На краю империи

      Прошедшее лето было для Аристарха насыщенным и жарким.       Заправка. Приличный юноша в лёгкой белой рубашке и светлых брюках подходит к женщине, заливающей бензин в бак своей машины.       — Извините, — начинает он, — мне очень неловко Вас беспокоить, но мы с мамой застряли на машине в парке — она забыла заправиться. — На заднем сиденье ребёнок, оставленный без присмотра на минуту, вылизывает стекло. — А в кассе мне не продают бензин в банку, — он демонстрирует пустую пятилитровую бутылку из-под воды. — Вы мне не плеснёте немного? — Аристарх улыбается, щурясь от солнца.       — Ой, только давай ты сам, — женщина указывает ему на шланг, торчащий из бака.       — Спасибо! — Хаксаров приставляет горлышко бутылки к нагретому корпусу автомобиля и резко меняет положение шланга, остатки бензина (почти 4 литра) доливаются ему в тару.       — Не за что, солнышко, — произносит женщина, садясь в машину.       Аристарх отгоняет воспоминания о том, как мама называла их с братом солнышками, а он спорил с ней — на небе только одно Солнце, значит солнышком должен быть только один он. Машина отъезжает. С заправки Хаксаров идёт во двор, где должен встретиться с Митей. Правому идеалисту план Хаксарова очень нравился.       — Выменял у бомжей с ближайшего приёмника за бутылку водки, — с гордостью говорит Митя, показывая на ящик пустых пивных бутылок.

***

      Центр Екатеринбурга, набережная реки Исеть, в радиусе половины километра исторический сквер, цирк, крупнейший торговый центр и самый дорогой жилой квартал. Среди прочих кирпичных особняков постройки начала прошлого века, эти три выделяются не сразу. Случайный прохожий, взглянув мельком, найдёт их даже симпатичными. Но стоит приглядеться... Кривые граффити на стенах, завешанные окна, глухой деревянный забор с покошенной калиткой, во внутреннем дворе на натянутых верёвках висит одежда в светло-коричневых тонах. Подойдёшь поближе и учуешь дикую вонь, исходящую от уличных туалетов. Понаблюдаешь подольше и увидишь мелькающих вокруг домов наркоманов, покупающих мелкие дозы через забор. История умалчивает о том, как три здания из красного кирпича превратились в общаги нелегалов. Возможно, обилие строек и удобное расположение привлекало гастарбайтеров. Не исключено даже, что кто-то из застройщиков, имея доступ к стоящим без дела зданиям, заселил туда своих работников. Стройки то и дело тормозились, замораживались, а трудящиеся там оставались не у дел. Милиция и администрация города с присущим им упорством не замечали проблемы.       Правые бригады же быстро облюбовали это место. Тут тебе и наличие жертвы в любое время, и отличная местность, как для сборов, так и для отступления. С одной стороны прикрывала река с пешеходным мостом, выходящим на парк. С другой — стройки, какие-то офисные здания и тихая тупиковая улица. Из четырёх направлений, менты могли подъехать только с одного. Всё это сделало три здания, населённые сотнями китайцев, узбеков, вьетнамцев, киргизов и хрен-их-всех-узкоглазых-разберёшь кем, местом паломничества ультраправых. Будто выбросившись из грязных вод Исети, лежали эти три кита на берегу, мечтая о своей смерти. Для кого-то «охота на китов» была лёгким развлечением — когда искать жертву было влом, а очистить землю русскую от нечисти поганой хотелось прямо сейчас. Для многих, киты стали местом первых акций и первых реальных убийств — старшие водили туда юных бойцов для проверки качества удара и прочности духа.       Обитатели китов, конечно, пытались обороняться. По-одному ходили редко, в ходе драки не чурались использовать кухонные ножи и заточки. Если действо проходило в непосредственной близости от самих зданий, из общаги на бригаду могла с криками вылететь толпа китайцев, вооружённых подручными предметами. Противостояние продолжалось не один год, энтузиазм правых не угасал, узкоглазых меньше не становилось. Из-за того, что подавляющее большинство жертв были нелегалами, а из окон общаг торговали наркотой, никаких заявлений в милицию не поступало. Что становилось с телами забитых — загадка, породившая много слухов вокруг трёх китов. Болтали разное: от братских могил и использования мяса мёртвого ближнего своего для пропитания живого ближнего своего, до нелепых предположений о том, что китайцев можно разобрать по частям и пересобрать заново. Первое объясняло миазмы, парящие вокруг домов, второе — постоянное пополнение численности их жителей.       Аристарх и сам заслужил свои первые белые шнурки у трёх китов. Он и до этого участвовал в спонтанных акциях и паре массовых драк плечом к плечу с основой бригады. Но чтобы зарекомендовать себя как надёжного бойца, на которого можно рассчитывать в более серьёзных акциях, нужно было замараться основательно. Корень доверительных отношений узкого круга основы был в обоюдном молчании её участников о своих подвигах: ты не мог сдать других, потому что тогда они сдадут тебя. Так что задание «убить» молодой боёвке озвучивалось заранее. Несогласные могли уйти в любой момент до начала акции и больше не появляться в бригаде. Никто никогда не уходил: все смотрели на других, и каждый боялся показать свой страх. После первого удара пути назад уже не было.       Светлый вечер, запах весны, грязный тающий снег под ботинками, крики азиата на асфальте, удары тяжёлой подошвой в лицо, прыжки на голове, мешающие локти и тяжёлое дыхание четырёх других бойцов. Кто-то отошёл в сторону, кто-то неуверенно остался допинывать бока и ноги. Аристарх чувствует, как под ботинками начинает хлюпать, и это не снег. Ещё один пинок, чтобы удостовериться — на земле уже не человек, а тело. Дать сигнал старшему — лёгкий кивок головой — командуют отступление, и толпа бежит вдоль реки до пешеходного моста. Оттуда по-одному спокойным шагом в парк. По пути с рук снимаются строительные перчатки с палевными бурыми пятнами и выкидываются: с моста в реку, в урну, в открытый канализационный люк. Ножи и арматура на такие тестовые акции не берутся, ботинки очищает грязь и снег, на одежде ни капли крови. Ступая по железному мосту, каждый из них превращался из убийцы в обычного пацана с окраины, гуляющего по центру.       Спустя пять минут все стоят в парке, передавая по кругу бутылку с дешёвым коньяком. У кого-то трясутся руки — они больше никогда не появятся здесь, забудут сей день, как страшный сон. У кого-то горят глаза — для этих акции прямого действия станут смыслом жизни на ближайшие несколько месяцев, а может и лет, пока не отойдут от дел по уму или не сядут по глупости. Среди них Сега (он бросился на жертву первым) и Аристарх. Митя — он был сегодня старшим, представителем основы — одобрительно бьёт Аристарха в плечо:       — Аса мне за тебя сотку должен, — говорит он, улыбаясь. — Он был уверен, что ты вообще не пойдёшь, а я поспорил, что ты без шнурков сегодня не останешься, — Митя сделал глоток из горла и передал бутылку Аристарху.       Аса (Влад Асеев) был тогда лидером бригады и Хакса явно недолюбливал: на свои акции не брал, в драках ставил в авангард — в самую задницу. Чувствовал ли Аса угрозу ещё до того, как в сознании самого Аристарха созрела мысль сменить его на посту лидера, было уже не важно. «За новые цели», — мысленно произнёс тост Хаксаров, и обжигающее пойло потекло по горлу.       В весенний призыв двое из основы ушли в армию, и Хаксаров, зарекомендовавший себя в многочисленных акциях с Митей, встал на их место. Он выискивал слабые места лидера. В голову лезли лёгкие способы его отставки, но приходить к власти путём междоусобицы казалось мерзким, так что он отмёл их.       Помогла любовь.       И без того не обременённый идейной составляющей правого движа, Аса совсем отошёл от задач, поставленных перед ним изначально, сфокусировав всё своё внимание и деятельность бригады на разгроме иностранных торговых палаток, охоте на цыган и богато одетых кавказцев. То есть занимался пополнением общака и своих карманов. Пошёл слух о том, что влюбился он в какую-то девчонку и задаривает её дорогими подарками. Сам Аса уже тогда ездил на иномарке, на заработанные с акций деньги снимал квартиру, и с девочками никогда проблем не имел — аура «плохого парня» работала на отлично. Но вот конкретно эта особа запала Асееву в душу и, как назло, не отвечала ни на какие ухаживания.       Никто, конечно, в открытую не осуждал бригадира. Вроде как и делом были заняты, и деньги Аса не все забирал себе. Но стала закрадываться в головы ярых патриотов мысль о том, что интересы расы и нации отстаиваться должны иначе. Как-то в процессе празднования белых шнурков у очередной группы молодняка, протестированного у трёх китов, Митя пожаловался, что смысла в этом во всём никакого: сколько не убивай узкоглазых, на место одного приходят двое новых. Китовые общаги как стояли, так и стоят. Это навело Аристарха на мысль.

***

      И вот, тёплым летним днём в квартире Хаксарова раскрыты настежь все окна, потому что воняет ацетоном и бензином. Отец с Юлей два дня как улетели в отпуск в Египет, квартира в полном распоряжении Аристарха. Вместе с Митей он разливает по пустым бутылкам из коричневого и зелёного стекла бензин, ацетон, добавляет в каждую немного машинного масла — всё на глаз. В горлышки плотно запихивается разодранная на лоскуты тряпка, смазанная всё тем же маслом. В двух ящиках парни грузят тридцать бутылок в багажник жигуля какого-то знакомого Мити, который не задаёт лишних вопросов, и выгружаются за Дендрарием. В парке уже ждут Бурый и с десяток человек из окружения.       Выше по реке кто-то рыбачит, по набережной прогуливаются влюблённые парочки, на огромной бетонной клавиатуре с кнопки на кнопку прыгают дети, по железным полотнам пешеходного моста уверенным шагом ступает группа молодых людей, в руках — бутылки и камни. Скаут у одной из общаг кричит: «Чисто». Бурый идёт впереди, останавливается в конце моста, оборачивается на Хаксарова. Аристарх ловит на себе ещё несколько взглядов и понимает — от него ждут команд. В этот момент он осознал смысл выражения «бабочки в животе».       — Бьём окна и целимся внутрь, — начинает он, пока они сокращают расстояние до цели. — Вы все, — он отделяет половину группы, — со мной. Остальные остаётесь с этой стороны.       Хаксаров зажимает две бутылки пальцами одной руки, достаёт из заднего кармана зажигалку и поджигает тряпки.       — Митя командует отступление с этой стороны, — он зажигает коктейль Мите. — Отходите к Цирку, там разбегаетесь. В центре сегодня не собираемся, — это он говорит так, чтобы слышно было всем, и оставляет Митю со стороны реки.       С остальными Аристарх обегает кирпичный дом и встаёт со стороны улицы Горького, на ходу зажигаются одна от другой бутылки в руках бойцов. Беглый осмотр улицы — несколько офисных работников в сотне метров курят у служебного входа, ни машин, ни чурок, ни ментов. Хаксаров указывает двум парням с камнями в руках на застеклённые окна второго этажа и орёт:       — ДОБРОЕ УТРО, ВЬЕТНАМ!       Камни летят в цель, с другой стороны дома слышен такой же звук бьющегося стекла. Сразу за камнями летят бутылки с зажигательной смесью, большая часть разбивается о решётки окон или кирпичную стену, огонь разлетается небольшими взрывами и стекает на землю. В доме уже слышны крики и паника, когда несколько бутылок пролетают в окна. Хаксаров оборачивается и выискивает кого-то с бутылкой в руках:       — Брось на крыльцо!       В этот же момент дверь раскрывается, и из дома начинают выбегать люди. Горящая бутылка разбивается о порог, вспышка огня опаляет испуганные лица, горящий бензин растекается по крыльцу, из окон второго этажа валит чёрный дым, за которым просматривается яркое очищающее пламя.       Группа Мити выкрикивает: «Россия для русских!» и отступает. За спиной Хаксарова парни хором напевают: «Бей чертей, спасай Россию! Бей чертей, спасай Урал!». Он понимает, что нужно уходить, фиксирует в памяти жар от огня, запах гари, крики людей, разворачивается и, указывая в сторону улицы Карла Маркса, командует:       — Валим!       — Генерал Геноцид! — так же распевно кричит Бурый.       — Генерал Геноцид! — подхватывают ещё несколько голосов.       Краем глаза Хаксаров замечает охуевшие лица офисного планктона, ещё раз напоминает парням, что в центре сегодня лучше не светиться. Пробежав два перекрёстка, группа расходится по одному-два человека, сливаясь с прохожими.       Не было после этого ни слов о разделении бригады на состав Аса и состав Хакса, ни громкого провозглашения Хаксарова лидером, просто собирающиеся у фонтана в Дендрарии стали охотно ходить с ним на акции и слушать команды. Умение Хакса контролировать ситуацию в бою, отступать, когда надо отступать, и не палиться, делало акции прямого действия под его флагом эффективными и безопасными. По правую руку остался Митя со своей Русью в душе, по левую — Бурый с поставленным ударом.       Если у Аристарха и возникали сомнения по поводу разумности увода бригады с пути бандитизма на путь экстремизма, то они развеялись окончательно, когда отуплённый жадностью Аса сел в конце лета за банальную кражу на какой-то смешной, если учитывать его реальные деяния, срок. Состав его части банды перегрызся на делёжке денег и не смог функционировать самостоятельно.       Хаксаров решил для себя, что бросит всё это, как только достигнет совершеннолетия. Уйдёт в армию, возможно, там и останется. Рисковать большими сроками за свои прихоти, а уж тем более за иллюзорную Идею, он не собирался.       Разорённый огнём кит остался пустовать, отпугивая всех запахом гари и чёрными следами на кирпичных стенах. В скором времени его обнесли бетонным забором, намекающим на снос или реставрацию, да так и оставили. Два других дома держались достойно. Окна там заложили кирпичами, забили жестью или завесили сетками от камней и бутылок. Местное население стало ещё мнительней и жёстче, что делало тренировки состава бригады у китов ещё более эффективными.