Kiss or Kill

Дай мне выпить лекарство от боли. Дай мне почувствовать воздух кончиками пальцев. Дай насладиться твоими прикосновениями, а не бояться утянуть тебя на дно. Дай испытывать любовь, а не вину. Дай мне побыть твоим спасением хотя бы на секунду. Дай мне насладиться нашим прошлым… …и дышать воспоминаниями.

Хочется пить. Странно, но такое обычное желание немного отвлекает Даню от боли, назойливых мыслей и скорби. Это жутко, однако он думает, что отдал бы сейчас все ради какого-то чертового стакана воды: в горле пересохло так сильно, что Даня едва ли может разговаривать. Он уже просил у похитителей хотя бы глоток, но те либо затыкали его, либо полностью игнорировали. С того момента, как в подвал водитель принес труп Германа, прошло не менее трех часов. Возможно, в заложниках парни сидят целый день, Даня без понятия. Он уже ведет себя как предатель и слабак, но ему все равно. Какой толк в гордыне, если вероятность того, что они выберутся отсюда живыми, равна почти нулю? Зачем стискивать зубы, чтобы терпеть боль, и бояться просить похитителей дать попить только из-за своих выдуманных принципов? В чем смысл притворяться, будто ты не сломался, когда душа уже разрушена на части? Зачем все это, Ваня? Даня старается не смотреть в Ванину сторону, и на это есть миллион причин. Даня не хочет увидеть осуждение в глазах напротив за то, что он поддается похитителям, а еще ему просто до дрожи страшно видеть, как все эти долгие два часа (или больше?) ведет себя Ваня. Тот не откликается на свое имя и не глядит ни на кого, кроме Германа. Первые часа полтора после истерики Ваня молча сидел и смотрел на Германа, еле дыша, а потом положил голову ему на грудь, прямо туда, где буквально еще несколько часов назад билось сердце. Нет, Даня отлично понимает: Ваня не может смириться со смертью Германа, ему больно, но лежать на трупе так, что издалека Ваня с Германом похожи на сладострастных любовников, пачкая себя чужой кровью, — это безумие. С отчаянием приходит равнодушие. Когда Даня трезво оценивает ситуацию и подмечает, что шансов на спасение у них практически нет, он перестает бороться. Расслабляется, забив на боль в спине и затылке, подчиняется, не моля похитителей ни о чем, кроме глотка воды. И даже когда за молчание одноглазый избивает Ваню, Даня не смотрит в их сторону и не просит прекратить. Может, если Ваня умрет быстрее, мучений будет меньше. А еще Даня ловит себя на ужасной мысли, что хочет, чтобы его наконец добили. Ему так надоели эти игры, которые все равно приведут к смерти, ему плевать, когда она настанет: главное — меньше боли. Все. Родители (только маму Лиду и папу Лешу Даня смеет называть родителями) раньше учили Даню, что надежда — последнее, что должно покинуть человека. Парень с горечью признает, что подвел их: в его сердце уже не осталось ни капли надежды, он принял смерть такой, какая она есть. Наверное, Герман стал последней каплей. В нем Даня увидел то, что ждет их с Ваней, и закончил противиться, решив провести последние свои дни хотя бы безболезненно. Наверное, умирать в шестнадцать — это нечестно. Ваня боролся за свою жизнь столько времени, а в итоге это привело к тому, что он чахнет в омерзительном вонючем подвале, постепенно умирая в луже своей же рвоты и крови. Даня думает, что, если бы мог спасти Ваню, сделал бы это любым путем. Ваня действительно заслуживает спасения. Даня плачет. Вспоминает, как впервые поцеловал Ваню, прижав к стене психиатрической больницы, как Ваня доверился ему, рассказав про Сашу, как защищал, а Даня, разумеется, ценил это недостаточно. «Мы потеряли это все», — с горечью признает Даня. Судя по тому, как одноглазый, сидящий недалеко от них и лениво курящий сигарету, тотчас оборачивается на Даню, парень понимает, что случайно озвучил свои мысли вслух. — Чего это вы потеряли, ебаные пидоры? — глумится он, но ни Ваня, ни Даня не обращают никакого внимания. Тогда одноглазый подходит к Дане и поднимает его лицо за подбородок. — Я сначала не поверил, Даня, что ты можешь быть из этих, — говорит он, и Даня непроизвольно выгибает одну бровь. Раньше похитители только матерились на него или затыкали, впервые кто-то решил рассказать ему что-то. Лучше бы они молчали. — Мне похуй, что ты там думал, — огрызается Даня, уже не боясь, что сделают больно. Пускай, потерпит. Будто бы прочитав Данины мысли, одноглазый только хмыкает и уходит. У Дани болит голова, спина и сердце. Он ненавидит похитителей всей душой. И самое страшное: Дане не стыдно. Не стыдно за то, что он, смотря на них, в мыслях желает им смерти, что задушил бы их собственными руками, если бы представилась возможность, глазом не моргнув, что до дрожи хочет так же связать их руки и пытать током, как они это делали с Ваней. Даня горит жаждой мести, а когда кроме жестокости не остается ничего, тяга к расплате растаптывает последние зовы совести. Он глядит на Ваню, лежащему на теле Германа, и скрепит зубами лишь бы не заорать, лишь бы не сорваться и не удариться в истерику. Даня принимает для себя решение: если ему удастся выжить, а Ваня умрет, Даня заставит этих уродов сполна заплатить за такие мучения. А пока… а пока Даня вновь умоляет дать воды, корчась на полу как наркоман во время ломки. В подвал заходит человек со шрамом, презрительно глянув на Даню. Парень тут же берет себя в руки и замолкает. Не хватало еще таких взглядов. — Эй, — обращается человек со шрамом к одноглазому, видимо, специально опуская его имя. — Мы так хуеву тучу времени можем сидеть и ждать, пока психопат не загнется. Одноглазый пожимает плечами: — Его шлюха уже умоляет о воде, скоро будет и его очередь. Он не выдержит. — Не выдержит? — человек со шрамом усмехается. — Мы положили рядом труп его друга, а блядскому психопату все похуй. Мы так будем ждать до скончания веков. — И что ты предлагаешь? — рычит одноглазый, не довольный тем, что с ним кто-то спорит. Даня прикусывает губу, чтобы сдержать улыбку. Они серьезно ждут момента, когда Ваня не сможет это все терпеть и сам расскажет правду? Ха-ха. Ваня быстрее умрет от истощения, чем скажет им хоть слово, встанет на колени или начнет умолять. Не дождутся. Даня вдруг ловит себя на мысли, что умудрился попасться на их уловку и стал унижаться. Нет. Хватит. Больше он так делать не станет. Человек со шрамом подзывает напарника к себе, дабы посоветоваться. Мужчины подходят к двери, чтобы поговорить, и… все происходит слишком быстро, но Даня запоминает каждый миг: он поворачивает голову в Ванину сторону, наконец сталкиваясь со взглядом зеленых глаз, немного напрягает руки, думая о том, что же могут еще предпринять похитители, веревка сильнее впивается в запястье, и Даня рычит от боли, но старается быть тише, в углу раздается назойливое жужжание мух, человек со шрамом говорит совсем неслышно, а одноглазый хмурит брови, и ничего не предвещает удара, как… Бух! Стены сотрясаются, яркая вспышка слепит глаза, земля под ногами сотрясается тоже, Даня невольно заваливается набок, уши закладывает, от сильного напряжения картинка начинает двоиться, Даня орет Ванино имя, осознавая, что случилось нечто ужасное, ресницы слипаются, от дыма глаза слезятся, голова кружится, от противного запаха тошнит, в висках пульсирует боль, запястья режет безбожно, грохот отдается где-то в груди, все тело трясет, силы иссякают, мир сливается. Кто-то их подорвал. Сначала Даня задумывается, а не уловка ли это, не такой ли способ хотел предложить человек со шрамом, но потом дым немного рассеивается, парень смотрит в ту сторону, где стояли похитители, и до него доходит: подрывали не их. Не его с Ваней. Дане плохо. Человека со шрамом и одноглазого буквально разорвало: ноги и руки отдельно от туловища, их кровью забрызгано все вокруг: и стены, и пол, и потолок, лица превратились в одно сплошное месиво, у одноглазого, которому досталось больше, на ногах видны кости, мясо и внутренности хаотично разбросаны. Даню рвет, слезы текут из глаз, дыхание перехватывает, сердце стучит в груди как ненормальное. Только через несколько минут парень выпрямляется, в ушах все еще стоит гул, а руки дрожат. Он с беспокойством поворачивается в сторону Вани, чтобы проверить, в порядке ли тот. Даня сталкивается с Ваней взглядом и понимает, что Ваня уже давно наблюдает за ним. Даня прикрывает глаза, боясь даже взглянуть на то место, где стояли похитители? Боже, что случилось? Что случилось?! Вдруг Даня осознает, что, возможно, это их с Ваней шанс. Сейчас их никто не держит, и в груди зарождается надежда. Дышать становится немного легче, и Даня словно просыпается от какого-то кошмара. Надежда. Она убивает, да. Но и воскресает тоже. Даня впервые за несколько ближайших часов чувствует себя человеком и предполагает, что еще не все потеряно. Надежда есть. Она совсем рядом. Даня дергается, но запястья тоже отдает новой болью. Он стискивает челюсти, прикрывает глаза, чтобы что-то придумать, но… ебаная надежда. В этот момент в подвал входит какой-то парень лет двадцати пяти. Светлые волосы, карие глаза, высокий рост. Он одет в обыкновенную клетчатую рубашку и синие джинсы, выглядит совсем не опасно, но Даня все равно не может отделаться от тревоги, сковавшей душу. Незнакомец со страхом оглядывает комнату, его взгляд задерживается на Дане. Даня уже хочет спросить, кто он такой, и что, вашу мать, происходит, как парень замечает Ваню, и его глаза вспыхивают. — Ваня!!! — он буквально накидывается на Ваню, хочет то ли обнять, то ли увести, как видит труп Германа и останавливается в паре шагов. Ваня открывает рот от удивления, он ошарашен не меньше Дани. — Олег? — тихо спрашивает тот. Видимо, они знакомы. — Какого хуя… — Герман… Ваня вздрагивает. Только сейчас Даня понимает, что этот Олег — первый, кто назвал имя бармена после его смерти. Даня отворачивается, не в силах смотреть Ване в глаза. В этих зеленых глазах столько вины, отчаяния и скорби, что, кажется, в Ваниной боли можно утонуть. — Откуда ты его знаешь? — вдруг спрашивает Ваня. — Ты ведь рассказывал, — отвечает Олег, лишь потом объясняя: — После того как ты меня выпустил из дурки… — спасибо, кстати — мне некуда было идти. А по твоим рассказам предки у тебя пиздец. Вот я и попросился переночевать у бармена, который весь такой замечательный по твоим словам. Я рассказал ему, кто я, и он меня пустил на ночь. И… он и правда замечательный. — Олег сглатывает. — Был замечательным. — Ты… — Ванин голос обрывается, и Дане становится дурно: Ваня еле сдерживается от слез. — Ты знал, что его похитили? — Нет, — отрицает Олег. — Мы неплохо поговорили, и я ему оставил номер телефона. И буквально через три-четыре часа он связался со мной, сказал, чтобы я помог тебе, и дал адрес. А за себя сказал… не волноваться. Даня чувствует, будто его ударили под дых. В голове повторяется фраза Олега. «Не волноваться». «За себя сказал не волноваться». Даня смаргивает слезы и видит, как Ваня сам сгибается как от удара, зажмуриваясь. Герман мог бежать, у него был доступ к мобильному на некоторое время, но он помог Ване. Он спас их. Он пожертвовал жизнью, чтобы Ваня был в порядке. Даня смотрит на труп Германа. Вот он, совсем близко. Так и хочется спросить, какого хуя, захера было это гребаное пожертвование, но Герман мертв, спрашивать не у кого. — Ваня, — тишину нарушает голос Олега. — Нужно бежать. Я следил некоторое время, выжидал момент, чтобы вас не поранить. И да, я знаю, что этих уродов трое. А я подорвал только двух. Даня поражается тому, с какой легкостью Олег говорит об убийстве людей. Пусть и таких тварей, но все-таки людей. По его речи создается ощущение, будто бы он рассказывает, как убил насекомых, и не более. — И часто ты так чуваков подрываешь? — невольно вырывается у Дани, и он прикусывает язык. Должно быть, это прозвучало слишком грубо. Все-таки не он сам так яро несколько минут назад желал похитителям смерти? — Я пироман, — улыбается почему-то Олег. — А ты, как я понимаю, Даня? Очень приятно! Ваня много говорил про то, какой ты невероятный. Ваня тут же вспыхивает и отводит взгляд в сторону. Даня усмехается. Впервые усмехается за все это чертово время. Олег присаживается рядом с Ваней на корточки, ножом разрезая веревки, которыми связаны руки, и помогает встать. — Боже, Ванек, что эти уроды сделали с тобой? — восклицает, но Ваня даже не меняется в лице, упорно молча. Позже Олег помогает Дане, и тот, поднимаясь, вспоминает о боли в спине и голове, и это не остается незамеченным. Олег сочувствующе кивает и говорит быстро направляться на выход. Это правильно: водитель может прийти в любой момент, и, хоть их теперь трое, Ваня и Даня слишком слабы для чего-либо. Когда Даня вместе с Олегом и Ваней садится в такси и наблюдает за тем, как они стремительно отдаляются от жуткого места, где их держали, оказывается, больше восьми часов, он думает, что, возможно, надежда есть всегда. Это на всю жизнь становится его главным правилом.

***

Кошмар наконец закончился. Кошмар закончился. Он закончился. А закончился ли? Ваня и Даня приходят домой уже ближе к ночи, потому проникают в Данину комнату незамеченными. Видимо, родители и не пытались их искать, списав все на обиду и побег из дома. Парни по очереди принимают душ. Потом Даня перебинтовывает Ванины руки, смотрит повреждения на теле, стараясь не морщиться от крови и синяков, хотя, скорее всего, Ваня замечает, что Дане неприятно. После Ваня молча обрабатывает Данину спину, орудуя бинтом довольно-таки умело, а также голову. Затем дает обезболивающее, но сам ничего не принимает. — Эй, — Даня садится рядом с Ваней, стараясь привлечь чужое внимание. Ваня не сказал ничего после слов Олега, не ответил ни на один вопрос. — Посмотри на меня. Ваня послушно поворачивает голову. Его глаза стеклянные, и Даня не может прочесть в них ничего, кроме боли, боли, боли. Под ними залегшие синяки, губа разбита, на щеках и лбу ссадины. Даня ловит себя на мысли, что рад убийству одноглазого и человека со шрамом. Неплохо было бы еще убить водителя… Нет. Даня отметает такие желания, теперь все позади. Они спасены. Они ведь спасены? Даня смотрит Ване в глаза и осознает, что это не так. Ваня на грани срыва, Ваня держится изо всех сил, чтобы не сойти с ума окончательно. Сможет ли он побороть это чувство? Даня не знает. Но он знает точно: если Ваню поглотит безумие, Даня уже ничего не сможет с этим поделать. Никто не сможет. — Мне так жаль, — свои же слова кажутся такими бессмысленными. «Жаль» — это лишь малость, капля в океане чувств, которые Даня испытывает. Даня осознает, что от подобных высказываний Ване легче не станет, сам не врубается, зачем несет эту чушь. Ваня снова лишь молча кивает и хочет встать, как Даня берет его за руку. Ваня неосознанно вздрагивает. Даня тоже. Ванина рука непривычно холодная, Даня ведет большим пальцем, словно вспоминая каждый изгиб ладони. Буквально несколько часов назад они так же держались за руки, но создается ощущение, словно с этого момента прошла целая вечность. Это чертово похищение разделило их жизни на «до» и «после». Оно, с одной стороны, принесло правду, а с другой — разрушило их на части. — Ваня, — Даня будто бы снова пробует Ванино имя на вкус, таким волнительным это все кажется. — Кто? Кто убийца? Даня не уточняет. Ваня прекрасно понимает, о чем идет речь, и без этого. Дане нужно знать, кого прикрывал Ваня все это время. — Отец, — выдает тот, даже не подумав. — Что? — Даня переспрашивает, но ему уже не нужен ответ. Теперь все встает на свои места. — Папа Антон убил того человека, потому что он не отдавал деньги. Нет… не так, — вдруг Ваня задумывается, а потом продолжает: — Там был конфликт… — он вспоминает. — Это вышло случайно. Мама оставила меня наверху, в комнате. Я помню… я спускаюсь по лестнице и вижу… Блять. Это и сломало мою психику. — Но ты ведь… — Да, я не псих, оказывается, типа, — Ваня грустно усмехается. — На нервной почве я тогда начал терять память. Мама поняла… а еще поняла, что и это убийство я помню расплывчато. — И они подумали, что это их шанс. — Да, — кивает Ваня. — Они сделали из меня психа и повесили на меня убийство, чтобы избежать тюрьмы. — Блять! — Даня не сдерживается, закрывая лицо руками. — Ты их сын. Ты же, черт подери, их сын. Ваня пожимает плечами: — Репутация важнее всего, — говорит он с детства заученную фразу, а потом добавляет уже от себя: — Даже важнее семьи. Даня мотает головой, поверить в это так чертовски сложно. А ведь сначала Даня считал, что Ваня недостоин таких родителей. Считал, что мама Полина слишком добра с ним, считал, что Ваня поступает с ними бессовестно. Даня ошибался. Черт, как же сильно он ошибался. — Но почему ты… выгораживал его? Я знаю, это твой папа и… — Ты серьезно думаешь, что в этом дело, умник? — вскипает Ваня. — Если бы я сказал правду, нас бы убили, сечешь? Я был бы уже не нужен. — Ты все это время… Боже, ты все это время боролся… — Да. А не умолял о глотке воды, — презрительно фыркает Ваня. Даня хочет оправдаться, хочет сказать, насколько отчаялся, как ему было больно. А потом прикусывает язык. Ваня все это время оттягивал момент, надеясь на спасение, и оно ведь и правда пришло. Надежда всегда оставалась с ним, и это защищало их столько времени. Это доказало то, что жертва Германа была ненапрасной. Даня думает, что никогда не перестанет поражаться Ване и его силе воли. В какой-то степени Даня его недостоин. Даня проводит по Ваниной руке, думая о том, насколько они близки были к тому, чтобы в один миг все потерять. Насколько близки были к смерти, как невероятно точно смогли ее перехитрить. А ведь был бы другой исход, и Даня бы никогда не смог прикасаться к Ване. Никогда бы не смог смотреть в его глаза, слушать голос, ловить дыхание. Они находились на краю пропасти. И выбрались. — Спасибо, — говорит Даня, сжав Ванину ладонь, — что не сдался, как я. Ваня опускает взгляд. — Ты не сдавался. Про воду… я это, немного преувеличил. Даня улыбается, аккуратно кладет ладонь на Ванину щеку, стараясь не сделать ему больно. Он уже делал Ване больно, когда бил электрошокером. Это воспоминание заставляет вздрогнуть, но Даня прикрывает глаза, отметая ненужные негативные мысли. Нельзя концентрироваться только на плохом, чтобы не погрязнуть в чувстве вины. Ванины губы запретно близко, и Даня чувствует, как в груди становится так легко, все возвращается на свои места. Даня тянется к Ване, наклоняет голову, чтобы его поцеловать, как Ваня резко хватает его за плечи и отталкивает от себя, отворачиваясь. Ваня дышит часто и неравномерно. В груди Дани вновь зарождается подавленная совсем недавно тревога. — Ты… все нормально? — Даня осознает, насколько глупо звучит этот вопрос, но не знает, как еще выразиться. — Да… да, я… черт, Дань, я пойду, — Ваня поднимается с кровати. Даня, решив его остановить, хватает парня за запястье, но тут же отпускает, вспомнив, как сильно оно поранено. — Ты можешь, ну, остаться у меня на ночь. — Нет, — Ваня отрицательно мотает головой. — Держись от меня подальше. В последний раз Ваня говорил нечто подобное, когда чуть не утопил Даню. От этой мысли становится жутко. Даня, быстро переодевшись, выключает свет и ложится в кровать. Сначала он думает, что заснет довольно быстро, но в голове мелькают недавние воспоминания; парень съеживается, подтянув к себе одеяло, и почему-то сразу понимает, что не сомкнет глаз, скорее всего, довольно долго. Даня был не прав, когда посчитал, что все закончилось. Нет, это не так. Закончилось все, что происходило вокруг них, но, как всем известно, внутреннее самоуничтожение гораздо ужаснее внешнего. Каждый удар, каждое слово, каждый крик — все это навсегда осталось в голове, в глубинах самых ужасных воспоминаний, и от этого невозможно избавиться. Так же, как невозможно избавиться и от чувства скорби. Даня не может просто взять и вырезать Германа из своей головы; он не был знаком с барменом достаточно хорошо, но буквально несколько моментов хватило для понимания того, насколько добр и отзывчив этот человек. Даня никогда не забудет, как впервые увидел его в ту ночь в клубе, удивившись тому, как спокойно он отнесся к их с Ваней отношениям. Никто другой не вызывал в Дане столько светлых чувств. Когда он смотрел на Германа, хотелось улыбаться, хотелось радоваться его компании, и, наверное, если бы не Герман был тогда в машине, Даня бы сошел с ума от тревоги и ощущения неизвестности по пути в психушку к Ване. Даня смаргивает слезы, вспоминая лицо Германа, его ярко-голубые глаза, в которые Даня так любил всматриваться. Теперь эти небесные глаза закрыты. Навсегда. И это нечестно. Внезапно Даня слышит, как его дверь медленно открывается. Парень съеживается, ладони почему-то потеют. Это, наверное, Ваня, но Даня из-за чего-то не решается выпрямиться и посмотреть, в чем дело. Какой-то вдруг возникший страх сковывает движения. Когда Ваня подходит к кровати, и Даня может его увидеть, сердце падает. У Вани в руках нож. Даня только открывает рот, но не может произнести ни слова. Ванины руки дрожат, его взгляд затуманен. На лице написано чувство вины и сожаления. Ваня хочет все объяснить, но у него нет сил, а Дане и не нужно это объяснение. Он все понимает. И почему-то принимает. Теперь становится не страшно. Вообще не страшно. Ваня не смог справиться. Конечно, не смог. Это было трудно. Чересчур трудно. Как Даня и предполагал, безумие окутало его разум, и теперь бороться с этим нет никакого смысла. Даня думает о том, насколько прекрасны Ванины зеленые горящие сумасшествием глаза во мраке темной комнаты. Даня думает, что это не Ваня вот-вот отнимет его жизнь; нет, это произошло еще сегодня в грязном подвале. Все нормально. Да, это нормально. Даня улыбается, понимая, что счастлив. Несмотря на тот ужас, Ваня подарил ему невероятные воспоминания, Ваня стал его спасением. Настоящим спасением, а не глупой иллюзией, похожей на защиту. Даня и не собирается сопротивляться. Даня тонет в омуте потемневших глаз, но не делает ничего, чтобы выбраться на поверхность. А потом Ваня вдруг говорит то, что буквально разбивает Даню на осколки. То, что не говорил никому и никогда. — Прости меня, — судорожно шепчет он, а Даню от этого шепота бросает в жар. Становится нечем дышать. — Прости меня, Даня, пожалуйста, прости меня. Ваня заносит нож. Даня осознает, что сейчас будет очень больно, но ни на секунду не зажмуривается: он хочет смотреть в Ванины глаза, когда пойдет на дно. Ваня заносит нож… и останавливается в паре сантиментов от Даниного тела. И вдруг глаза Вани немного проясняются… он смотрит на Даню, смотрит на Даню, смотрит… Он замахивается… и втыкает нож в свою грудь.