На краю империи

      Каиль зашёл в кабинет ещё до начала урока и тут же пожалел об этом. На задних партах среднего ряда сидела компания парней — на самой парте и на двух стульях, поставив ноги на сиденья и опираясь жопой о спинку. Увидев побитое лицо одноклассника, они начали ржать и улюлюкать.       — Ааа, шафку побили.       — Кто тебя: свои или мусора?       — Бля, по-любому хачи отымели, — громкий смех слился со звонком на урок.       Рен прошёл в конец класса и с силой пнул по ближайшему к нему стулу, на котором сидел один из уёбков — Мильчук. Фадеев, который сидел на парте, резко вскочил и толкнул Каиля со словами: «тычосукабля». Рен ударил его по рёбрам с правой.       — Это что за погром! — в классе появилась Алла Викторовна. — Фадеев, пересел на первую парту.       Математичку все уважали и побаивались, она была хорошей тёткой и отличным учителем с советской закалкой и гибким умом, что вместе встречалось редко. Фадеев, потирая ударенный бок, взял вещи и сел на парту перед учительским столом. Это была зона тотального контроля, на которую добровольно никто не садился. Остальные ученики стояли возле своих мест.       — Здравствуйте, садитесь, — начала Алла Викторовна спокойным голосом. — Рен-Соловински, сними капюшон в помещении.       Рита обернулась со своей парты на друга и очень долго прожигала его укоризненным взглядом, рассматривая синяк под глазом, царапину от подбородка до скулы, разбитую губу. Рен разминал занывшую после удара руку, костяшки были ободраны ещё со вчера, на кисти расцветал синяк. Держать ручку было больно. Каиль накарябал число в тетради простым карандашом, а потом закусил его зубами. От Мильчука через ряд пришла записка: «У ТЕПЛИЦЫ ПОСЛЕ УРОКОВ СУКА». Рен смял её и запихал в металлическую часть спинки стула перед собой.       На перемене Рита сама чуть не побила Каиля — он ещё не успел вещи в сумку скинуть, как она подбежала и больно ущипнула за плечо:       — Отлично выглядишь, — ехидно проговорила она, скрещивая руки на груди.       — Даже не начинай, — парень накинул на голову капюшон толстовки, закрывая разбитое лицо волосами. Обычно он носил синяки и ссадины с гордостью, но вчера что-то пошло не так.       С Грачом и ещё тремя ребятами они полчаса простояли в Трубе на Плотинке, где какие-то парни с области играли на гитаре и собирали мелочь. Стоять на месте было холодно, гитарист уже в кровь содрал замёрзшие пальцы. Свернулись, решили пойти гулять по Вайнера, в надежде наткнуться на кучку нацистов. В киоске у Успенского купили выпить. Алюминиевая баночка BRAVO вообще не грела. Дошли до перехода под Малышева — ни гопников, ни скинов не наблюдалось. Взяли ещё бухла из магазина в переходе. Дошли до Дендрария, направились к Цирку. Всё больше и больше прогулка стала напоминать охоту на скинов. Музыканты орали песни. Рен вглядывался в прохожих. Двое парней то и дело останавливались, чтобы баллончиками вывести на стенах «161» или знак мамы-анархии. Грач одним своим видом привлекал неприятелей. Не нравились правым его выбеленные волосы, поставленные ёжиком на манер Сида Вишеса, клёпанная жилетка в нашивках с названиями нерусских групп и гриндера, зашнурованные ярко-розовыми (левый) и кислотно-зелёными (правый) шнурками. Во всём этом правым виделась какая-то насмешка.       На ступенях возле здания цирка тусовались чёткие ребята. Это уже потом, ночью, размышляя над произошедшим (не намерено, мысли лезли в голову, не давая уснуть), Рен понял, что Грач сам спровоцировал. Было в этом что-то мерзкое. А тогда всё казалось нормальным. Алкоголь гнал кровь, притуплял страх и боль. Довольно скоро после столкновения Рен оказался прижат лицом к бетонной плите. Били недолго и несерьёзно.       Вспоминать об этом не хотелось, говорить тем более. Прежде чем Рита продолжила его доставать, он сунул затычки в уши и включил плеер. Так и проходили весь день молча, слушая музыку и дуясь друг на друга (на самом деле, Рита злилась на него не так сильно, как Рен сам на себя). Последним уроком был иностранный: английский у него, французский у неё. Рен надеялся, что Рита уйдёт домой, не дожидаясь, и ничего не узнает, но куда там. К пятому уроку о стрелке за теплицей знала половина школы.       На улице было морозно, изо рта на выдохе валил пар, грязь под ногами замёрзла, очищенная от опавших листьев зелёная трава выглядела нелепо. Теплица за школой представляла из себя две длинные оранжереи, связанные между собой пристройкой из красного кирпича. Наверное, когда-то её использовали для практических уроков ботаники или чего-то ещё интересного. Сейчас она казалась заброшенной. Стены в несколько слоёв покрыли граффити. В одно из самых прозрачных окон упирался огромный лист какого-то растения, но стекло не давало ему вырваться наружу.       На небольшой территории между забором и теплицей вокруг Мильчука и Рен-Соловински образовалась толпа, не давая им вырваться наружу. Руки сзади толкали парней в центр круга, голоса со всех сторон выкрикивали призывы бить. Не важно кто кого, просто бей, они здесь за этим — посмотреть, так что давайте-ка быстрее и эпичнее.       — Подручное оружие не использовать, ниже пояса не бить. До первой крови, — Фадеев отчитал короткие правила, махнул рукой между бойцами и отошёл в круг зрителей.       Руки толкнули в спину сильней. «Животные», — подумал Рен и морально приготовился стать одним из них. Он закатал рукава, вспомнив, как особо одарённые любят за них хватать во время драки. Несколько раз ударил повреждённым кулаком о ладонь другой руки, разгоняя боль для того, чтобы перестать её чувствовать. Защитный механизм организма: информации о боли слишком много, а время обращать на неё внимание неподходящее, так что мозг прекращал передавать сигнал. Каиль не знал, как это работало, но получалось всегда.       Мильчук был ниже, но крупнее. Со стороны Каиль Рен-Соловински казался неказистым, движения его были нескладными, как у человека, который очень быстро вытянулся в росте и не успел привыкнуть к своему телу. Иногда желание жертвы — не быть убитым толпой нацистов — даровало невиданные силы и позволяло сбежать. Точно так же злость даровала Рену ловкость и силу удара. В сочетании с высоким болевым порогом, это делало его неплохим бойцом.       Они прошли круг, шагая боком и примеряясь друг к другу. Рен мельком увидел Рыжего на задних рядах и пропустил первый удар. Мильчук пробил двойку в голову, но не попал — скользнул по уху. Рен ушёл от следующей серии ударов, отклонившись назад. И кинулся в ответ. Мильчук подпустил его ближе и взял в захват, обвивая шею двумя руками, стал пинать коленями по бокам и рёбрам, выбивая воздух из лёгких. Толпа вокруг ликовала: «Давай, Мельчук, бей шафку». Когда он замахнулся ногой в очередной раз, Рен скрутил его в противоположную сторону. Опираясь только на одну ногу, Мильчук не устоял и оказался на боку, рефлекторно подставляя руки на землю, он открыл лицо ударам Рена. Тот не стал сдерживаться, точнее, уже не мог сдерживаться. Кровь из носа Мильчука полилась почти сразу, но останавливаться Рен не собирался. Он бил почти не видя куда, попадая по лицу, по ушам, по плечу, которым парень пытался защититься. Злость, дарующая силу, начинала отбирать чувство меры.       Толпа загудела сильней, но с иными интонациями, несколько человек подбежали к сцепившимся на земле соперникам, пытаясь сначала оттолкнуть Рен-Соловински, а потом просто оттащить его. Двое держали Каиля под руки, один удерживал Мильчука, потому что Рен вцепился в него ногами и не давал оттащить. Напоследок он пнул лежачего сверху вниз по лицу. Кто-то ещё встал между ними и врезал Рену по носу. Когда его отпустили, он упал на колени. Мильчука подняли и оттащили, толпа начала расходиться, кто домой, кто на последний урок. Каиль сидел на мёрзлой земле. Он откинул с лица волосы — кончики неприятно липли к шее. Тыльной стороной ладони парень провёл под носом, размазывая кровь, шмыгнул, поднял голову и упёрся взглядом в Рыжего, который всё это время так и стоял в отдалении, наблюдал, сдержанно улыбаясь.       «Думаешь сейчас, что я не лучше тебя?» — подумал Рен-Соловински.       «Какой же ты охуенно красивый с ебалом в кровище», — подумал Хаксаров.