На краю империи

      На вечер Аристарх запланировал вылазку бригады на патрулирование вокзала. Во-первых, чтобы поднять моральный дух — это было необходимо после вчерашнего слуха о ссучившемся уёбке Филе. Во-вторых, долго оставлять бригаду без дела было чревато. Как известно, безделье порождает ересь. Чего доброго, начнут собираться и действовать самостоятельно, создавая проблемы. В-третьих, душа просила кровавой резни. Хаксаров похвалил себя за то, что расставил приоритеты правильно, засовывая свои собственные желания туда, где они не будут мешать контролю над ситуацией.       Место он выбрал не случайно. Аристарх планировал совместить приятное с полезным и поиметь с сегодняшних жертв немного денег на восстановление окна, разбитого этим психом. На районе богатых кавказцев можно выискивать очень долго, а на вокзале каждый второй при деньгах. Кроме того, на стадионе «Уралмаш» сегодня проходил футбольный матч, и к вечеру главные улицы будут заполнены фанатами в оранжево-чёрных розах, а перекрёстки украсят уазики ППС. Того и гляди заслуги бригады Хакса припишут околофутбольным мудакам, а кому это нужно?       Риск нарваться на представителей кавказских ОПГ, крышующих розничных торговцев на привокзальной площади, конечно, был, и Хаксаров его учитывал. С Уралмаша он ехал в компании четверых бойцов в спортивных шмотках. В переходе метро они встретились с Митей и его группой скинов, собранной по центральным местам силы: кого-то оторвали от распития портвейна за цирком, кого-то от распугивания говнарей на Вайнера.       Бурый сегодня отправился к участковому для бесполезного разговора по душам. Никакой информации, кроме имени, фамилии и места учёбы Филя сдать не мог, ибо не располагал, но, учитывая ранние приводы Бурого, поговорить с доблестной милицией было разумнее в добровольном порядке. В кабинет участкового он явился при полном параде: боты на белых шнурках, голубые подвёрнутые джинсы, бомбер болотного цвета. Голову он никогда не брил из эстетических соображений. Националистической атрибутики не имел в принципе. Наглости и умения отрицать всё на свете Бурому хватало сполна, предъявить ему было нечего.       В переходе у вокзала Хаксаров собрал с карлоты карманные деньги.       — Пять ножей за пятьдесят, — он вывалил мелочь, смятые десятки и пятидесятки в окошко ларька.       Привыкшая ко всему продавщица даже бровью не повела:       — Какого цвета?       — Радужного, блять.       Женщина цокнула и начала перечислять:       — Есть жёлтый, красный, оранжевый, золотой...       «Оранжевый и золотой разве не один и тот же цвет?» — подумал Аристарх.       — Алый, рыжий... — продолжала продавщица.       «Ну уж оранжевый и рыжий точно один и тот же».       Парень понял, что отвлёкся, тряхнул головой и перебил перечисление расцветки товара:       — Любые пять. Разные, — быстро исправился он, — разные пять, — хотелось посмотреть на отличия в цветовой гамме.       Хлипкие пластиковые рукоятки действительно отличались между собой. Хаксаров высунул один нож, проверил лезвие пальцем — тупое, но это и не важно. Можно и отвёрткой пырнуть при желании. Кончик ножа был достаточно острый, лезвие узкое, рукоять нормально лежала в руке.       — Каждый лично мне сдаёт обратно, — Хаксаров выдал ножи трём парням, прибывшим с ним, и скину, который предусмотрительно таскал с собой в сумке хлопчатые перчатки. — Сбор на Пионерской.       Подобные мероприятия могли иметь успех только при чётком распределении ролей в группе и игре каждого её члена по заданным правилам. Провал одного означал провал всех. Хакс выделил двоих людей, отвечающих исключительно за сбор трофеев с жертв. Они же отвечали за возвращение ножей всех вариаций оранжевого, которые банально могли выпасть из рук бойцов. Скаут при таком раскладе следил за общим состоянием местности и имел право командовать отступление в случае приближающегося пиздеца в виде ментов, охраны или вражеских групп. Ножи помогали в разы сократить время атаки и гарантировали невозможность погони жертвы за нападающими с намерением отомстить. Аристарх рассказывает бойцам, что особенно плохо бегается с ножевым ранением в бедро, а также напоминает, что ножом нужно колоть, а не резать — это проще, эффективнее и чище. Брать сегодня будут количеством, а не качеством. Было важно ранить как можно больше народу за меньший промежуток времени. Они уже проделывали такое с мини-рынком на Уралмаше, когда оттуда загадочным образом пропали все славянские торговцы, вытесненные чурками. Сегодня в распоряжении Аристарха было больше народу, но и территория была вражеской.       Ступая на привокзальную площадь, держась подальше от самого здания вокзала, Хаксаров сжал в кармане нож и мысленно начал обратный отсчёт: «47, 46, 45...». Рядом шёл один из уралмашевских гопников. Самая мерзкая морда выдавала в нём отличного бойца, такого удобно держать по левую руку, бить он будет грязно и быстро. Нож Хакс ему не доверил. Чуть поодаль шёл скаут, самый дёрганный из сегодняшнего состава, такой сразу заметит, если что-то пойдёт не так и даст дёру, предупреждая остальных об опасности командой, матом или, на крайний случай, визгом. Справа, на расстоянии в несколько прохожих, шёл ряд бойцов с ножами. Позади — сборщики подати и Митя, который на отлично выкрикивал ультрапатриотические лозунги, давая понять всем вокруг, что вообще происходит и зачем оно так нужно. Уводить бойцов до места сбора тоже было его задачей.       «43, 42...» — оказавшись между уличными торговцами и пешеходным переходом, Хаксаров выбрал первую жертву.       — Золотосотовыетелефоны продаюпокупаю, золотосотовые...       Мантра кавказца прервалась ножом Хаксарова. Напал сзади, одного колющего удара обратным захватом во внутреннюю часть бедра было достаточно, чтобы нога грузного мужчины подкосилась. Второй удар в плечо облегчал обшаривание карманов. Низкий крик мужчины стал отмашкой для других бойцов. Людная площадь за секунду превратилась в поле боя. Резкие случайные удары локтями, вскрики, перевёрнутый стол с китайскими товарами, вязаными носками и пластиковыми игрушками. Драка не приобретает размах, все держатся компактно, до цивилов ещё не доходит смысл происходящего, так что толпа даже не расступается перед падающими лицом на асфальт. Кого-то толкнули, за кого-то ухватились руками, на чьём-то пальто остался кровавый след. Люди спешат по делам, по домам, опаздывают на электрички и поезда, торопятся встретить родственников из Кургана или отправить тёщу домой в Тагил, никому нет дела до активных попыток кучки подростков развязать национальную революцию. Митя выжидает завершения, чтобы проорать что-нибудь вроде «Россия для русских». До Хаксарова донеслась волна криков и мата, а потом дошёл запах перца — слишком поздно, чтобы сообразить и не вдыхать. В горле запершило. Люди вокруг начинали покашливать, прикрывая рот рукой.       «23, 22, 21...» — позади уже сбит ряд торговых точек, Хаксаров укладывает на землю раненого в печень чурбана, наблюдая, как уралмашевский гопник с упоением добивает руками всё того первого кавказца. Пока глаза не слезятся, Хакс оглядывает площадь и в эту же секунду слышит крик скаута об отступлении. С той стороны, где толпа прохожих уже встала, чихая, загибаясь от кашля и протирая глаза руками, оставались сборщик и два бойца. Один вслепую тащил двух других за шкирку в неправильном направлении — к вокзалу. Хаксаров окрикнул их и повёл в противоположную сторону. Гопника пришлось отдирать от давно мёртвого кавказца, на котором вместо лица уже была сплошная масса из крови, соплей и грязи.       Уходить через площадь было опасно. Ближайшим местом отступления оставался широкий подземный переход, разделённый посередине ларьками и имевший ответвление, так что в случае чего бежать было куда. За ними не гнались, впереди всё тоже было мирно, но удушающее действие газового баллончика уже дало о себе знать в полной мере. Глаза слипались и слезились, каждый вдох приносил боль и прерывался спазмами, заставляющими кашлять. Гопник не вдуплял, что не так с его соратниками, ибо никогда до этого не доводилось ему вдыхать и части перцовки. Вот и сегодня он находился слишком далеко от эпицентра распыления. Чувствуя себя лучше всех, он успел разворошить ещё парочку столов с товаром в переходе, пока они не дошли до выхода.       — Сука, да успокойся ты, — негодовал Хаксаров, в отличие от трёх других бойцов дышал он вполне сносно, а вот видеть мог плохо, глаза отказывались открываться и дико слезились, вкупе с паникой от возможного преследования, удовольствия это доставляло мало. — Веди к Пионерке!       — Я хуй знает, где это, — легкомысленно проговорил гопник.       Они уже поднялись из перехода, Хаксаров указал в сторону трамвайной остановки, протирая слезящиеся глаза рукавами куртки:       — Там, вдоль трамвайных путей, через мост.       Мельком он заметил, что костяшки на руках гопника перемазаны кровью. Зрелище одновременно привлекало внимание окружающих и отвлекало Аристарха своей неуместной сексуальностью:       — Руки, блять, в карманы убери, — зло рявкнул он. — Какого хуя ты остался его добивать?       — Бля, да охуенно же всё прошло, чо ты.       И не поспоришь. За заброшенными лотерейными ларьками на Пионерской стояли Митя и остальные. Чёткие пацанчики и суровые скины по кругу пускали две бутылки молока. Аристарх уже оправился от перцовки, а вот три других бойца кинулись на молоко будто изголодавшиеся кошаки. Все весело обсуждали, сколько удалось порезать хачей. Подобный формат акций особенно нравился ультраправым: один мёртвый нерусь — это минус один чужак в городе, но несколько покалеченных — это заявление. Террор. Вам здесь не рады — расскажите об этом друзьям. Ну и что, что трофеев снять с жертв не удалось, шумиха того стоила.       Добычи было не много: каждому по четыре с копейками. Краденое золото Хаксаров не ценил — его ещё в ломбарде толкнуть нужно было, но не выкидывать же, продал свою часть по дешёвке своим же. Разделив трофеи и собрав со всех ножи и перчатки, Хаксаров вежливо отказался от предложения пойти кутить в честь успешной акции и уехал на трамвае. Ему ещё нужно было проведать Бурого: не закрыли ли его менты, не заложил ли он всю бригаду. Не то чтобы Аристарх не доверял ему. Просто это был предел его способности доверять кому-либо в принципе.       Трамвай медленно катился вдоль территории завода. Всё, что видно до горизонта — низкие корпуса, которые со стороны выглядят заброшенными, невысокие трубы, не испускающие пар уже много лет, узкоколейка, ведущая от огромного уродливого ангара из чёрно-ржавой жести. Всё это огорожено бетонным забором со следами уличного искусства и объявлениями разной степени законности. «СОЛЬ» и телефон, восьмиконечное чёрное солнце, «АМФ» и закрашенный телефон, дорисованная кем-то до квадрата с крестом внутри свастика, «ЛЕГАЛ» и девятизначный номер. Пережитки прошлого в виде надписей «РНЕ»*, криво исправленных на «ВНЕ системы», соседствовали с новенькими трафаретными портретами с подписью «ХУТИН ПУЙ». «МЯСОЕДЕНИЕ=УБИЙСТВО», символ анархии, «ШАФКУ НА НОЖ» рядом. «НАТО=ВОЙНА» и «СЛАВА РОSSИИ» через эсэсовские зиги.       Краска на стенах — голос города. Послания, понятные только посвящённым, символы, широко известные в узких кругах, ясные для всех слова или не несущие вообще никакого смысла теги. Только начни вчитываться, и голос этот зазвучит в голове: нежный в любовных признаниях, насмешливый в глупых оскорблениях, призывный в откровенных лозунгах, злой в правде, грубый, умоляющий, обречённый.       Ближе к жилому району, на подъезде к метро «Машиностроителей» расписанная на несколько метров забора приветственная надпись на бело-голубо-красном фоне «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД».

***

      На табуретке перед разложенным диваном лежали металлические подвески, гайки, Y-образный ключ, болты, цветные резинки, заглушки. Каиль выдавливал подшипники из колёсиков и скидывал их в раскореженную полупустую алюминиевую банку колы. Телефон он прижимал плечом к уху:       — Да, отец звонил. Нет, я не собираюсь обратно. Мам, ма-ам!       Разговор шёл по третьему кругу, Каиль изо всех сил сдерживался от того, чтобы бросить трубку. Желательно в стену.       — Он мне сказал, что ты будешь дома в выходные. Ты говоришь, что никуда не поедешь. Кому мне из вас, Соловински, верить? — звучала она не столь обеспокоено, сколь раздражённо, используя фамилию отца в качестве оскорбления.       — Да понятия не имею, с чего он взял, что я хочу вернуться, мне и здесь отлично.       Батя позвонил буквально за минуту до матери и очень уверенно рассказывал сыну, чтобы тот ехал домой вот прямо сейчас. Волшебный чай дальнобойщиков с щепоткой амфетамина на отца явно действовал сегодня плохо.       — Вот и я так подумала. Доучишься год и вернёшься.       — Нет, я здесь остаюсь.       Они начали говорить одновременно, перекрикивая друг друга:       — Что ты там делать будешь?       — Если батя так хочет, пусть возвращается, ебите друг другу мозги без меня!       — Каиль!       — Поступлю в институт!       — Я не буду тебе оплачивать учёбу в другом городе!       — Поступлю на бюджет!       Каиль дождался, когда мать закончит смеяться.       — Ван сказал, у тебя появилась «девушка», — о да, она умела даже по телефону выделять слова в кавычки так, чтобы издёвка была очевидной. — Поэтому так упираешься?       — Мам, пока, — Каиль говорил стиснув зубы.       — Он-то не знает.       — Пока, мне звонят.       — Стал бы он тебя покрывать, расскажи я ему, м?       — Пока! — колёсико от скейта отрикошетило о стену и закатилось под батарею.       О втором входящем звонке оповещали гудки на заднем фоне. Каиль ответил не глядя:       — Да.       — Йоу, ты куда пропал? — это был Грач, Рен игнорировал его звонки всю неделю.       — Никуда. Доску вот сломал.       — Короче, у нас тут замес намечается против правых, собираем народ, ты с нами?       — Чо за тема?       — Пиздец им, мстить будем за всё, как планировали: собираем толпу, забиваем им стрелу.       — Блять, давай конкретно, в прошлый раз...       В дверь постучали.       «Да какого лешего всем внезапно от меня надо?!»       Слабый, но напористый стук не прекращался. Слушая в трубке воодушевлённую речь о культовой стрелке, которая пройдёт в эту пятницу в составе «всего антифашистского движа Екб, так что будь!», Рен поднялся, чтобы открыть дверь. И слушать Грача дальше стало невозможно.       В комнату грациозно ввалился Хаксаров, пачкая дверной косяк кровью.