На краю империи

      Аристарх Хаксаров никогда не курил в туалете на первом по нескольким причинам: это было против школьных правил, там воняло, было людно, а в тамбуре детдомовские из десятого устроили торговую точку, где толкали насвай и таблетки. Проще и спокойней было выйти на крыльцо. Но сегодня Аристарх встретил сопротивление в виде нового охранника, неизвестно на каком основании решившего ввести свои собственные порядки.       — Не выходим на переменах, — пробасил он, заслоняя дверь рукой перед учеником.       — С каких пор? — Аристарх сложил руки на груди, на плечи было накинуто пальто.       — С таких, — парировал охранник. — Изменения в уставе.       Охранник был странным: молодой здоровый парень, наверное, только вернулся после армии, а идти работать в ментовку мировоззрение не позволило. Обычно на этой должности сидели боевые тётки или активные пенсионеры, способные растянуть двух дерущихся шестиклашек, выгнать пьяных старшиков, не пропустить малолеток с дворовыми псами, которые увязывались за ними по пути на уроки. Долго в их школе никто не работал.       — Я бы хотел взглянуть на эти изменения, — Хаксарову новый охранник не нравился.       — Слышь, щегол, не мелковат препираться? Иди учись, — мужчина встал в дверях, чтобы уж точно никто не вышел, широкие плечи заслоняли весь проход.       — Хороший совет от того, кто на вид закончил от силы класса четыре.       Аристарх с удовольствием наблюдал изменения кирпичной морды. Пусть только тронет, Хаксаров тут же настучит директрисе, и через день у них будет новый, более сговорчивый охранник. В холле уже собралась небольшая толпа из тех, кто тоже предпочитал курить на улице, хотел сбегать до магазина на перемене или просто свалить домой пораньше. Дверь за спиной охранника открылась, кто-то пытался войти в школу:       — Хули ты встал на проходе, лосяра? — Хаксаров узнал голос Рен-Соловински, который решил-таки явиться к четвёртому уроку.       — Ну вот, теперь Вы препятствуете ученикам на пути к знаниям, — укоризненно проговорил Аристарх, указывая рукой на дверь.       Охранник отвернулся от наглого рыжего к наглому длинноволосому в капюшоне:       — Что за внешний вид? Не по уставу. Где сменка? Без сменки не пущу.       «Точно из армии вернулся», — подумал Хаксаров. Соседняя дверь была закрыта отломленной спинкой стула — она соединяла две ручки. Пока Каиль спорил с охранником, Аристарх открыл другой вход, выпустил собравшихся за спиной учеников и прошёл сам.       — Да ебал я ваш устав! — повышенный голос Рена, стук двери.       Каиль прошёл к внешнему выходу, где столкнулся с Рыжим. В руках у того была спинка стула, Хаксаров передал её Рену:       — Верни охраннику, пожалуйста.       Спинка полетела в закрытую дверь, лязгнула металлом о металл.       Хаксаров стоял, прислонившись к левому крыльцу, между пальцами уже дымила сигарета. Он протянул белую пачку Кента Рен-Соловински и сказал:       — Не задалось сегодня с уроками, м?       Каиль достал себе одну. Он не курил, но это был повод постоять рядом.       — Похуй. Видел Риту?       Аристарх кивнул, поджигая чужую сигарету и чуть не опаляя свисающие на лицо волосы. Каиль затянулся, сдержал кашель:       — Как она выглядит?       — Как женская версия тебя, — Хаксаров оценивающе оглядел Рена с ног до головы, — может чуть симпатичней.       — Блять, я не это имел в виду.       — В порядке она. Знаешь, я мог бы попросить кого-нибудь присмотреть за ней в ДД.       — Не надо, — Каиль понимал, что так только хуже будет.       Рыжий приоткрыл рот, выпуская струйку дыма, поднёс руку с сигаретой к идеальным губам. Каиль подумал, что выглядит это очень манерно. Он понял, что засматривается, когда Хаксаров скривил губы и кинул укоризненный взгляд. Рен уселся рядом на парапет крыльца. Из школы вывалила кучка дико орущих и гогочущих шестиклассников, где-то за дверью им вслед слышался бас нового охранника. Аристарх прищурился, глядя на Рена:       — Давай я тебе врежу, а ты скажешь Светлане Андреевне, что это охранник.       — Да кто ж мне поверит.       — Я подтвержу, — Хаксарову явно очень нравилась идея.       Каиль покачал головой, восхищаясь про себя беспринципности Рыжего. Тот как-то разочаровано вздохнул и пожал плечами:       — Ну ладно. С таким настроем он сам скоро нас покинет.       Было странно говорить вот так у всех на виду. Их было видно из окон лестничных пролётов. На противоположном крыльце курили девочки из десятого. Две стояли к ним спиной, а третья время от времени поглядывала на Аристарха из-за плеч подруг. Перед школой шестиклассники разделились на две стайки и что-то бурно обсуждали. Казалось, общались они на каком-то своём языке, частично состоявшем из устной речи, частично из жестов, остальная информация передавалась телепатически. 6«В», клейменный приставкой «ЗПР», почти полностью состоял из детдомовских, и у них действительно был свой язык. Без телепатии, конечно.       Каиль посмотрел на свою сигарету, которой не давал потухнуть ветер, решил, что ничего странного нет в том, чтобы просто сидеть и курить на крыльце. И вообще, Рыжий первый начал. С этого ракурса получалось пялиться только на его затылок и шею, плотно затянутую галстуком под воротником белой рубашки. Но Каиль предпочитал разглядывать руку с сигаретой. Аристарх срезал бинт с большого пальца и засунул края под повязку, спрятав всё под рукавом. Каиль знал, что бинт прилипал к ране, а повязка в таком положении ходила туда-сюда при каждом повороте кисти, что наверняка доставляло неудобство.       — Как так вышло, что ты проучился в одной школе одиннадцать классов, а друзей у тебя здесь нет?       Аристарх аж поперхнулся:       — У меня есть друзья! — он уловил в тишине немой вопрос, так что добавил, — я дружу со всеми.       — Это то же самое, что не дружить ни с кем.       Хаксаров скептически фыркнул:       — Личный опыт?       Каиль не посчитал нужным ответить.       Аристарх Хаксаров был всеобщим любимчиком. К нему липли на уроках с просьбами помочь (и он помогал), на переменах с просьбами объяснить (и он объяснял), он слушал, поддерживал разговор, смеялся над шутками. Решал вопросы на школьных собраниях, договаривался с учителями и администрацией, чтобы у класса не было проёбов с уроками, типо тупорылого просиживания на химии, которую никогда никто не вёл. По его просьбе химию им поставили последним уроком в субботу, с которого все благополучно сваливали, а предмет сдавали заочно, дружно списывая с учебника контрольную раз в месяц. Сбиваться в стайки, слушать тупые разговоры одноклассников ещё и во время перекура было уже слишком.       До этого года Хаксаров курил с ребятами на класс старше, с которыми учился в начальной школе, пока не пришлось заново идти в третий класс. Отец тогда объяснял пропуск почти целого учебного года глубоким переживанием мальчика по поводу потери матери. На самом деле, из-за выходок Борислава смерть мамы как-то отошла на второй план. Аристарх так и не понял, хорошо это было или плохо. Это просто было.       — Пять школ, хах? — Аристарх поднял голову, посмотрел на Рена. — Что вообще нужно сделать, чтобы тебя исключили?       — Иметь мать, которая всегда против тебя, — Рен пнул пяткой кирпичное ограждение, на котором сидел.       Рыжий продолжал смотреть, давая понять, что его такой ответ не устраивает. Рен вздохнул, вытянул перед собой раскрытую ладонь и начал перечислять:       — Из последней не выгоняли, я уехал сюда, — он загнул один палец. — Из первой — это когда-то после началки было — вообще не за что. Потом за драку, — ещё один палец в обрезанных перчатках загнулся, за ним следующий, — за неуспеваемость... Чо ты, блять, ржёшь! Легко быть отличником в дыре для умственно отсталых, да? — Каиль небрежно махнул на окна школы. — В некоторых местах, знаешь, действительно учиться нужно.       Аристарх сделал вид, что пропустил мимо ушей замечание по поводу своей школы. Учиться на отлично действительно не требовало от Хаксарова большого труда, но он-то был уверен, это от того, что он дохуя умный:       — Это четыре, следующая, — потребовал Рыжий.       Рен уставился на оставшийся незагнутым палец, сковырнул с ногтя остатки чёрного лака, сжал кулак и ударил им сверху вниз по парапету, на котором сидел. Затянулся почти дотлевшей до фильтра сигаретой и сразу закашлялся. Аристарх забрал у него бычок, бегло касаясь пальцев.       — Не хочешь — не рассказывай, господи, — он потушил окурки об урну. — Бывай, у меня ещё матан для умственно отсталых.       — Проведи меня мимо охранника, — Рен спрыгнул с ограждения и сделал шаг в сторону входа.       — Вот ещё! У тебя вид неподобающий и сменки нет, — Аристарх скрылся в дверях и уже оттуда крикнул, имитируя голос охранника. — Не по уставу!

***

      Каиль Рен-Соловински никогда не начинал драку сам, но почему-то всегда оказывался виноватым. Лишённый чувства меры, он наносил урона больше, чем было необходимо. Больше, чем можно было спустить с рук.       В ходе какого-то обострённого спора с одноклассником, он запустил в него стулом и попал в учителя. Учитывая, что это была далеко не первая истерика Рен-Соловински, а с этой конкретной училкой он конфликтовал с самого начала пятого класса, Лие Рен настойчиво порекомендовали перевести сына в другую школу. От себя та самая училка добавила ещё: «Лечить таких надо».       Потом он влез в чужую драку, заступаясь за едва знакомого парня на класс младше. Мать попросили написать заявление, чтобы родители пострадавшего не обращались к инспектору по делам несовершеннолетних. «Пострадавший» сам был зачинщиком, но кому до этого было дело — Каиль сломал ему нос, подправив морду на всю жизнь.       Лия Рен винила в отвратительном поведении сына отсутствие твёрдой отцовской руки в воспитании. Даже убедила мужа сменить работу, чтобы Ван находился дома не по несколько дней в месяц, а каждый вечер. Наверное, это был самый худший период в их отношениях. Если они не спорили друг с другом, они переключались на сына, пытаясь воспитывать в два голоса, причём не соглашаясь друг с другом ни в чём (иногда просто из принципа). Каиль готов был сдохнуть просто ради того, чтобы эти двое заткнулись хоть на одну ебучую минуту молчания в его честь. Он так и не понял, что значит «твёрдая отцовская рука», зато осознал, как убийственно для психики иметь одновременно двух родителей. Предупреждая неминуемый развод, Ван вернулся к работе дальнобойщиком. Супружеские отношения Рен-Соловински возвратились в тот единственный вид, в котором они могли существовать: Лия и Ван громко и горячо любили друг друга после каждой долгой разлуки. Каиль горячо любил создателей вакуумных наушников, и громко играющую в них музыку.       В девятом классе его запихнули в гимназию с расчётом на то, что в приличном обществе он и вести себя будет соответственно. Учиться было трудно, вывозил он исключительно за счёт того, что играл за школьную сборную по баскетболу. И когда прямо перед очередными региональными соревнованиями он потянул лодыжку, неудачно приземлившись на скейте, в десятый класс его переводить отказались, сославшись на неуспеваемость в учёбе.       На следующий год мать не стала особо запариваться и отдала сына в обычную школу, где учился сын её подруги, с которым Каиль «обязательно должен был подружиться».       Первый учебный день. Каиль наворачивает круги по коридору третьего этажа в поисках нужного кабинета, отмечая про себя ебанутость планировки школы. Ни одного знакомого лица вокруг, он чувствует себя чужим. Казалось бы, пора привыкнуть к такому, но каждый раз как первый. Мать заставила его «одеться прилично», а ещё забрала наушники прямо перед выходом. Скандалить по поводу такого жестокого обращения времени не было. Каиль было подумал, что школьная форма поможет ему не выделяться особо, но трудно не выделяться, когда ты выше почти всех. Он сутулится и опускает голову. Хочется поскорей увидеть новый класс. Каиль собирается с первого взгляда определить, кто есть кто. Опыт у него имеется.       Обычно первыми в глаза бросается местная элита. Оружие: слова. Два-три парня, беспрестанно пытающиеся выглядеть круто перед самыми расфуфыренными девочками-подружками, беспрестанно пытающимися выглядеть дорого. Одна из них симпатичнее другой, но королевой считается вторая, более стервозная.       Потом стайка хулиганов. Оружие: палки и камни. Выглядят быдловато даже в пиджаках и рубашках, потому что злой взгляд не спрячешь под школьной формой. На задней парте, отделённые аурой загадочности и раннего алкоголизма, быдло-тёлки, выглядящие ещё более злобными, чем пацаны. Каиль видел, как такие дерутся и понял, что девочек бить нельзя не от того, что это не по-мужски, а потому что пизда тебе, если ввяжешься.       В стороне группа нейтральных. Никогда не обидят, никогда не помогут, первыми затеют свалить с урока всем классом, и сами же не уйдут. Если староста в их числе — класс участвует во всех дурацких школьных мероприятиях. Если староста кто-то другой — класс никогда ни в чём не участвует, потому что уговорить толпу делать то, чего они не хотят, невозможно. Оружие: безразличие.       По углам первых и последних парт разбросаны одиночки. Кто-то из них ботаник, которого не любит никто, включая учителей, но всем выгодно относиться к нему хорошо. Кто-то из них местный аутсайдер.       Весёлый раздолбай, которому всегда всё сходит с рук, потому что «ну что с него взять», на первый урок опоздает, а может вообще не придёт на этой неделе.       Хочется поскорей увидеть и возненавидеть новый класс, потому что волнительное ожидание — просто отвратительное чувство. Каиль оттягивает лямки рюкзака, застёгивает верхнюю пуговицу рубашки, тут же расстёгивает её, потому что неудобно. Он пытается делать менее поверхностные вдохи, но грудь сжимает тревогой, ладони потеют. На завтрак была банка колы по пути в школу и, кажется, его сейчас стошнит пузырьками и желчью. Где-то там за поворотом был туалет, он не помнит: мужской или женский, понимает, что в данной ситуации это не имеет особого значения. Поворачивает назад, думая про себя, как тупо это, должно быть, выглядит со стороны. Из кабинета рядом доносится дружный визг девчонок и бархатный баритон:       — Десятый-А, как же я по вам скучал, сученьки!       Каиль судорожно пытается вспомнить: он в 10«А» или в 10«Б»? Школа пиздецки большая, должно быть по три параллели. Может он в 10«В». Мысли отвлекают от внезапного приступа паники, и он решает пройти в кабинет. Если увидит Даню, значит это его класс. Если нет, будет выглядеть как придурок.       Каиль заходит, и с первой парты ему под ноги летят чей-то учебник, тетрадь и ручка. За партой балансирует на стуле мелкий пацан в прямоугольных очках, стул за спинку отклоняет один из местных гопников (стрижка под ноль-три, сбитые костяшки, жакет в ромбик натянут на не по возрасту подкаченное тело). Парень явно из высшего общества (укладка гелем, дорогие часы, начищенные до блеска туфли) садится на освобождённую от школьных принадлежностей жертвы парту, склоняется над очкариком и произносит многим громче, чем необходимо:       — Гайди, тоже скучал? — он облизывает одно из прямоугольных стёкол на лице парня, причмокивает языком. — Прям чую, что не мог без меня, родной.       Блондинка в коротких шортах и фигуристая брюнетка рядом заливисто смеются. Ряд парт у окна полностью занят, там отстранённо болтают между собой, не обращая внимание на происходящее. В класс входит девушка, толкает Каиля локтем, извиняется в воздух, проходит к своим у окна и совершенно одинаково обнимается с каждым по очереди. Средний ряд парт не занят никем. За спиной гопника два парня, три девушки, чью классовую принадлежность не определить на первый взгляд. Каиль навидался такого в гимназии: элита со злыми глазами хулиганья — прекрасный гибрид.       Один из них, глядя на Каиля, совершенно монотонно произносит:       — Новенький. Ебать ты страшный.       Гопник отпускает спинку стула и очкарик, чтобы не упасть, резко наклоняется вперёд, утыкаясь в колени парня на парте. Тот полностью оборачивается, перемещая ноги с одной стороны на другую. Он высокий, это видно даже в такой позе, и если Каиль в своём росте был совершенно неказистым, то этот парень казался внушительным. Статным. Широкие плечи, подкаченные руки, квадратная челюсть, чёткая линия губ, цепкий взгляд карих глаз, каштановые волосы приподняты и растрёпаны в определённом порядке. С сыном тёти Эммы они играли в приставку ещё малышнёй, но Каиль сразу узнаёт его — Даниил Холдо.       Он оглядывает Каиля, будто тот выпал ему в качестве не особо желанного приза:       — Как звать?       Каиль ни на секунду не верит, что тот его не узнал, поэтому не отвечает. Вместо этого он кивает под ноги на раскиданные вещи:       — Подними.       — А меня Даня, — он протягивает руку, чтобы поздороваться. — Имя, конечно, у тебя... — парень издаёт что-то вроде свиста, приподнимая брови.       Руку Каиль не пожимает, он с грохотом ставит свой бэг рядом с задницей Дани:       — С парты свали, я здесь сижу.       — Какой-то ты резкий, — Даниил рукой прижимает свободный стул к парте, не позволяя Рену сесть.       — Въебать ему? — спрашивает гопник сзади.       — Погоди.       — Здесь ведь свободно? — Каиль обращается к парню за партой, тот быстро смотрит на Даниила и не отвечает.       — Может лучше с нами? — предлагает Даня, указывая на задние парты того же ряда.       Каиль отказывается от столь щедрого предложения перейти на сторону зла.       Даниил со своей сворой породистых псов, конечно, не отстал, гнобили теперь и Каиля, и Мишу — так на самом деле звали Гайди. Миша был доставучий, постоянно таскался за Каилем, считая его теперь своим другом. Неудивительно, что его травили полкласса — он действительно бесил. Но Рен сделал выбор, теперь нужно идти до конца.       Миша невероятно много болтал: по делу и не очень, у него было мнение по любому поводу, и ему было всё равно, что никто его не спрашивал. Он знал все последние сплетни, а когда ничего нового не происходило, рассказывал о старом. Так Каиль узнал от него происхождение клички «Гайди» — странной для парня с именем Михаил Аришев. Она больше подходила их однокласснику Саше Гайдару и не случайно, от него кличка и перешла по наследству.       — Он в девятом к нам пришёл, Даня и Ко его заели. Так он по всей школе пустил слух, якобы Ласица, — это их одноклассница-тихоня, — залетела от историка. Ох, ты бы видел нашего историка, на него смотреть было стрёмно, такой... типичный педофил. Ему лет за сорок было, не женат, детей нет, вообще хер знает, как его в школу взяли работать. Все классы на истории расползались по задним рядам, так он подходил поближе, усаживался парту на третью и оттуда вёл урок, — Миша, как обычно, отвлёкся от рассказа. — Короче, мужика уволили, даже когда уже очевидно было, что Ласица нефига не беременна и вообще целка, ну и историк просто жуткий был, чо поделать. Но Саня тут такой кипишь устроил, что не уволить не могли. Даня его сразу к себе взял. Потом Лёша был «Гайди», он...       Миша заткнулся. Так что Каиль не узнал, что пришлось сделать Лёше, чтобы попасть в клуб злобных псов. Мечтательный взгляд на лице очкарика сменился испугом — он же только что рассказал новенькому, как стать одним из них. Рен заверил Мишу, что не собирается ничего подобного делать.       Очередной серый день в школе. По круговому коридору пронеслась малышня. Вокруг учительского туалета собралась толпа. Рен вытащил наушник, намереваясь узнать, что здесь происходит, и отчётливо услышал крик Миши — тот звал его по имени. Без задней мысли Каиль рванул в сторону сортира, пробился сквозь сбившихся внутри учеников вглубь узкого помещения.       Тогда стало ясно, что учительский туалет был выбран не случайно — только он закрывался изнутри на щеколду. Когда Каиль пробил себе путь внутрь, дверь позади него закрылась. Народу было столько, что каждый следующий вдох давался чуть труднее предыдущего. Рена протолкнули в дальний угол, где уже стоял Миша с самым виноватым видом. Во главе толпы, конечно же, возвышался Холдо со своей свитой. Блондинка тыкала камерой в лицо, в глаза бил свет встроенного фонарика, в разы ярче мигающей лампы на потолке.       — Всё, Каиль, добился ты своего — отдаю Гайди тебе. У вас, я вижу, любовь, не оторвать друг от друга, — Даня отвлёкся на девчонку. — Ты снимаешь?       — Ага, — она чавкнула жвачкой и придвинула камеру ещё ближе.       — Так что мы решили устроить вам свадьбу, — Даниил неприятно заржал, остальные подхватили, больше всего напоминая сейчас не породистых псов, а гиен.       Рен жался в стену, прикрывая боком и вытянутой рукой Мишу, зажавшегося в углу. Он думал, их сейчас будут бить. Каиль хотел бы, чтобы их просто побили. Но это было не в стиле элитной стаи. Даниил поправил камеру в руках блонди и торжественно произнёс:       — Можешь поцеловать невесту.       Толпа замолкла в ожидании, слышались только тихие нервные смешки. Рен понял, что синяками и ссадинами тут не отделаться. Не отделаться ни сломанными носами, не расцарапанными костяшками.       — Давай, — поторопил Даня, — пока не закончим церемонию, не выйдете отсюда.       В подтверждение его слов путь до закрытой двери загораживала живая стена, голодная до зрелищ.       — Слушок прошёл, что ты пидор, так что давай, не халтурь.       Каиль обернулся на Мишу, тот стоял опустив голову, весь красный — это было видно даже в выжигающе-ярком свете камеры — и воровато поглядывая то на Даню, то на Каиля, то в пол.       — Давайте быстрей, дышать нечем, — возмутился кто-то из толпы.       Нужно было просто кинуться на них, разбить несколько хищных морд, разъебать блядскую слепящую камеру. Но Рен не сделал этого. Он вытянул руку вперёд и с силой сжал шею Даниила, притягивая его к себе, и со всей злостью загнанного в угол зверя поцеловал, кусая за нижнюю губу. Чтобы парень не вырвался раньше времени, второй рукой Каиль сжал его шею сзади. Никто ничего не сделал, толпа замерла на дружном вдохе, только объектив камеры повернулся в их сторону. Каиль отстранился, Даня пытался расцепить пальцы вокруг своей шеи, скребя ногтями по рукам Рен-Соловински.       — Я может и пидор, но как ты свой стояк объяснишь, когда тебя парень насильно целует, — Каиль резко отпустил Даниила, толкнув назад, на толпу, — это вот странно, — кто-то бережно подставил руки, но большинство брезгливо разошлись в сторону, и Даня упал на пол.       Снаружи в дверь уже стучал кто-то из учителей, не все желающие поглазеть поместились в туалет, и толпа в коридоре быстро привлекла внимание взрослых. Никто не помешал Рену выйти. На Мишу он даже не оглянулся, только кинул тихое: «Сдохни», кажется, всем сразу.       Что случилось с Гайди, он так и не узнал. Попал ли тот в клуб избранных или так и остался носить чужое имя. К вечеру об инциденте узнали и мать Холдо, и Лия. Что там наплёл Даня — неизвестно. Мать орала что-то про сына-извращенца, про психологическую травму на всю оставшуюся жизнь у бедного мальчика. Хуй у него отвалился что ли? Рен, как обычно, не понимал, почему его версия произошедшего всегда казалось сбивчивой и не имела никакого смысла, почему правда никогда не звучала так же гладко и красиво как любая чужая ложь. Почему мать всегда считала виноватым его. Именно это было самым обидным, обидным до слёз.