Kiss or Kill

Когда я успел стать таким ранимым? Когда ты успел напоить меня своей же болью? Ты связал мои руки, зашил глаза и отрезал язык. Теперь я принадлежу тебе. Ты не специально лишил меня возможности дышать. Ты не специально утопил меня в своей же крови. Ты не специально превратил мой лед в огонь. Ты не специально… …а, знаешь, вали к черту. Мое сердце бьется ради тебя. Мои руки касаются только твоей пылающей кожи. Моя улыбка отражается лишь в твоих глазах. Я стал твоим, а ты внутривенно ввел в меня боль. Гори в аду… Гори в аду, любовь моя…

Даня медленно открывает глаза. Голова раскалывается, боль стучит в висках, и парню нужно приложить усилия, чтобы просто оглядеться и выяснить, что произошло, и где он находится. Сразу же после пробуждения по телу пробегает волна мурашек от холода; в этом месте сыро и противно, сильно воняет какой-то тухлятиной и химикатами, что нос от запаха закладывает, а к горлу невольно подходит тошнота. Даня хочет закрыть рот ладонью, чувствуя, как живот скручивает, и только в этот момент замечает, что его руки крепко связаны и заведены за спину. Парень часто моргает и приходит в себя, начиная вспоминать недавние события. С каждым новым воспоминанием зарождается все больше беспокойства: ссора с родителями, Ванина драка, похищение, удар, оглушивший Даню. Однако все это — лишь пустые фрагменты в памяти, сейчас главное — понять, где он, и что, наконец, делать дальше. Судя по всему, небольшое каменное помещение, все грязное, внушающее настоящую жуть и смутно напоминающее различные ужастики, — это подвал. В ближайшем углу Даня видит паутину, морщится от отвращения и отводит взгляд. Сил абсолютно ни на что нет, боль в голове не пропадает ни на секунду, не давая ни малейшего передыха, а руки за спиной затекли, что означает: Даня в таком положении, привязанный к стене, сидит, скорее всего, довольно большое количество времени. Он хочет немного приподняться, но, совершая лишь слабый рывок вперед, чувствует невыносимую боль в запястьях: видимо, уже успел до крови натереть себе кожу тугой веревкой. Прикусывает губу, зная, что сейчас лучше не произносить ни звука, и возвращается в исходную позу. Даня слышит какой-то шорох неподалеку, и сердце замирает. Тот застывает, боясь даже громко вдохнуть, и не поворачивается в сторону странного копошения. — Данек? Отчаянный выдох облегчения сам вырывается из груди. В хриплом тихом голосе Даня узнает Ваню, и тревога, зародившаяся в душе, немного ослабляется, а напряжение уходит. Пусть Даня еще понятия не имеет, что происходит, Ваня рядом. Даня с трудом поворачивает голову, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от ужасной боли, и смотрит на Ваню, привязанного так же к стене. Былая радость резко сменяется недоумением и негодованием: Ванино лицо изуродовано ударами. Нижняя губа разбита, на скуле ссадина, около носа запекшаяся кровь, на подбородке и лбу наливающиеся синяки. Ванины волосы запутаны сильнее, чем обычно, влажны от пота, связанные за спиной руки дрожат. На полу рядом то ли рвота, то ли кровь. У Вани чуть опущена голова, но он исподлобья взглядом всегда проницательных изумрудных глаз косится на Даню, скорее, из любопытства, нежели из-за чего-то иного. — Господи, — выдыхает Даня, не скрывая своего ужаса. — Что случилось? Ваня продолжает смотреть, но ничего не отвечает. Его плечи напряжены, и это единственное, что может выдавать его волнение, в остальном парень не дает повода считать, что он переживает. Ваня отнюдь не эмоционален, и, чтобы осознать, насколько велика эта проблема, нужно элементарно попробовать пообщаться или хотя бы заговорить с ним. Ни один мускул на его лице не изменится, показав, что он чувствует, ни одно действие не перестанет быть уверенным и отточенным, и все его психологическое состояние можно прочитать лишь во взгляде, если только пройти те холод и безразличие, под какими глаза скрывают спектр настоящих искренних ощущений. Если бы Даню попросили сравнить Ваню с любым сказочным персонажем, тот бы без сомнений назвал снежную королеву, настолько закрытым, холодным и аморальным Ваня может показаться на первый взгляд; и именно подобное представление о нем имеют, к сожалению, большинство людей. — Ваня, — ожидая ответа на свой вопрос, повторяет Даня. — Хуй знает, че происходит, — только и выплевывает Ваня, выглядя раздраженным. Наверное, такие вопросы нервируют его, ведь, когда ситуации выходят из-под его контроля, то он начинает злиться и теряться, совершенно не привыкнув к тому, что в голове нет заготовленного разработанного плана. — Почему у тебя… — А, это, — Ваня фыркает, будто бы такие увечья — тот еще пустяк. — Ничего особенного. Просто попытки набить морду этим подонкам не увенчались успехом. Я бы даже сказал, они сработали в противоположную сторону, — он усмехается, и Даня искренне не врубается, как Ваня, избитый сидя в мерзком подвале со связанными веревкой руками, умудряется еще как-то шутить на эту тему. Даня молчит. Думать о плане побега просто бесполезно, ведь, вероятно, железная дверь неподалеку закрыта, а руки обоих парней связаны так сильно, что даже одно неловкое движение доставляет боль, и Даня уверен: его кожа запястий уже стерта. Сейчас намного важнее выяснить, кому понадобилось их похищение, и какая цель у этих преступников. Они знали Ванино имя, значит, пришли именно за ним, и все, что происходит, отнюдь не случайно. Они знали про Германа, значит, догадывались, что он будет важен для Вани, и новость о нем обеспечит Ванино доверие и подчинение. И, должно быть, все перечисленное — лишь минимум того, что известно этим людям. — Они спрашивали у тебя что-нибудь? — задает вопрос Даня. Ваня задумывается, потому отвечает только через пару минут. — Нет, — выдает он, — но пытались от меня чего-то добиться. Я реально без понятия, Дань. Они обвиняли меня в каком-то вранье, но… ничего конкретного. — Вранье? — Типа того, — кивает Ваня. Даня хмурится. Вся эта ерунда напоминает скорее нелепый кошмар, нежели нечто серьезное. У Дани нет ни единого варианта, кому понадобилось похищать Ваню да еще и обвинять того в какой-то чепухе. Тут же, не давая Дане даже закончить свою мысль, железная дверь с характерным звуком открывается, и в подвал заходят трое мужчин, в одном из которых парень узнает водителя, навравшего про Германа, чтобы заманить Ваню в машину. Все эти незнакомцы одеты идентично: коричневые или темно-бордовые грязные сапоги на ногах, синие разношенные джинсы, растянутые и стертые на коленях, и черная старая, по-видимому, кожаная куртка. У одного из них красуется темная повязка на левом глазу, и выглядит он угрюмее, чем все остальные. Еще у заходившего следом мужчины Даня замечает шрам на всю щеку, похоже, от ножевого ранения. Лишь этот водитель выглядит лучше и моложе всех. Ему лет тридцать, а двум другим незнакомцам, скорее всего, под сорок. Человек со шрамом наклоняется к Ване, пристально разглядывая его лицо. Даня догадывается, что тот проверяет, насколько сильно они избили Ваню, когда тот сопротивлялся. Дане становится жутко, он сжимает руки в кулаки, сердце бьется в груди так, словно хочет разорвать ребра и кожу и выскочить наружу. Напряжение только растет, а из-за ужаса и омерзительного запаха пота, тухлятины и крови тошнит и воротит до невозможности. Ваня же выглядит намного спокойнее: только скучающим взглядом проводит по своим похитителям, выглядя безразличным и отрешенным. Даня с неким недоумением и восторгом признает, что Ваня, даже избитый, связанный и сидящий рядом с лужей своей же рвоты или крови, не кажется униженным или сдавшимся: он все еще с презрением и гордостью смотрит на своих похитителей снизу вверх, создавая впечатление, будто бы даже в таком положении показывает свое нерушимое превосходство. Однако Даня признает: каким бы ни был Ваня смелым и самоуверенным, в данный момент он намного слабее этих мужчин, и, если им не понравится такое вальяжное, свободное поведение, то ничем хорошим это не обернется. — Эй, — Данин голос сам вырывается из горла. — Что вам нужно от нас? Одноглазый единственный обращает внимание на Даню. — Ебало завали, сученыш. Будешь говорить, когда тебя попросят, — грубо выплевывает тот. Даня сглатывает, ладони самопроизвольно потеют. Ваня, услышав короткую фразу одноглазого, резко вздрагивает и медленно поворачивает на него голову. Ванин взгляд озверевший и пустой. — Нахуй, блять, отвали от него, подонок, — вдруг выкрикивает он, как человек со шрамом, не давая и договорить, бьет парня в лицо с такой силой, что Ваня с тихим стоном заваливается набок. Даня дергается, зажмуривается, словно ударили его, по спине проходит дрожь. — Следи за языком, — тихо советует человек со шрамом, присаживается на корточки рядом с Ваней и почти нежно поглаживает по щеке. — Не делай себе хуже, цыпа. Ваня ничего не отвечает, только бросает гневный, полный ненависти взгляд. К нему подходит водитель и бросает на пол какой-то снимок, который Дане разглядеть не удается. Однако по тому, как медленно Ваня вновь присаживается, и как напрягаются его плечи, Даня догадывается: на фотографии нечто нехорошее. — Узнаешь? — спрашивает водитель, и Ваня спустя пару секунд неуверенно кивает. — Это тот чувак, которого я грохнул семь лет назад, — отзывается он. Дане становится дурно. Ваня рассказывал о том, как в девятилетнем возрасте убил мужчину, и не помнит о самом происшествии ничего, кроме самого факта преступления. С того события Ваня и начал принимать таблетки, и все его воспоминания о детстве начинаются лишь с этого момента. Только в последнее время Ване стали сниться обрывки прошлого, но это все равно не дало понять самого главного: почему Ваня совершил убийство в столь ребяческом возрасте, и по какой причине не помнит ничего до этого. — Молодчина, — как-то недобро хвалит парня человек со шрамом. — И почему ты это сделал? Ваня выгибает одну бровь, смотря на мужчину как на идиота. — Хуй знает, — пожимает плечами тот. — Захотелось, наверное. Человек со шрамом вдруг замахивается снова для удара, но одноглазый перехватывает его руку, не давая совершить задуманное. Одноглазый задумчиво смотрит на Ваню и через пару секунд ухмыляется, покачав головой. — На него такое не действует, блять, сам не видишь? — обращается тот к своему напарнику. — Вон его шлюшка, кажись, заскучала. Ванины глаза вдруг вспыхивают страхом, руки сжимаются в кулаки. — Даже не думай… — судорожно шепчет и, сам того не замечая, выдает свое слабое место. Даня съеживается, когда одноглазый и водитель подходят к нему, но старается не паниковать. Если он может облегчить Ване боль и спасти его от ударов, взяв их на себя, он готов. Двое мужчин отвязывают Даню от стены и ставят на колени. Одноглазый что-то на ухо шепчет своему напарнику, на что водитель усмехается и кивает, покидая помещение. Даня вздрагивает, когда футболку на теле вдруг разрезают ножом, чудом не поранив кожу, и оголяют спину. От страха не хватает воздуха, и парень открывает рот, дыша хрипло и часто. — Какого хуя вы делаете, блядские мудаки? — орет Ваня, дергаясь и стирая кожу запястий так сильно, что Даня замечает, как с них на пол капает алая кровь. Человек со шрамом ласково гладит Ваню по волосам, говоря: — Его состояние зависит только от тебя. Ты скажешь правду, и ему не будет больно. Ваня задыхается, его трясет. — Я ничего не знаю! Ничего! — он срывает голос, орет, рвя себе глотку. Человек со шрамом резко обхватывает его за подбородок и поворачивает лицом к себе. — Тише. Веди себя тихо. Ваня с безысходностью во взгляде смотрит на Даню, но тот лишь еле заметно улыбается уголком рта, шепча одними губами «все хорошо», точно зная, что Ваня разберет каждое его слово. Всегда разбирает. Когда водитель возвращается, Даня чувствует, как сердце уходит в пятки. У похитителя в руках розги, и нужно быть идиотом, чтобы не догадаться, что сейчас предстоит. Даня испытывает страх. Страх забирается прямо в душу, вытесняя собой все остальные ощущения и заполняя ее целиком. Все вокруг уходит на второй план, и мысль о том, что сейчас будет очень больно, заставляет руки сильно дрожать. Из-за страха всегда происходит все самое ужасное. Из-за страха люди предают любимых, потому что, когда наступает настоящий кошмар, становится абсолютно плевать на чувства остальных, просыпается чертов эгоизм, и желание, чтобы было больно кому угодно, но только не тебе, растаптывает моральные принципы человека. Из-за страха люди идут на погибель, потому что думают, что другого выхода нет, боятся даже попробовать, боятся разочароваться в себе и разочаровать окружающих, совершенно не думая о том, что смерть — самое тяжелое разочарование. Из-за страха люди убивают друг друга, из-за страха потерять все, из-за страха быть разоблаченным в чем-то, из-за страха отдать кому-то свою роль. Страх — это наше уничтожение. — Не надо, — шепчет Даня, когда на его спину давят, принуждая выгнуться и опереться на локти. Его слова ничем не помогут, они сделают только хуже и, возможно, выбьют Ваню из колеи, но Даня все равно, несмотря на эти факты, просит похитителей остановиться. Вот что с человеком делает страх. — Стойте! — выкрикивает Ваня. — Возьмите меня! Не его, а меня. Даня не смотрит на Ваню. Ему стыдно показать свою трусость, стыдно, если Ваня заметит, каким жалким Даня выглядит в этот момент. Ваня бы не был таким на Данином месте. Даня уверен на все сто: Ваня с такой же гордостью, как и всегда, принял любой удар, даже не пожаловавшись на боль. Ваня — это одно сплошное страдание, и он натерпелся слишком много, чтобы теперь бояться чего-либо. Даня хотел бы быть таким сильным. Действительно хотел бы. — Что скажешь, маленькая сучка? — вдруг спрашивает водитель у Дани. — Как насчет того, чтобы Ваня стоял здесь на коленях? Даня думает о том, что Ваня лучше бы выдержал все это. Думает о том, что одно Данино слово может спасти его от боли. Думает, что как раз-таки сейчас есть шанс поддаться своим страхам и переложить боль на чужие плечи. — Ну же, Данек, — просит Ваня. — Мы ведь здесь, бля, из-за меня, помнишь? Даня помнит. — Нет, — как никогда уверенно говорит он. — Не трогайте Ваню. Одноглазый хмыкает, и тут же на Данину спину приходится удар розгами. Парень шипит, кусает губы, но не произносит ни звука. Голова все еще раскалывается, и он хочет сконцентрироваться на этой боли, чтобы не чувствовать, как стремительно очерчивают спину красные полосы. Все вокруг сливается в один спектр звуков, и Даня на периферии своего подсознания слышит, как Ваня кричит и просит перестать, но не может сфокусироваться на отдельных словах: такое чувство, будто бы его погрузили под воду. Даня не понимает, как идет время, не считает шлепки розог, только подмечая, что их уже довольно много. Он про себя признает: самые первые удары были намного болезненнее последующих, потому что те уже стали какими-то привычными, а боль отдаленной. Даня сам не осознает, как изо рта все-таки вырывается крик, просто чувствует, что горло саднит, и делает вывод. Перед глазами все плывет, по щекам беспорядочно стекают слезы, и Даню раздражает то, как трясется его тело, как неустойчиво он стоит на коленях и локтях. Если бы Даню попросили описать ощущения при порке, он бы лишь ответил, что создается впечатление: спина горит. Больше он ничего не чувствует, только обжигающая боль, возвращающаяся каждый раз с новой силой. Даня узнает, что все закончилось, не сразу. Сначала он пару минут стоит в том же положении, а лишь потом решает попробовать выпрямиться. Сначала спину пронзает боль, но после Даня вдруг подмечает, что он ожидал худшего. Боль сильная, но вполне терпимая. — На ноги, — приказывает одноглазый, и Даня, слушаясь, поднимается с коленей. Морщится, ведя плечом, и вытирает рукой слезы. Посмотрев на Ваню, Даня неуверенно делает шаг назад. Ваня весь дрожит, его взгляд пустой и отчаявшийся, по подбородку стекает кровь, наверное, из-за того, как сильно тот кусал свои губы. — Посмотри на него, — приказывает Ване человек со шрамом, и парень поднимает на Даню глаза, полные вины и обреченности. — Ты сделал это с ним. Из-за тебя он страдает. Ты всего-то не смог сказать правду. Ваня опускает голову, изо рта вырывается сдавленный хриплый стон. Только теперь Даня всерьез задумывается над тем, что во время порки было больно не ему одному. Каково человеку, который, зная, что любимый страдает по его вине, не может сделать ничего? — Все хорошо, — вдруг говорит Даня, вновь присваивая Ванино внимание себе. — Со мной все в порядке, видишь, Вань? Не слушай их. Ваня как-то вымученно кивает, он с сожалением разглядывает Даню, сосредоточенным взглядом просматривая повреждения, когда тот встает спиной. Ваня не охает от того, как все ужасно, не винит себя, чтобы не сойти с ума от самобичевания, не говорит ничего, молча наблюдая за Даней. — Ты ведь многое понял, правда? — вдруг спрашивает водитель, присаживаясь рядом с Ваней на корточки. — Какого хуя ты делаешь? — одергивает напарника одноглазый, но тот отмахивается от этих слов. — Блять, разве ты не видишь? Он умен. Умнее, чем мы предполагали, — водитель хищно улыбается, не отрывая от Вани взгляда. — Что ты понял за это время? Ваня несколько секунд смотрит похитителю в глаза, видимо, решая, стоит ли говорить правду, но затем произносит: — У этого убитого чувака был какой-то бизнес. Вы работали на него. После его смерти дело замяли, но вы недавно узнали что-то важное, и это поменяло все. И теперь пытаетесь добиться правды. Только хочу вас, блять, немного огорчить. Я нихуя не знаю. Водитель с победным взглядом встает и смотрит на своих напарников, а те кивают, признавая, что сильно недооценивали Ванины способности. Внезапно одноглазый отходит от Дани. Остальные двое мужчин держат его по обе стороны, хотя в этом нет необходимости: у Дани не хватит сил, чтобы сбегать. Одноглазый присаживается напротив Вани и достает из внутреннего кармана кожаной куртки зажигалку. Даня ужасается. — Че вы собираетесь делать?! Эй! — Я тебе говорил завалить ебало? — рявкает одноглазый. Ваня рычит от злости, но похититель резко впечатывает его спиной в стену сзади, прижимая к ней своим телом. — Если не будешь верно отвечать мне, зажигалкой подожгу кожу. Будешь верно — все будет нормально. Усек? Ваня молчит, не двигаясь, но одноглазый такое поведение принимает за согласие. Он надавливает на Ванины плечи, прислоняя зажигалку почти вплотную к шее. — Знаешь ли ты то, что произошло в день убийства? — Нет, — отрицает Ваня, и тогда пламя от одного нажатия вспыхивает, раня кожу. Ваня кусает губу, чтобы не заорать, мыча сквозь стиснутые зубы. Даня хочет закричать, но из горла вырывается только сдавленный выдох. Он понимает, что вновь не может помочь Ване. Он вновь бессилен. — Ваня, знаешь ли ты, что произошло? — Нет, блять, нет! — одноглазый, ни на секунду не гася зажигалку, пододвигает ее еще ближе к коже. Ваня шипит. — Хватит, уебок, хватит! — Ты знаешь? Ваня, ты знаешь? — Нет! Черт! Я клянусь, что не знаю! — Знаешь? Ваня, ты знаешь, что произошло? — Я не знаю! Пожалу… Я не знаю! Не знаю! — Ваня!!! — пламя так близко, что кончик зажигалки почти соприкасается с кожей. — Не знаю, не знаю, не знаю! Это правда!!! — Ваня, знаешь ли ты, что произошло в тот день? Ваня! — Нет, я… — Ваня! — Да! — орет Ваня, — я знаю… Мне нужно вспомнить, просто вспомнить, но я знаю, знаю… Одноглазый убирает зажигалку. Даня облегченно выдыхает, его руки дрожат. Давление, что было оказано на Ваню, будто бы было оказано и на Даню. Это не прочувствовать, если не оказаться в подобной ситуации. Как объяснить то, словно с каждым вопросом из Дани точно вытягивали энергию и терпение, то, как он внутренне ломался каждый раз, когда зажигалка становилась все ближе к Ваниному телу, то, как от несправедливости хотелось кричать, но сил не хватало, то, как сковывало легкие осознание факта, что подчинение — единственный выход? Когда одноглазый отходит, Даня замечает на Ваниной шее багровый след от ожога, прямо рядом со следом от удушения. Ваня вдруг откидывает голову назад, прикрывает глаза и начинает смеяться. Его смех истеричный, полный боли и безысходности. Он давится своей собственной слабостью, безнадежностью, тем кошмаром, что вновь обрушился на его плечи. Ваня — всего лишь шестнадцатилетний подросток, готовый на все ради людей, которые ему дороги. Ваня не заслуживает столько страданий. Ваня не заслуживает такого отношения родителей и сверстников, не заслуживает сломанного Сашей детства, не заслуживает места в психушке, где его отучают от человеческих чувств, не заслуживает сидеть здесь, избитый и униженный. Не заслуживает. Ване нет восемнадцати, но слово «ребенок» смешно по отношению к нему. Он давно не ребенок. Пройдя через настоящий ад, он понимает намного больше, чем люди вокруг, его жизнь — это череда событий, и все, чем он занимается, — это борьба. Он борется за свою жизнь, за дорогих людей постоянно, не зная спокойствия с того рокового дня, оборвавшего все ранние воспоминания. Его жизнь испорчена, нервная система доведена до предела. — Ваня, — Даня делает несколько неуверенных шагов к парню, хочет наклониться к нему, но водитель крепко держит за плечо, не давая осуществить задуманное. Ваня перестает смеяться, неотрывно глядя на Даню. Вдруг одноглазый подходит к ним, доставая из кармана какую-то бумажку. — Полагаю, он не знает, — пожимает плечами тот, и водитель кивает, давая разрешение показать документ Ване. Тот глазами быстро пробегает по строчкам, и его взгляд становится стеклянным. Все тело напрягается как струна. — Что это такое?.. — спрашивает Ваня на выдохе, его голос дрожит. — Это настоящие результаты твоих последних анализов. Если не веришь, печать с левого края. Документ выпадает из Ваниных рук. Даня ногой пододвигает бумагу к себе и чуть наклоняется, чтобы прочесть. Его никто не останавливает, значит, похитители не против, чтобы и Даня знал правду. Прочитав, Даня чувствует, как сердце сжимается, а ладони потеют. Тошнота подходит к горлу. Результаты анализов в документе гласят о том, что Ваня абсолютно здоров.