Котеныш

      Я снова просыпаюсь не там, где отключался. У меня скоро фобия разовьется на этой почве! Провожу пальцами по телу. Голый. Кому-то было лень одеть меня? Раздеть же ума хватило! На чем я лежу? Мягко, удобно. Кровать? Где на этот раз?       Как я здесь оказался? Интересно, это Вал мое бездыханное тельце перетащил? Хотя, кто еще мог обо мне позаботиться… Глаза уже открывать страшно. Медленно поглаживаю простынь, тянусь и шарю по ней, ощупываю, и вдруг пальцами натыкаюсь на что-то… Это «что-то» явно живое, теплое. — Блин!       Подскакиваю и широко распахиваю глаза. Вот это да! Рядом лежит, растянувшись на боку, Вал! Не спит, за мной наблюдает — с выгнутой бровью, удивленно-взволнованным и очень обеспокоенным взглядом! — Как самочувствие? — Да не смотри ты так! Ты меня пугаешь.— заглядываю в его синие глаза и, на удивление, не нахожу там такого привычного для меня льда, только теплоту и тревогу. Неужели он переживает? Беспокоится за меня?! — Все нормально, оклемался. Хорошо, что живы остались, а остальное… — Точно в порядке? — Да — пытаюсь убрать непослушные прядки, зашторивающие глаза, отвечаю: — Все хорошо! Лучше скажи, где это мы? — Мы у меня в замке. Я перенес тебя Тенями. Ты был слишком слаб и истощен, да и от Хранителя тебе хорошо досталось.       В его голосе послышались горечь и сожаление. Он действительно обо мне беспокоился! — Дорогу ты бы не осилил. Так что я перенес тебя сюда, а потом вернулся и предупредил Мара. Они уже скоро будут здесь. — М-м-м, и поэтому ты сейчас рядом? Потому что я был совсем плох? Кстати, а почему я сейчас себя хорошо чувствую? Неужели так быстро восстановился? — Быстро? Я бы не сказал. Ир, ты спишь, как сурок, уже четвертые сутки. Я столько всего успел себе напридумывать в ожидании твоего чудесного пробуждения!       Я снова дергаю пряди и пытаюсь заправить их за уши. Отстригу их, к чертовой матери, и тут мои пальцы натыкаются на… Серьгу? Откуда у меня в ухе серьга? — Эт-то что за? — тереблю мочку и вопросительно смотрю на Вала.— Откуда?! — Ну, я ее должен был тебе на свадьбе повесить, но…       И он рассказывает, что я натворил. Не, я, конечно, и так, как бы, не против, но еперный театр!!! Сам!!! Ни черта не понимая!!! Такое учудить?!       Вот это я выдаю! Писец, просто писец! А дальше я чуть не верещу от неожиданности — меня резко хватают в охапку. Валят, и через мгновение мы уже катимся по кровати. То ли балуемся, то ли боремся. Ты щекочешь мне под ребрами, я хохочу и царапаюсь… От смеха слезы по щекам бегут и я поднимаю руки вверх, сдаюсь. Замираешь…       Наклоняешься и целуешь, почти впиваешься. Языком глубоко, почти до гланд достаешь. В голове пустота, дыхания не хватает, но ты меня не отпускаешь, пока я не начинаю вдыхать твой выдох, у нас теперь одно дыхание на двоих. Секунда, и я уже отвечаю, не в силах сдержать неожиданно проснувшуюся страсть, потребность в тебе.       Наваливаешься. Вжимаешь в матрас.       Жадно исследуешь плоский живот, грудь, задеваешь соски, пощипываешь, разнося по телу томление и жар. Кожа под твоими умелыми пальцами плавится. Горячие губы наконец-то ниже опускаются, давая мне возможность вдохнуть так необходимого мне воздуха. Жалящими поцелуями пробегаешь по шее к соскам. Невозможно противиться, меня словно засасывает в чувственный водоворот.       Кровь огненным шаром спускается за твоей ладонью к паху, умелые пальцы ласкают вставший член, и силы сопротивляться тают, как снег. Выгибаюсь, теснее прижимаюсь к тебе, к твоим сильным рукам. Я не сдерживаю стоны, и твой шепот лишь добавляет масла в огонь. Заводит еще больше. Смысла слов я почти не улавливаю, только тембр и модуляцию. Ты говоришь какие-то нежные глупости и меня ведет… — Мой котеныш… Не спеши… Я дам тебе прочувствовать все… Тише, малыш… Не так быстро…       Рукой от бедра проводишь, поглаживаешь, ласкаешь, чуть сжимаешь под коленкой, и резко ногу на спину заводишь. Раскрываешь меня, вдавливаешься. Ощущения затягивают, переполняют, аж дух захватывает. По ягодице проводишь, поглаживаешь. Медленно палец вводишь, чуть надавливаешь, и изнутри мышцы растягиваешь. Пах к паху придавливаешь, чуть ниже смещаешься. Я млею, перед глазами уже все плывет. В голове ни одной мысли, пока вдруг не обжигает. — Ай! Больно!       Ты сжимаешь, не давая пошевелится или сбежать, уползти с огромного, распирающего меня изнутри, члена, проталкиваешься дальше. Внутри скользко, и член проходит легко, раздвигая стеночки и касаясь чего-то внутри, отчего возбуждение растекается приятной истомой. — Уже лучше? — хриплый голос, и снова поцелуй, лишающий возможности трезво мыслить. Движение внутри, и бёдра сами поднимаются навстречу удовольствию.       Выдох-стон, вдох-дрожь.       Меня опаляют дыханием, подминают под горячее тело, а ладони на бёдрах сдерживают моё нетерпение. Хочется потереться, пропустить чужой член глубже, вжаться, раствориться. Твое терпение кончилось. Разгорячённый моими стонами и возней, делаешь первый сильный толчок, на минутку замираешь, а потом толкаешься… Толкаешься… Толкаешься! Всхлипы с моих искусанных губ срываешь. Целуешь жадно, жарко, и так ненасытно! Еще и еще! Выбивая из лёгких воздух вместе с криком. Рычишь, втискиваешься глубже, уже не осторожничаешь. Заставляешь выгибаться и требовать большего.       Подчиняюсь чужому желанию, выгибаюсь навстречу. Подставляюсь под укусы-поцелуи, под жадные руки, исследующие каждый миллиметр тела, проникая в такие места, о существовании которых я даже и не предполагал… — Почему я не могу тебе отказать? — голос срывается в стон от очередного толчка, а синие глаза напротив полны удовольствия и щемящей нежности. — Потому что ты мой… Чувствуешь?       И ускоряешься, жар затапливает до макушки. Удовольствие до кончика хвоста достает, тело словно негой наполняется, и вот мир, как песчинку, меня закружил, и реальность смещается.

***

      Во второй раз я проснулся уже один. Слава Богу, в той же комнате. Да блин, история повторяется! Хорошо, что кто я, я помню, а так все те же вопросы! Никакого разнообразия! Встаю. — Уй!       Не сказать, чтобы боль была сильная, так себе, на троечку, но в комплекте с уже полученными… Спину тянет, между ягодиц саднит, и там, внутри, подергивает. Неприятно, в общем.       Зеркало я не искал, оно само (гадство какое-то) нашлось на противоположной стене. — Красаве́ц!       Смотреть страшно. Волосы растрепанные и грязные. Щеки впалые. Губы покусанные. Одни глаза остались, большие, и, сука, счастливые! На пол лица светятся! Вот только под ними — темные круги… На зависть любой панде!       Инспекция же всего тела показала: тощие руки-ноги, грудь с выступающими ребрами, впалый живот. И травмы, куда-ж без них? Отпечатки цепи, синяки, ссадины, что еще? Ну, и по мелочи там: царапины… Парочка засосов, и вот на это у него встало? — Ну что, чучело огородное, с концлагеря сбежавшее? Будем сначала приводить тебя в порядок, а потом уже ознакамливать с новой жилплощадью? Или так походим, честных нелюдей по-пугаем?       Отражение скривилось, насупилось, потом недовольно кивнуло и направилось в сторону узкой двери.       Ванная!       Только грязный человек сможет понять то блаженство, с каким я в нее опускаюсь. Вода обволакивает тело, хочется занырнуть в нее с головой. Хочется сидеть так вечность! Не двигаясь. Но вода подостыла, и я с тяжелым вздохом намыливаю голову, ополаскиваю. Нахожу губку. Отдраиваю каждую клеточку, каждый сантиметр кожи. Как же хорошо, как здорово! За дверью слышатся шаги и голос Вала. Он командует, что куда поставить. Похоже, завтрак принесли. Хорошо, а то кушать уж очень хочется. Да и откормиться надо бы! Не то меня, такого крася́вого, легко можно сфоткать на плакат, с лозунгом: «Подайте голодающим детям Африки!». Думаете, не похож? Нифига! Тело в «черный шоколад» перекрасить — это мне запросто! Ну, а то, что волосы белые, так, может, они у меня поседели! — Эх-х!       Выбираюсь, обтираюсь, заворачиваюсь в белое полотенчико и медленно чуть приоткрываю дверь. Заглядываю в щелочку, никого из посторонних на горизонте нет, только Вал за столиком у большого витражного окна сидит, на меня смотрит и ржет. — Вывалишься! Иди сюда! — и по коленке себя ладонью хлопает.       Не, ну он реально прикалывается? Я ему что, Вульф, что ли?       Открываю демонстративно широко дверь и стараюсь величественно (ага, в полотенце, ну прям царевич!) пройти к столу и устроиться на втором пуфике. Фиг мне, а не красиво продефилировать! Мне даже дойти не дают! С легким смешком ухватывают меня за талию, подтаскивают (вот лапы загребущие!), и валят к себе на колени. Целуют в чуть приоткрывшийся от неожиданности рот. Мягко лижут, а затем, на контрасте, впиваются.       Мычу, ворчу, и покусать хочу! Вот что за озабоченный кот мне достался! Не март месяц, в конце концов! Да и пятая точка побаливает. — Отстань! Я есть хочу.       Вы думаете, он отреагировал? Правильно думаете, конечно да! Только не совсем так, как я хотел! Меня, как маленького, стали кормить с рук! Я от такой наглости за палец его чуть не укусил. Не успел! Просто у него реакция хорошая… Быстро отдергивает и сказать ничего не дает! Только рот открою, чтобы возмутиться, так мне сразу его едой забивают! Жую и только и могу, что глазами стрелять и мычать недовольно. Ничего! Еда не резиновая, скоро закончится, и вот тогда я выскажу все, что о нем думаю! А то посмотрите на него! Морду тяпкой сделал и не реагирует! Вот только в глазах смешинки прыгают и выдают его с головой. Ему нравится! Он еще и смеяться надо мной смеет? У-у-у! Гад крылатый! — Пока ты жуешь и не можешь мне ответить и высказаться, я хочу тебе признаться. Я выбрал тебя, потому что ты омега.       Я быстро проглотил не дожеванное мясо, и, естественно, чуть им не подавившись, закашлялся и прошептал: — Ой, удивил! Мне интересно, ты правда думаешь, что я такой тупой? Да я когда понял, что Альфа — это ты, сложил таки два плюс два! — Но я доволен, что ты — это ты! Я воин, а не придворный увалень. Не умею говорить красивости и комплименты, и расшаркиваться перед тобой точно никогда не буду, да и не смогу. Не мое это. Скажу один раз, так, чтобы запомнил: умрешь ты — умру и я. — Ты мне что, только что в любви признался? — вот это да! Охренеть! Сказать, что я удивлен, значит ничего не сказать. Нежданчик, однако. — А как же доверие? А как же мои тайны? Или, раз кулона нет, значит и проблем нет?       Вал фыркнул. Между его бровями появились две параллельные складочки, которые мне тут же захотелось разгладить. Я потянулся, но он не дал. Мотнул головой, ухватил меня за подбородок, и, глядя прямо в глаза, недовольно прошипел: — Любовь? Ты сравниваешь мои слова с этим? С этим всеми затасканным чувством?       Он был серьезен, как никогда. Мгновение он будто в мою душу заглядывал, под микроскопом ее рассматривал. Нашел ли он то, что там искал? Не знаю, но следующее, что я услышал, было: — Нет! Я не люблю. Я сказал тебе намного большее… Я сказал, что моя жизнь ничто без тебя… А тайны… Когда ты поймешь, что я всегда буду на твоей стороне, когда сможешь поверить и довериться мне, тогда и расскажешь. Я не буду торопить…       Шок? Удивление? Потрясение? Я просто обалдел и… Обрадовался! Это было, как гром среди ясного неба. Я точно был не готов к такому признанию! Не представляю, как можно описать то, что я испытывал. Я впервые не знал, что сказать, но поверил! Почувствовал всем сердцем! И растерялся!       Рука, поддерживающая меня за поясницу, напряглась и притянула ближе, пальцы на подбородке немного разжались и теперь слегка поглаживали, ласкали пострадавшую от не намеренной грубости кожу. Минута, две, три, наконец, я отмер и сам потянулся за поцелуем. Это был даже не поцелуй, а как бы его обозначение, мягкое прикосновение губ к губам, легкое скольжение и все. — А вот Кулон… Я все думаю… Как ты догадался? Я имею в виду, как ты догадался, что артефакты уничтожат друг друга? — Я думал, ты уже никогда не спросишь. Я не догадался, мне Кадиф подсказал. — и, отвечая на удивленно приподнятую бровь, поясняю: — Кадиф — это имя «кулона». Он существовал очень долго и не специально шпионил, просто его использовали… Вот… А вообще, его назначение было другое — получать достоверную информацию и нести знания в века. Ну, как книги, например. Видишь, его осведомленность спасла нам жизнь!       Я, наверное, когда-нибудь расскажу ему все до конца. Долго молчать все равно не смогу. Последними напутственными словами Кадифа были: «Я уйду и унесу с собой твою тайну, Тоня-Ирод, а ты пообещай мне, что взамен, как бы ни было страшно, доверишь ее достойному. Ношу, поделенную на двоих, нести в два раза легче!» и я дал ему свое слово.       За окном тихо пели птицы, по замку слышались приглушённые звуки чужой жизни, а в комнате Дона Валдиса Одухотворенного, правителя Майны, обнявшись, сидели два удивительных мифических существа. Нашедших, наконец, золотую середину в своих непростых взаимоотношениях.       В этот, казалось бы, ничем особо не примечательный момент и появился маленький росток зародившегося между ними «доверия». И пусть им еще много чего предстоит узнать друг о друге, много чего пережить и преодолеть, хорошего и плохого, но они уже не одни. Они — пара.