогда не говорил мне, что именно происходило в психушке, — вдруг выдает Даня, почему-то посчитав, что Герман имеет право это знать. С барменом можно быть искренним, а это сейчас нужно Дане больше всего на свете. — Нет, он говорил про Сашу… ну или Алекса, но про само лечение… ни разу. Герман, когда автомобиль останавливается на светофоре, отрывается от дороги и пристально смотрит на Даню. Его светло-голубые, как чистое небо, глаза завораживают, принуждают застыть, словно заморозив на несколько секунд. Отросшие кудрявые пряди покрашенных волос немного закрывают лицо. В Германе есть что-то настоящее, притягательное, его красота другая: многие не поймут татуировку филина с растопыренными крыльями на шее, пирсинг на губе и черные серьги в ушах; но Даня считает, что именно необычное самовыражение во внешнем виде и цепляет его в Германе. Даня думает, что, если бы был художником, захотел бы нарисовать Германа, ведь внешность бармена — оксюморон: в ней сочетаются невинность небесных глаз и протест обществу, показанный в неформальности образа. — Чувак, — после недолгой паузы начинает Герман. — Ваня — это одна сплошная тайна. Я знаком с ним достаточно долго, но все равно не могу утверждать, что знаю его. Даня соглашается. Ванино доверие заслужить практически невозможно. — Но ты знаешь про Сашу, — догадывается Даня. — Узнал только из-за того, что Ваня рассказал мне про план, — замечает Герман, снова устремив взгляд на дорогу. — Но, предполагаю, раньше бы он мне ни при каких обстоятельствах не выдал подобного рода тайну. Ты сильно влияешь на него, Данек. И, думаю, меняется он в лучшую сторону. После слов Германа на губах Дани невольно появляется теплая улыбка. Несмотря на то волнение, которое все еще терзает душу, почему-то становится спокойнее, появляется уверенность, что с Ваней скоро будет все в порядке. Иначе невозможно. Они прошли через столько трудностей не для того, чтобы проиграть из-за глупого желания родителей отправить Ваню на «лечение». Если в этом мире осталась хоть капля справедливости, удача будет на их стороне. — Полагаю, про план я знать не могу, — говорит Даня, откинувшись на спинку сидения. Постепенно напряжение покидает тело, и парень искренне радуется тому, что может расслабиться и выдохнуть. — Наверное, — только пожимает плечами Герман и паркует машину. — Вылезай, солнышко, мы уже на финишной прямой! Радостный крик заряжает Даню энергией, и он, уже не отдавая счета своим действиям, выходит из автомобиля и, быстро накрутив шарф на шею, со всех ног несется к больнице, где был только один раз тоже из-за Вани. Герман зовет парня, но Даня не думает ни о чем, кроме как той возможности вновь увидеть Ваню спустя мучительные две недели и убедиться наверняка, что тот в порядке. В воздухе буквально пахнет предвкушением долгожданной встречи, ветер дует в лицо, но Даня не ощущает ни холода, ни усталости: тело будто бы слепо поддается желаниям мозга. Сейчас все остается позади: и родители, считающие гомофобию правильной, и Яна, из-за снимка которой закрутилась вся трудная история, и Эля, предавшая свою подругу ради справедливости, и Саша, подвергший Ваню таким испытаниям, и Герман, нашедший в себе силы дождаться Ваниного сигнала и сдержать свое обещание. Сейчас не существует никого, кроме Вани, любящего курить «Винстон» на крыше дома, встречая рассветы наедине с Даней, понимающего все без единого слова и создающего впечатление безумца, скрывая за этой глупой маской настоящие чувства разбитой души. Даня бежит, чувствует свободу, все тело горит, а дышать необычно тяжело. Только оказавшись рядом со входом в психушку, адреналин немного покидает разум, и теперь осознание того, что еще необходимо придумать план, наконец приходит в голову. Хотя, вероятно, у Вани уже есть предположение на этот счет, но нужно дождаться Германа, чтобы выяснить. Теперь Даня понимает, как бессмысленно поступил, сбежав от бармена. Лишь зря потратил силы и запыхался, а пользы никакой это не принесло. Герман, видимо, пытавшийся сначала Даню догнать, подходит к больнице через пару минут, и ждать его долго не приходится. Тот глядит на Даню недовольно. — Вот и захуя играть в догонялки? — гневно произносит он, но затем добавляет: — И вообще, это нечестно было. Даня фыркает. — Ну извини, в следующий раз буду предупреждать о начале раунда. — То-то же! Герман рукой показывает Дане на вход, качнув головой, чтобы тот двигался. — Так просто? — хмурится Даня. — Но как… — Пойдешь ты один, — вдруг перебивает парня Герман, протянув Дане ладонь с какой-то карточкой в руках. — Ваня смог узнать пароль от дверей, и я должен пробраться и поменять его. Из-за этого все входы и выходы будут заблокированы. Только на карточке написан новый пароль, уже мной разработанный, не смей никому показывать. Сейчас иди и говори, что Ванин родственник, и просто будь с ним, чтобы вывести его по сигналу, понял? — Но как ты проберешься? Герман разводит руками, будто бы это очевидно. — У меня есть форма как у врачей, зайду через задний ход. По камерам они, конечно, быстро все поймут, но тогда будет уже поздно. Помни, что действовать надо со скоростью света. — Хорошо, — кивает Даня, — удачи. Отделившись от Германа, Даня сжимает руки в кулаки, пытаясь быть увереннее, ибо беспокойство начинает расти. Он вспоминает, как четыре года назад еще двенадцатилетний Ваня оставил здесь навсегда надежду на что-то хорошее, похоронив ее вместе с прогнившим в этой чертовой дыре детством, вспоминает, как Ваня с содроганием рассказывал про это место, как у него ужасом загорались глаза при упоминании об этой больнице. Сомнения пропадают сами собой. Даня делает шаг вперед, переступая порог психиатрической больницы. Атмосфера в этом месте заставляет парня невольно съежиться от ужаса. Если часть, где регистрируют больных, выглядит старой, то здесь, очевидно, все содержится в лучшем виде. Приметно, что в заведении не так давно сделали ремонт, двери и правда открываются лишь после ввода пароля, повсюду камеры, не спрятанные от посторонних глаз, что создается ощущение, словно за тобой следят каждую секунду. Но, даже несмотря на видимую новизну, до презентабельности психушке, конечно, далеко: она напоминает, скорее, тюрьму, нежели больницу. На стенах впереди Даня замечает следы от ногтей, и холодок пробегает по спине не от понимания, что человек сопротивлялся, а от понимания, что врачи не скрывают это совершенно намеренно, чтобы показать пациентам: сбежать отсюда не удаться. Что такое всегда находиться под камерами? Даня представить не может, как Ваня терпел это целый год. Чувство, словно люди видят каждое твое действие, анализируют каждое твое слово, проверяя, идешь ли ты на поправку, или становится только хуже, следят с каждым твоим шагом, невероятно пугающее до дрожи в коленях. Ты постоянно все делаешь под чьим-то надзором, и одно неправильное предложение или движение — врачи могут посчитать это как неповиновение или протест. Даня не знает, какие последствия такое за собой несет, но догадывается, что ничего хорошего не случится, если больного в чем-то заподозрят, поэтому то, что совершил Ваня, нарушив правила, неизвестно чем ему обернулось. — Хотите кого-то навестить? — рядом как из ниоткуда появляется женщина, очевидно, врач. Ее слова будто возвращают Даню к реальности, и он мысленно бьется головой об стену, ведь Герман просил действовать быстро, а Даня опять забылся. — Да, — соглашается тот. — Мне нужно увидеться с братом, Иваном Ивановым. Врач что-то быстро смотрит по спискам, видимо, отыскивая нужную палату. — Уже второе посещение за две недели, — угрюмо произносит женщина, и в ее голосе слышатся стальные нотки, которые Даня не сразу успел заметить. То, с каким холодом и отвращением она выплевывает эти слова, вызывает у Дани непонимание: разве плохо, что больных навещают регулярно? — Ладно, пойдемте за мной в палату приемов. Учтите, что разговаривать с пациентом можно не более пятнадцати минут. Вдруг осознание слов женщины точно служит Дане ударом под дых. Второе посещение. Кто еще мог навещать Ваню? Саша в больнице, Герман сам признался, что не видел Ваню, но тогда кто? Родители? Вопрос остается открытым. Оказывается, комнат посещения две. Как только Даня подходит к нужной, из соседней кого-то из пациентов, парня лет семнадцати, насильно вынимают оттуда, по пути вкалывая что-то в шею. Незнакомец орет, брыкается и просит, чтобы ему дали еще несколько минут поговорить с человеком, кто пришел навестить его, но доктора не реагируют ни на одну просьбу, незамедлительно вводя какое-то лекарство. Через считанные секунды парень обмякает в руках врачей, а один из них говорит чего-то про процедуры, и все они, подхватив больного, тащат по коридору, не заморачиваясь об аккуратности и осторожности. Даня громко сглатывает; на месте этого пациента мог бы быть Ваня. Даня проходит внутрь и садится на стул, ожидая увидеть Ваню. От предвкушения сердце бьется с невероятной скоростью, норовя разорвать тугие ребра и выпрыгнуть из груди. Ладони потеют, и парень небрежно вытирает их о свои джинсы. Через минут пять дверь в комнату открывается, и один из врачей впускает Ваню туда. Даня на несколько секунд перестает дышать. Такое чувство, что за две недели врачи только и делали, что вытягивали из Вани жизнь. Его взгляд мертвый, холодный, зеленые глаза словно стеклянные, а под ними залегли синяки. Создается впечатление, что парень похудел еще больше, его руки сковывают наручники, и Даня замечает на запястьях красные следы. Несмотря на все это, что-то остается в Ване неизменным: походка такая же уверенная, хотя он больше похож на заключенного, чем на больного, спина выпрямлена, в глазах еще горит блеклый свет безумия, погашенный огромным количеством таблеток. Даня видит: Ване чертовски больно, но он не сломался. Его невозможно сломать больше, внутри него и так хаос. — Ваня… — только и может сказать Даня, и имя названого брата оседает на губах, прервав повисшую в воздухе тишину. Тот вскакивает со своего места и за считанные секунды встает уже к Ване вплотную. Не верится, что он реален. Даня мечтал об этой встрече долгие две недели. — Только давай без этого сентиментального вступления, умник. Если мне предложат за тысячу баксов сыграть в мелодраме, то я обязательно скажу, как скучал, ждал и все такое. А пока просто привет. Даня не считает это слишком забавным, но не сдерживает смеха. Скорее, это нервное, потому что парень сотни раз представлял, как Ваня изменится после второго раза пребывания в больнице, но тот все так же нагло и самоуверенно ухмыляется и шутит. Даня готов рыдать от переизбытка чувств, вызванных одной лишь Ваниной фразой. — Почему ты в наручниках? — отсмеявшись и придя в себя, спрашивает Даня. — Они… — Нет, — предугадав Данин последующий вопрос, отрезает Ваня. — Они не просекли. Наручники — наказание за… непослушание. — Непослушание?.. — ошарашенно повторяет тот. — Но что ты… Даня не успевает договорить. Речь разрезает рев сигнализации, небольшие экраны на дверях начинают вспыхивать красным цветом, повсюду слышатся какая-то вибрация и крики. Даня понимает, что сейчас просто запертыми где-то остались сотни людей. — Пора! — кричит Ваня, и Даня подбегает к двери, по пути вынимая из кармана карточку, что дал ему Герман. Действовать надо быстро, иначе бармена поймают, а пароль на старый можно поменять в любой момент. От суматохи руки трясутся, и Даня, дрожа, вводит пароль слишком, как ему кажется, медленно. Ваня тем временем легко избавляется от наручников и, потирая покрасневшие запястья, подходит ближе к двери. После окончания печати она открывается, и Даня, судорожно хватая Ваню за руку, выбегает из комнаты. Он хочет направиться к выходу, но Ваня дергает его, не давая сдвинуться с места. — Там нас заметят! — из-за рева сигнализации Ване приходится кричать. — Я знаю, куда нужно идти! Ваня несется в противоположную сторону, а Даня, крепко сжимая его ладонь в своей, лишь следует за ним. От адреналина бежать непривычно просто, но легкие будто становятся свинцовыми, и каждый вдох отзывается болью в груди. От громкого звука уши закладывает, но сейчас главное — не останавливаться ни на секунду. Даня ощущает силу от той скорости, с которой пересекает коридоры, а не слабость. Ноги словно сами несут его дальше, волосы развеваются. Бег — это спасение. Бег — это прекрасно, потому что, когда ты бежишь, у тебя нет ничего, чтобы быть лучше и быстрее, кроме собственного тела. Ни колес, ни топлива, ни электроэнергии — только мощь и сила, с которыми ты рвешь воздух, выдерживая трудности лишь своей выносливостью. — Стоять! В коридоре оказывается трое санитаров, которые, очевидно, направлялись куда-то, в то время как Герман заблокировал двери. От страха и неожиданности Даня давится воздухом, но ни на секунду не сбавляет темпа. — Не оборачивайся… — хрипит Ваня, тяня Даню вперед. — Давай! Даня внезапно замечает, что Ваня дышит часто и неравномерно, а движется отрывисто, из последних сил. Должно быть, Ване трудно бежать из-за таблеток, скорее всего, успокоительных, подавляющих в нем энергию, и Даня в знак поддержки сжимает Ванину ладонь сильнее, осознавая, что сейчас должен управлять ситуацией, ведь названый брат слишком ослаблен. Вдруг у одной из палат Ваня резко останавливается и падает на колени, задыхаясь. Его трясет, он зажмуривается, с силой сжимает руки в кулаки и, рвя глотку, кашляет. Сплевывает на пол изо рта кровь, громко стуча зубами. Его влажные от пота волосы прилипают ко лбу. — Введи пароль, — кричит он и сразу же вновь давится кашлем. — Для… эт… этой… палаты… Даня смотрит на номер и вспоминает, что видел точно такой же в списке у врача напротив Ваниного имени. Значит, это его палата, но зачем ее открывать? До Дани доходит: Ваня желает дать шанс вырваться кому-то, заключенному в этой комнате. Даня без понятия, кто внутри, но раз Ваня доверился ему, позволив сбежать, значит, этот человек действительно заслуживает этого. Даня быстро вводит пароль и, не дождавшись, пока дверь откроется, помогает Ване встать, чтобы продолжать бежать. Сзади уже слышатся голоса, поэтому парни прибавляют ходу настолько, насколько это возможно, ведь пойматься, когда план почти исполнен, — настоящий крах. Ваня и Даня подбегают к балкону, вводят пароль и мигом оказываются внутри. Балкон застеклен, а прямо-таки рядом с ним есть пожарная лестница, к которой невозможно подобраться. — Возьми стул, — орет Ваня, безудержно смеясь и кашляя кровью. — Расхуячим эту дурку к чертям собачьим! На счет три Ваня и Даня бросают стул в окно и сразу же падают на землю. Осколки разлетаются в разные стороны, но Даня больше не испытывает ни доли страха, хочется кричать и смеяться, и даже такие действия кажутся правильными. От адреналина колотит, зубы стучат, и создается ощущение, что в мире нет ничего значительнее Ваниной ладони, крепко сжимающую его все это время. Парни быстро спускаются по пожарной лестнице, и внизу, оказывается, их уже ждет Герман. — Ванек! — он словно подхватывает эту волну веселья, безумия и дикарства. Начинает хохотать, заключая Ваню в объятия. В нескольких метрах по их вине разгорается настоящее пламя, бушует сигнализация, а люди, закрытые в небольших комнатах, не понимают, что происходит, но парни ликуют, стоя у самого обрыва, сходя с ума от радости, что упали, но смогли выбраться оттуда.

***

Ваня сидит на полу ванной уже около получаса. Его все так же колотит, периодически рвет, и после окончания той эйфории от побега вспыхивает боль, заставляющая парня корчиться рядом с раковиной, раз за разом смывая с нее кровь. Даня все это время стоит на пороге, не смея пошевелиться: ни зайти во внутрь, ни покинуть Ваню в таком состоянии. Герман уехал всего минут пятнадцать назад, когда Даня убедил его, что сможет позаботиться о Ване самостоятельно. Даня без понятия, что эти гребаные врачи давали Ване, если физическая нагрузка вызывает столь ужасную реакцию организма. Лишь через час таких мучений Ваня заканчивает трястись и кашлять, только поджимает колени к себе и утыкается в них, ногтями впиваясь в кожу. — Хэй, — Даня тихо подходит и аккуратно трогает Ваню за плечо, тем самым прося обратить на себя внимание. — Пойдем в комнату, может? Ваня еле заметно кивает, и Даня помогает ему подняться, придерживая с одной стороны, а второй рукой переплетает их пальцы. Ваня устраивается на Даниной кровати, а тот садится на корточки напротив. Даня никогда не понимал раньше, насколько приятно вот так держать Ваню за руку, чувствуя рядом его присутствие, смотреть в изумрудные глаза, иметь возможность зарыться ладонью в мягкие пряди волос. Даня никогда достаточно не ценил обыкновенного пребывания названого брата, но сейчас он наслаждается, глотает каждый миг, когда Ваня сидит в считанных сантиметрах от него, так близко, так интимно. Ваня весь принадлежит ему: эти губы, которые так и хочется целовать, эти сияющие глаза с длинными темными ресницами, эта кожа, покрывающаяся мурашками от нежных прикосновений. Ваня весь принадлежит ему, и ни у кого нет права отнять его или сделать больно. — Я так скучал, — Даня обветренными губами касается Ваниных сбитых костяшек пальцев, заставляя того вздрогнуть от неожиданности. — Я знаю, — почти шепотом произносит Ваня, его голос хрипит после долгого кашля. Даня кладет ладонь Ване на шею и, поддавшись желанию, прикасается к ней губами. Ванина кожа покрывается мурашками, когда Даня целует ее, прижимается губами ко следу от удушения, проводит по ней языком. Ваня откидывает голову назад, безмолвно разрешая и давая доступ, и прикрывает глаза, устраивая все еще дрожащую ладонь у Дани на спине. Тот зарывается рукой в темные вьющиеся волосы, притягивая Ваню ближе к себе. Находит его губы своими и целует. Так, как мечтал все эти чертовы две недели: трепетно, нежно, горячо. Собственнически прикусывает губу, проводит языком по кромке зубов, ощущая в Ванином рту привкус крови. Даня давит на Ванины плечи, и тот ложится назад, чуть запрокидывая голову. Даня нависает сверху, вновь прижимается губами к пульсирующей вене на шее, немного кусает кожу, ощущая, как под ней безумно колотится Ванино сердце. Даня понимает: не будь Ваня настолько ослаблен, он бы никогда не отдал названому брату контроль над ситуацией и своим телом, но сейчас все иначе: Ваня словно плывет по течению, подчиняясь Дане и его прикосновениям. Дане нравится ощущать Ваню под собой. Нравится целовать, проводить ладонями по груди, бокам, впалому животу. Ваня расслабляется, его руки безвольно лежат на кровати, глаза закрыты. Даня целует чужие веки, немного оттягивает за волосы, заставляя подставить под поцелуи шею еще сильнее. Ваня вздрагивает, когда Даня кусает и оставляет засос, проводит по коже языком и вновь возвращается к распухшим уже от поцелуев губам. Ваня всегда стремился взять инициативу на себя, он ни разу не был таким податливым и открытым, и Дане сносит крышу от этого нового ощущения. От возбуждения воздух становится горячим, весь мир сужается до Вани, томно принимающего ласки и прикосновения. Даня снимает с Вани футболку, кладя руку на спину, чтобы тот немного приподнялся, и сам откидывает свою рубашку в сторону. Их обнаженные тела прижимаются друг к другу, и Даня, не сдержавшись, тихо стонет, осознавая, что ни разу еще не чувствовал Ваню так запретно близко. Оставляет поцелуи на груди и животе, руками водя по пылающей коже. От возбуждения уже невозможно нормально дышать, и Даня, не отдавая счета своим действиям, подается бедрами вперед. Ваня тут же дергается и кладет ладонь на Данину грудь, желая отстраниться, но Даня перехватывает его запястье, вновь прикипая губами к шее. — Нет! — Ваня возражает, когда рука Дани спускается до пояса штанов. Тот, не разбирая слов от возбуждения, тянет их вниз. — Блять, нет, я сказал! Ваня резко отталкивает Даню от себя. Тот словно отрезвляется и приходит в себя, замечая, как сильно Ваню трясет. Ваня дрожащими руками обхватывает себя поперек живота и хочет подняться с кровати, как, потеряв контроль, падает на пол, пальцами вцепляясь в собственные волосы. Его рвет, он давится и кашляет. Даню словно обливают холодной водой. От глупости своих действий он хочет просто закопать себя заживо. Видимо, Ване стало плохо, а Даня и не заметил этого, не отозвавшись даже на приказы прекратить. Даня присаживается на колени рядом с Ваней и аккуратно кладет ладонь на его спину. — Прости меня, — шепчет, успокаивающе гладя Ваню. — Черт, я такой идиот, Вань. Прости, пожалуйста. Ваня, придя в себя, выпрямляется и смотрит Дане в глаза. — Нет, — внезапно выдает тот. — Ты не виноват. — Но… — Все не из-за этого, — отрицает Ваня, с трудом поднимаясь с пола и присаживаясь на край кровати. Проследив за его взглядом, Даня убеждает: — Я уберу, не волнуйся насчет этого. Так в чем дело? Ваня неловко ведет плечом и тут же чуть обнимает Даню. Тот, сначала опешив, замирает, а потом прижимается ближе. — Там были такие процедуры, — начинает Ваня. — Мне давали таблетки для рвоты, а потом показывали гейское порно. И сейчас… не знаю, я не могу это контролировать. Даня только открывает рот и не смеет ничего сказать. От ужаса того, что удалось пережить Ване в психушке, тело покрывается мурашками. Даня разворачивает Ваню к себе и целует в щеку, обнимая сильнее. Ваня льнет к нему, и Даня зарывается носом в мягкие темные волосы, вдыхая запах медикаментов и шампуня. — Это пройдет, — уверенно говорит Даня, Ваня в подтверждение кивает, и, почувствовав Данино возбуждение, поднимает на него глаза. — Но у тебя ведь… — Справлюсь, — хмыкает Даня. Он поднимается с кровати и, как пообещал Ване, убирает с пола рвоту и кровь. Долго стоит под холодными струями душа, думая о том, что, пока он в этом доме вспоминал о Ване, того в больнице пытались отучить от любви. В первый раз это ведь даже получилось, и Ваня долгое время не мог никому довериться, но сейчас все иначе: Ваня не отталкивает Даню от себя, и это уже может считаться победой. Даня невольно вспоминает, как около получаса назад Ваня, раскрепостившись, лежал под ним, позволив брать контроль над собой. Даня прикрывает глаза, громко выдохнув, и кладет ладонь на пах, прикусив губу. Минут пять хватает, чтобы кончить, и парень, выключив воду, смотрит в свое отражение. Он выглядит как никогда уставшим, вымученным, скорее, не физически, а эмоционально. Быстро надевает одежду и выходит из ванной, потирая глаза. Когда Даня заходит в комнату, Ваня уже спит на его кровати, видимо, отключившись от переутомления. Даня улыбается, замечая, что видеть спящего Ваню на своей постели — самое милое зрелище, что когда-либо представлялось его глазам. Он осторожно ложится рядом, притягивает Ваню за талию к себе и обнимает, наслаждаясь теплом чужого тела. Пока они вместе, это прекрасно, и Даня засыпает с этой мыслью и улыбкой на губах. Эта улыбка пропадает лишь во сне, когда начинает казаться, что Ваня может пропасть в любой миг, а ключевое слово из той фразы — «пока». Но, детка, веришь ли ты в вещие сны?