На краю империи

      Один из ножей Аристарх оставил на металлическом креплении между сиденьем и стенкой трамвая. Перчатки, не запариваясь, скинул в мусорку на остановке, там же купил сигарет, закурил. Пересекая аллею до пединститута, Аристарх по привычке набирал номер Бурого, когда за спиной послышался голос:       — Пацан, есть курить?       — Нет, — Аристарх выпустил дым из лёгких и остановился, потому что к спине ему приставили нож, достаточно уверенно, чтобы чувствовать его в районе почек через плотную ткань куртки.       — Телефон гони.       Может он и отделался бы мобилой, а может и нет. Может его бы и не убили, но валяться в тёмном парке с ножевым ранением, когда у тебя в кармане джинс деньги порезанных хачей, а в кармане куртки ножи, которыми тех хачей резали, было такой себе перспективой. Может там сзади и не нож вовсе, так — отвёртка или железная линейка, для убедительности слов грабителя. Но рисковать и проверять Хаксаров не собирался.       Участие в драках быстро учит тело действовать на автомате. Иногда излишние размышления над своими действиями могут привести к печальным последствиям. Когда перед тобой противник, важно только здесь и сейчас. Многие не осознают, что их сейчас будут убивать на полном серьёзе — побьют и отстанут, не звери же. Часто это становится их последней связной мыслью.       Хаксаров успел только закатить глаза и подумать: «Сучья карма». Он резко повернулся, отводя чужую руку с ножом правым предплечьем и прижимая её к телу грабителя. Противник, скованный в движениях, сделал тупейшую ошибку — ударил лбом по носу, дезориентировав и Хаксарова, и себя. Аристарх пошатнулся в сторону, запнулся о поребрик, понял, что его оппонент не нападает и, воспользовавшись заминкой, побежал прочь. Он знал, как опасно драться на ножах, а задача выжить всегда стояла превыше других.       Второй раз за вечер он убегал, почти не видя перед собой дороги. Кого-то другого подобная закономерность заставила бы задуматься, но Хаксаров не имел склонности к бесполезной рефлексии. От удара из носа потекла кровь, зрение двоилось и фокусировалось через раз, почему-то болела рука. По кисти текли струйки крови, сворачиваясь капельками на кончиках пальцев, чёрная ткань куртки была порезана. «Видать, ножом полоснуло, когда уводил», Хаксаров одёрнул вниз тёплый от крови рукав, сунул руку за пазуху.       Идти в таком виде домой было стрёмно. В голове пронёсся возможный сценарий: отец добивает его, тащит до ближайших гаражей, вызывает ментов, со слезами на глазах обвиняет Митю или Бурого в убийстве любимого сына, лишившуюся лидера бригаду садят всем составом. У Аристарха была привычка продумывать способы, которыми отец может его убить и не понести за это никакой ответственности. Он не знал, но именно ей он был обязан своему стратегическому мышлению.       Домой нельзя, к Бурому не пустит коменда-цербер, район после футбольного матча наверняка всё ещё патрулируют. Прокладывая в голове маршрут, Хаксаров отметил, что дом Рен-Соловински находился прямо по курсу в минуте отсюда. Чёрт, лучше, чем ничего.       По лестнице он поднимался уже на заплетающихся ногах, цепляясь за покорёженные перила. Льющуюся из носа кровь собирал воротом и всё равно заляпал серое полотно двери грязно-оранжевыми пятнами, пока стучал (безобразно долго, как показалось Хаксарову). Как только дверь в комнату открылась, Рыжий прошёл в ванную, скидывая с себя куртку и впихивая её Рену.       — Какого хера? — Каиль вошёл следом, занимая всё пространство туалета, он брезгливо ощупывал липкую ткань в руках.       — Успокойся, это моя кровь, — Хаксаров сунул руки под кран, умыл лицо, вода в раковине становилась красной.       — Не особо успокаивает!       Рен кинул грязную куртку на пол душа, из кармана посыпались пластиковые ножи. А, то есть только его кровь, а не очередного пацана, порезанного на футбольном поле? Ладно, немного успокаивает.       — Чо ты сделал? Что с тобой? — он потянулся к лицу Рыжего. — Покажись.       — Отъебись, — Хаксаров закатал правый рукав джемпера, открывая порез.       — Бляяя.       — И не истери, — он подставил порез под воду и зашипел от боли, — ссссука! — размытая рана начала кровоточить с новой силой.       — Пиздец, это же зашивать придётся. Бля, пиздец, — Каиль таки истерил.       — Рен, будь добр, выйди НАХУЙ! — Хаксаров всё ещё держал рану под напором воды, надеясь, очевидно, истечь кровью и не слышать больше ни слова.       — Покомандуй, блять, ещё в моём доме!       Не особо церемонясь, Каиль одёрнул руку Рыжего, взял первое попавшееся полотенце и накрыл им рану, больно пережимая двумя руками. Кровь проступила через махровую ткань, Каиль обернул предплечье ещё одним слоем.       — Держи крепко, — он положил левую руку Аристарха на полотенце и свалил искать аптечку.       На общей кухне пахло жареным луком, перегаром и сигаретным дымом. Курили две женщины в цветастых халатах. Обсуждение чьей-то личной жизни прервалось появлением странного паренька.       — Есть аптечка? — спросил он, долбанув дверью о стену. — Бинт, перекись?       Одна из дам указала рукой с сигаретой на навесные покошенные шкафы бледно-зелёного цвета. Каиль открыл обе дверцы, посмотрел на кучу всего внутри, потом на женщину. Та подошла и достала металлическую коробку из-под печенья, сунув её парню с таким видом, будто всем на свете было очевидно: это — аптечка. Молодёжь, блять, пошла.       Рыжий сидел на полу у стены, запрокинув голову вверх, потому что так кровь из носа переставала течь.       — Опусти голову, придурок, — Каиль закрыл сидушку унитаза и поставил на неё аптечку. — Снимай, — он дёрнул за ворот джемпера.       Хаксаров разделся, поёжился, притягивая ноги ближе к себе. Каиль скрылся за дверью и вернулся с толстовкой в руках, накинул её на плечи Рыжего. Проебавшись какое-то время с необоснованно плотной крышкой, он открыл аптечку, нашёл внутри перекись с почти не истёкшим сроком годности и целый бинт. Отвинтил крышку на коричневой баночке, зубами достал пластмассовую пробку и поставил перекись на пол. Полотенце на руке Хаксарова перестало пропитываться кровью, Рен аккуратно снял его и швырнул к куртке. Порез проходил диагонально по внешней части предплечья, не длинный, но глубокий, и, по-хорошему, нужно было его зашить, но ехать в травмпункт Рыжий явно не собирался. Каиль сжал его запястье и вылил перекись на рану. Порез запенился и зашипел. Хаксаров тоже зашипел сквозь стиснутые зубы.       Пока Каиль бинтовал руку, Рыжий пристально рассматривал его лицо:       — Это скорее мой дом, чем твой.       — Чо?       — Покомандуй ещё в моём доме, — повторил Аристарх слова Рена. — Квартира служебная, наверняка принадлежит фонду, а значит, в какой-то мере моему отцу, а значит, в какой-то мере мне.       Каиль отвлёкся, с прищуром посмотрел на Рыжего, тот утирал нос скомканным джемпером:       — Ты вот сейчас вообще не в том положении, чтобы выяснять, кто тут главный. Хоть в какой-то мере.       В кармане Рена завибрировал телефон.       — Так чо? — это снова был Грач.       — Заебал. Где, когда?       — В пятницу, в четыре, на Ленине.       — Понял, буду.       — Точно?       — Точно!       Весь разговор Аристарх слышал.       — Свиданка? — съязвил он.       — Ага, с правыми, — Каиль завязал бинт на запястье, зафиксировав на кисти между большим и указательным пальцами.       — А меня не позвали, — Аристарх притворно надул губки.       — Нужна нам помощь инвалидов? — удерживая Рыжего за подбородок, Рен осмотрел нос: кровь остановилась, не сломан, не сдвинут, ни ссадины, ни особой припухлости, везучий пёс.       — Кто говорит о помощи? Я бы был по другую сторону, — Хаксаров так мерзко улыбался перепачканным подсохшей кровью ртом, что Рен растерялся в своих желаниях: двинуть или поцеловать?       Вместо этого он спросил, осторожно проводя большим пальцем по перевязанной руке:       — Так что случилось?       — Меня хотели ограбить, — вздохнул Хаксаров. — Какой-то мудак с ножом. Можешь себе представить?       — С трудом, — Рен покосился на рассыпанные по душевой оранжевые складные ножички. — Хочешь, пойдём найдём его и отпиздим?       Хаксаров засиял как восьмиклассница, которую старшеклассник в коридоре на перемене шлёпнул по заднице. Искренняя улыбка Рыжего отличалась от его привычной ухмылки так сильно, что Каиль невольно улыбнулся в ответ. И всё же Хаксаров отрицательно покачал головой. Он бы с удовольствием нашёл и отпиздил за такую дерзость — на него и с ножом! Но он не разглядел лица грабителя. Не узнал бы его, даже поставь эту сволочь перед ним в хорошо освещённой комнате, что уж говорить о сомнительных поисках по ночным улицам Эльмаша.       Аристарх содрогнулся, сидеть на кафельном полу было холодно или его просто морозило.       — Ладно, спасибо и всё такое, — он потянулся рукой за своей курткой. — Я пойду.       Но Каиль успел встать и дотянуться до ручки крана быстрей, из душа брызнула вода. Куртка намокала, в слив побежали струйки с ржавым оттенком, пахнуло железом.       — Ну блять, — безразлично выдохнул Хаксаров.       Не оставалось у него сил ни злиться, ни сопротивляться, ни дерзить. Он мог только укоризненно смотреть на Рена, задрав голову. Тот протянул ему руку, помог подняться с пола, и крепко обнял за плечи.       — Чо ты делаешь, — Аристарх попытался раздвинуть руки и вырваться, — пусти.       — Да успокойся, — Каиль сильнее сжал Рыжего. — Грею тебя.       Во всём теле ощущалась болезненная слабость, а Рен и правда был приятно тёплым, так что Хаксаров позволил обнимать себя дальше.       — Пообещаешь не лезть больше на нож? — слова Рена отдавались вибрацией в шею.       — Нет? — Аристарх охуел от такой наглости. — Пообещаешь не ходить на сомнительные сходки с антифа?       — Нет.       Вот и поговорили.       Хаксаров чувствовал, что сейчас вот так стоя и уснёт, так что сказал:       — Отпусти, я спать хочу.       — Можешь остаться у меня.       Последний раз Аристарх нормально высыпался дня два назад. Позавчера он не спал вообще. Вчера на пару с Бурым полночи пытался напиться до бессознательного состояния. Сознание всё никак не отключалось, а холодная ночь грозилась приморозить задницы парней к скамейке на бульваре Культуры, так что было решено завалиться к Фазиной. Бурый с порога лез целоваться и клялся девушке в вечной любви, за что был выставлен на мороз. Зная Бурого, Аристарх полагал, что он тут же отправился клясться в вечной любви кому-нибудь ещё и на улице точно не остался. Сам Хаксаров тихо и мирно проспал на полу комнаты Фазиной почти три часа, пока она не вытолкала его ранним утром, до того как проснутся родители. Всё ещё пьяный Аристарх, на сколько мог тихо зашёл в квартиру, где отец и Юля наверняка ещё спали, и сделал вид, что вполне себе ночевал дома. Принял душ, поел, отпоился кофе. Отоспаться на уроках тоже не особо получилось. Так что жёсткий диван Рена показался сейчас Хаксарову самыми мягкими перинами на свете, и он вырубился, как только лёг. Впервые за несколько дней он мог спать без угнетающей тревожности, без постоянного чувства страха. Даже пинающийся во сне Рен не вызывал дискомфорта. Пришлось, конечно, пару раз пнуть его в ответ, чтобы успокоился, но помимо этого, спал Хаксаров просто отлично.       Каиль уснул не сразу. Он вспомнил данные вчера самому себе обещания по поводу «не водиться с Рыжим». Да, справился он не очень хорошо (паршиво, если быть до конца честным), но виноват в этом целиком и полностью был Хаксаров.       Спать не хотелось, так что Каиль закончил расчленение подвесок, смазал подшипники, в меру своих способностей отстирал куртку от крови и повесил её сушиться, выкинул складные ножи из окна. Полюбовался тем, какой Рыжий милый, когда спит. Попытался залезть к нему под одеяло.       — Ножом пырну, сукабля, — сипло сквозь сон проговорил на это Хаксаров, так что Каиль достал из раскладушки второе одеяло и лёг рядом.       Проснулся Аристарх, когда Рен на автомате отрубил будильник на телефоне, повернулся, закинул на Хаксарова руку, ногу, улёгся головой на его спину и чуть не задушил, обнимая. Пришлось ткнуть его локтем в бок. Каиль протестующе замычал, но не отпустил.       — Сколько времени? — Хаксаров начал выбираться из-под сонного Рена.       Аристарх где-то вычитал, что если спать не дольше пяти часов в день, организм к этому привыкнет и сможет высыпаться за небольшое количество времени. Он свято верил, что это работает, игнорируя вечный недосып.       Каиль мог спать сколько угодно, пока его что-нибудь не разбудит. А если удавалось после этого уснуть заново — он спал ещё. Ему часто снились долбанутые сны, но они всё равно были предпочтительнее реальности.       Хаксаров прополз по разложенному дивану, намеренно задевая Рена острыми коленками. Это не возымело никакого эффекта. Он прошёл в ванную, чтобы отлить и умыться. На двери висела его куртка, Аристарх сжал ткань рукой — сухая. Джемпер валялся в мусорном ведре, где ему и было место. Стопка плохо сложенных чёрных футболок на полу комнаты была идентифицирована им как чистая одежда. Он порылся и нашёл одну с принтом ганзовской обложки «Appetite for Destruction», надел её.       Пришлось просить Рен-Соловински перевязать руку, для этого пришлось его будить. «Какого чёрта он вообще спит, будто мне одному тут надо в школу?» — Хаксаров присел на корточки перед диваном. Рен спал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Из-под копны чёрных волос торчал нос. Аристарх аккуратно одним пальцем завёл чёлку Рена за ухо. Губы, нос и россыпь родинок — внешность парня привлекала своей непривлекательностью. Эта нелогичность бесила Хаксарова. Он встал и жёстко потрепал Рен-Соловински за плечо.       Пока Каиль, не потрудившись одеться и всё ещё сидя в одеяле, перебинтовывал руку, Хаксаров задумчиво пялился на футболку.       — Знаешь их? — Рен обратил на это внимание.       — У меня есть этот альбом, других не знаю.       — Не думал, что ты такое слушаешь.       — Брат слушал, подсадил.       «И всё, что от него осталось — кучка кассет и дисков», — подумал Аристарх. Он провёл рукой по рисунку. «Отлично, осталось выбрить ирокез и будет точно как...». Рен прервал поток воспоминаний:       — Оставь себе, — сказал он.       — Зачем?       Каиль пожал плечами:       — Тебе нравится, а я и этот альбом не знаю. Батя подарил, видать посчитал, что раз крест и черепа — значит моя тема.       Хаксаров не стал продолжать разговор, нужно было дойти до дома и переодеться во что-то нормальное, если поторопиться, можно успеть на второй урок.

***

      Дома, как обычно, была Юля и кто-то ещё. В прихожей висела чужая куртка, выделяющаяся среди чёрных вещей жёлтым треугольным знаком с молнией: не влезай — убьёт. Застукать мачеху с любовником было бы Аристарху на руку, но жизненный принцип «не лезть в чужие дела» не позволил.       — Папочка, ты? — послышалось из спальни.       Аристарха тошнило от её привычки называть так его отца.       — Нет, это я.       — Папа ругаться будет, что ты дома не ночуешь.       Он прошёл в свою комнату, закрыл дверь и включил погромче музыку, давая понять мачехе — говорить он с ней не собирается. Если поначалу отец бил его за неуважительное отношение к Юле, то с недавних пор стал явно ревновать сына к молодой жене и бил уже за излишне любезный тон. Так что Аристарх решил не говорить с ней вообще.       Юля дико напоминала мать. Да вообще все жёны отца были одинаковыми — рыжими, зеленоглазыми, тощими, высокими и молодыми. Вечно молодыми, ибо не доживали до тридцати. Аристарх давал Юле ещё лет пять, если та не родит очередного «наследника». Что случилось с Ольгой (первой женой отца и матерью Борислава), Аристарх не знал. Брат и сам не знал, потому что был слишком маленьким, чтобы что-то понимать. Наверное, потому и Марию — мать Аристарха — всегда любил как родную. Она отвечала тем же. Это уже потом Борислав додумался подсчитать, что маленький братик у него появился всего спустя пять месяцев после похорон матери.       Борислав Хаксаров рос спокойным парнем, в драки не лез, проблем не имел, любил собираться с ребятами и играть на акустической гитаре — одну на весь двор. Носил длинные волосы, совершенно не интересовался спортом, порывался организовать в школе музыкальный кружок и собрать рок-группу. В общем, был полнейшим разочарованием для отца.       «Мама подарила брату гитару и сразу же заболела», — вот что помнил маленький Аристарх. Она перестала помогать ему с уроками, читать на ночь, много спала, вела себя иначе, постоянно шмыгала носом, куталась в плед, просила отца привезти ещё лекарства. Борислав в свои пятнадцать о происходящем был осведомлён куда лучше: этих шмыгающих носом в то время было полшколы. Когда мать стала ширяться уже в открытую, Борислав не выдержал. Он переворачивал весь дом, пока не находил несколько нычек, и смывал всё в раковину. Мать переворачивала весь дом в поисках дозы, плакала и жаловалась мужу.       — Ты посмотри, до чего её довёл! — кричал отец, пока бил Борислава. — Это же из-за тебя всё, сукин ты сын!       Аристарх тогда ещё думал, что отцу можно сопротивляться, и делал жалкие попытки заступиться за старшего брата. Прыгал на шею сзади, царапал лицо и кусал всё, до чего дорывался. Отец скидывал его одним махом, но Аристарху было плевать — он вставал и кидался на грузного мужчину снова, пока тот не уставал от всего этого и не оставлял мальчиков в покое.       Фонд тогда как раз начинал свою деятельность: закат золотого века цыганского героина, рассвет войны за чистый город. Трёхглавый ангел расправил крылья над Екатеринбургом: сила ОПС Уралмаш*, налаженные транспортные связи Хаксарова, и голос дяди Жени, давший всему этому простое и понятное имя — Фонд «Город Без Наркотиков».       Так что Александр Хаксаров мог хоть каждый день приносить гостинцы с работы, утоляя нарастающий аппетит жены. Как-то после ужина Борислав отхлебнул из своей кружки подозрительно горький чай, проблевался, стал обвинять отца в попытке и его подсадить. Отец угомонил сына привычным способом. После этого брат совсем с катушек съехал: Аристарха ни на минуту одного не оставлял, уводил за руку в школу, забирал из школы, водил по друзьям, где добрая тётя всегда накормит домашним обедом, ужинать водил в столовку на Машиностроителей, велел всегда носить с собой свою воду, есть и пить что-либо дома настрого запрещал. Он физически не мог следить за мачехой круглые сутки, но вполне был способен следить за младшим братом.       Долго мама не протянула. Может это и была случайность — отец взял пробу из слишком чистой партии, такое бывает, как тут проверишь. Но Борислав в случайности не верил. Когда мачеху, которую парень любил как родную мать, увезли с передозом, терпение кончилось.       Пока отец разбирался с оформлением похорон, Борислав Хаксаров стащил всю наличку, которую нашёл в доме (опыт поиска героиновых заначек пришёлся кстати), высыпал из ранца Аристарха все школьные принадлежности, сложил туда его вещи, скидал свои в портфель через плечо и ушёл в закат.       — Куда мы едем? — спрашивал маленький мальчик, когда брат каким-то чудом выбил им верхнюю боковую полку в плацкарте.       — В Питер, — Борислав называл это чудо «отцовские баксы». — Там красиво, я в кино видел, — говорил он, обнимая Аристарха и гладя его по голове, успокаивая.       Аристарх не волновался. Он знал, что эти объятия больше успокаивают старшего брата, и прижимался к нему крепче, позволяя гладить себя по голове. Из огромных головных телефонов с мягкими ушами трещала музыка, Борислав положил их так, чтобы слышно было и ему и брату, кабель тянулся к синему пластмассовому кассетному плееру, в котором крутилась «Атлантида» Наутилусов.       Аристарх стянул с себя чужую футболку. Синяки на рёбрах пожелтели — можно надеть белую рубашку, не боясь, что они будут просвечивать. А вот бинт на руке не скрыть, не мог Рен как-то поскромней перевязать? Из магнитофона на полке донеслись синты, подключились барабаны, гармонично вплёлся певучий голос Бутусова:       Я открою тебе самый страшный секрет       Я так долго молч...       Аристарх долбанул по кнопке DECK. Одновременно остановилась музыка, и открылась крышка. Проскользнуло желание выпотрошить из кассеты ленту, но этого делать было нельзя. Аристарх плавно захлопнул крышку, перемотал на конец, открыл, перевернул кассету, закрыл и нажал PLAY. Зазвучало фортепиано, скрипки, лёгкие отзвуки колокольчиков, оркестровая музыка слилась в единый поток, въедаясь в мозг и не давая уже никакой возможности остановить воспоминания. Впрочем, забывать тоже было нельзя.       Свали брат один, у него бы всё получилось. Играл бы себе на гитаре, собрал бы группу, влюбился бы и развалил группу из-за девчонки, собрал бы другую. Идиот! Как можно было додуматься взять с собой обузу в виде ребёнка? Кто так убегает?       В голове Аристарха все дни тогда сплелись в кучу. Ему казалось, будто его уменьшили — улицы были больше, дома выше, реки шире, народу как на демонстрации, мосты, вода, вода, вода. Они очень много ходили, болели ноги и постоянно хотелось есть. Деньги кончились быстро. У Аристарха ловко получалось с бесстрастным лицом выносить из магазина всё, что помещалось в карманах, пока Борислав говорил с кассиром. Брат общался с какими-то ребятами вот в таких же чёрных футболках с цветными принтами под кожаными куртками. Маленького Аристарха они обожали (в основном за умение выносить в своём рюкзачке бухло из магазина) — подарили ему шипастый ошейник, ставили пивом ирокез на коротких рыжих волосах, учили курить. Иногда кто-нибудь тайком от предков проводил их с братом к себе переночевать. Иногда ночевали на чердаках — прохладно, но если прижаться друг к другу, можно было уснуть. Просыпались неизменно от дрожи. Шли дальше таскаться по улицам. Когда открытый чердак было не найти, шли на вокзал. Там их разбудил уже не холод, а милиционер. Подросток с ребёнком привлекали внимание. Брат мог убежать, оставить мелкого ментам и рвануть, потеряться, да хрен бы кто его нашёл! Он не убежал. Он крепко держал Аристарха за руку.       Пока блудные сыновья выживали в Северной столице, в столице Урала дядя Женя с давним товарищем Хаксаровым играли в супергероев, обещая отчаявшимся жителям спасение их детей от страшной отравы, заполонившей дворы, подъезды и школы. Был создан первый в регионе реабилитационный центр для наркоманов. Народ повалил. Кто-то приходил сам, кого-то приводили силком. Слова «безмедикаментозная реабилитация» никого не смущали, кому-то даже нравились: они же торчки, какие им ещё медикаменты. Всё оформлялось законно, никого больше не заковывали в наручники в подвале. Теперь в наручники заковывали в специально отведённом для этого месте.       Через сутки после принятия в ментовку Борислав и Аристарх летели домой под конвоем отца. Тот не стал ни бить, ни ругаться, был очень тих. Очень тих. В самолёте брат нацепил Аристарху на голову наушники, чтобы тот не боялся. Шума турбин или до жути тихого отца — непонятно.       Из аэропорта они приехали прямиком к старому одноэтажному бледно-жёлтому зданию с трещинами на фасаде и капитальными ржавыми решётками на окнах. Борислава отодрали от руки младшего брата. Понадобилась помощь двоих мужчин (управляемых бывших наркоманов на реабилитации), чтобы справиться с брыкающимся пацаном. Можно было вырубить и утащить, но Александр Алексеевич запретил — весь воспитательный эффект же потеряется, если он будет без сознания.       Если обычно жизнь новобранца в реабилитационном центре начиналась с ада, из которого он постепенно выбирался (если не подыхал по пути), то жизнь Борислава там сразу взяла иное направление. Аристарх теперь каждый день вместо школы посещал центр фонда. Если отец не мог отвезти его сам, он наказывал кому-то доставить сына. Это были короткие визиты — дольше ехать туда и обратно — но обязательно каждый день. Больше пяти минут в комнатах карантина было находиться трудно, а именно там держали Борислава с новоприбывшими наркоманами, пережидающими первые дни ломки. Аристарх помнил это место на уровне ощущений: холодный зимний ветер, дующий из окна, не способен был выветрить поселившийся в помещении запах дерьма, пота и рвоты. Стоны, жалобы наркоманов, стук цепи о металлическую трубу — бредовые попытки самых отчаянных вскрыться наручниками, получалось только разодрать кожу до сухожилий. Тусклый холодный свет падал на сильно похудевшее лицо старшего брата. Говорить им не разрешали.       — Когда Бося, — Аристарх уловил взгляд отца и поправился, — когда Борислав поедет домой?       Хаксаров никому не позволял сокращать имя сына. Он назвал его Борислав и не хотел слышать никаких «Слава», «Боря» и уж тем более извращений вроде «Бося».       — Когда выздоровеет.       — А когда он выздоровеет? — отец промолчал. — А чем он болеет? Он пьёт лекарства? — не унимался мальчик.       — Будешь много спрашивать, поселишься рядом.       Аристарх заткнулся. В то время как нормальные родители грозились своим непослушным детям сдать их в детдом, Александр Хаксаров грозился сдать сына в РЦ фонда. Работало отлично.       Вообще-то Борислав к Новому году действительно заболел то ли пневмонией, то ли туберкулёзом, но юный организм не собирался сдаваться, продлевая мучения своего хозяина. В какой-то момент Борислав всё понял и просто стал ждать. Тогда же жалость Аристарха сменилась злостью. Как брат мог сдаться? Как мог оставить его одного с отцом? Как он мог вообще допустить всё это? Почему не сбежал? Слабый. Слабый! СЛАБЫЙ! Каждый новый визит Аристарх смотрел на брата с отвращением и думал: «Когда же ты уже умрёшь».       Только к весне Борислава Хаксарова реабилитационный центр фонда вылечил от всего и навсегда. Какая трагедия — один из основателей центра сам потерял сына-наркомана. Фонд возносили чуть ли не в статус святилища. Дядя Женя знал толк в пиаре.       Оркестр заиграл третью мелодию, Аристарх вырубил музыку на полуслове, обрекая себя на повторение одной строчки в голове снова и снова в течение всего дня. Собрал учебники, ещё раз посмотрелся в зеркало, пригладил волосы — выглядит прилично. Вторым уроком была физика, опаздывать не хотелось. Он накинул пальто и вышел. В голове навязчиво крутилась строчка из песни, в которой вообще не было слов.