Tnx, daddy

***

      К этому времени дождь уже стих, Хэллоуинские украшения на крыльце остались без уличного освещения, и повсюду валялись фантики от конфет оставленных детьми. Кингстон не спеша направилась в сторону дома семеня каблучками по вымокшей плитке. Она лишь успела пройти один дом, как услышала шум толпы сзади и остановилась как вкопанная, устремив пустой взгляд в никуда. «Что сейчас будет… Что же сейчас будет…»       На мгновение она напряглась, и мысли будто налились твёрдостью, словно мышцы руки поднимающей гантель. Думалось, что сейчас все как разъярённые помчатся за ней с отвратительными выкриками в её сторону, или заставят оправдываться перед всеми и унизиться. Сколько бы гнили в ней не сидело, Кингстон всегда отвечала за свои действия и слова, в основном, только потому, что продумывала их «от» и «до», но такого поворота событий, как пару минут назад в гостиной Аарона, она не ожидала. Собравшись с силами, она решила обернуться, и впилась яростным взглядом в одноклассников в красочных костюмах, которые придавали ситуации ещё большей жути, а впереди всех бежал Вулфард: «Одри, Одри, стой! Подожди!», которого тормозила Хэлен: «Чего тебе ещё от неё надо, придурок?! Ты и так уже всё испортил!»       Мэтт завёл машину и подъехал к Одри, подавая клаксоном знак о том, что пора валить. Но Одри проигнорировала этот противный писк и стала ждать правосудия. Укрытый глубоко, в душе зажил ненавистный точный ответ: Ей конец. Нет, не то, чтобы её волновало разоблачение или мнение других (она могла изменить или заглушить его в свою сторону любой ценой, если ей это было нужно). Её волновало то, что она сама осознала, что ей здесь больше не место. И такие давние слова Вулфарда «Ты просто заигралась» — сейчас стали правой истиной. Осознанной истиной.       Финна знобило от наступающего похмелья, ярости и стыда (неизвестно откуда пришедшего, и неизвестно кому адресованного). Он предстал перед ней: горящие щеки, белая футболка стала серой, карие глаза застекленели, а веснушки приняли темно-коричневый окрас на почти бордовом лице. — Одри, я пойму, если ты не захочешь со мной разговаривать, — позади толпа томно дышала в унисон и боялась упустить хоть слово. Никто не мог пропустить реакции Кингстон. Все до сих пор были убеждены, что это один из планов её игры. — Понимаешь, подростки проявляют своё отношение к происходящему вокруг более социально приемлемым образом, чем совсем маленькие дети, и тем не менее они тоже принимают неверные решения, реагируют чрезмерно сильно или недооценивают значение событий, — он попытался взять её руку в свою, но она отдернула её назад.       Кингстон продолжала игнорировать весь мир и ждала, когда произойдёт что-то поистине значимое, но не понимала, что это происходит именно сейчас. Финн продолжил: — Я уже говорил тебе о том, что ты воспринимаешь всё слишком агрессивно и пытаешься скрыть свою агрессию в детсадовских играх. Нет, это всё, конечно, до безумия весело, но ты должна усвоить то, что ты уже не маленький ребёнок, и подлить марганец в чай в школьной столовой, или намазать ментолом очки нашему физику — это не забавы взрослого человека из уважаемой семьи. Нужно научиться принимать обстоятельства, а не закрываться маской, унижая всех подряд. Я не хотел тебя обидеть, честно. Я просто хотел, чтобы ты взглянула сама на себя, и почувствовала, какого себя ощущать «проделкой Кингстон». Не знаю, захочешь ли ты вообще со мной дальше общаться, но мне правда, искренне жаль, — он взглянул ей в глаза, и увидел, что она вот-вот заплачет, но держится.       В ушах завывал ветер, от чего голова начинала гудеть, кровь прилила ко лбу и сдавило виски. Если она сейчас скажет хоть слово, то ком в горле выльется в слёзы. Одри скинула все настройки своего разума до заводских, и начала выговаривать слова с паузами после каждого: — А ты прав. Ты полностью прав, — и тут она начинает говорить громче, чтобы зрители этого мини представления тоже услышали её. — Это всё я. Это я подкинула фальшивые бюллетени. Это я облила бедняжку Мэри соком. Это я подставила Томми. Это я устроила это «общественное расслоение» Провиденса, и по моей вине, ученики из состоятельных семей на хорошем счету не только из-за своей репутации и оценок, нежели отличники, добившиеся всего сами. Я сама испортила большинству из вас праздник, учебный год, а может и даже всю жизнь в школе. Но знаете что? Никто из вас! Ни один грёбаный сосунок не попытался меня заткнуть! Я признаю все свои косяки, и извиняюсь, если вам станет от этого легче, — она понизила тон и вновь вернула всё своё внимание на стоящего перед ней, как вкопанного, Вулфарда. — Но вот в чём дело… Мне плевать! Пусть об этом узнает совет школы, или директор, пусть меня отчисляют. Мне абсолютно плевать. Моё светлое будущее не зависит от отличного диплома этой школы. Я не буду здесь доучиваться. Я не хотела это афишировать, но через пару недель мы с отцом переезжаем в Бостон, потому что ему нужна ежедневная помощь врачей, и я хочу находиться рядом с ним. Странно, что твой отец тебе об этом не сказал.       Финн остался стоять — ошарашенный, опустошённый, и его не покидало чувство, что он что-то упустил. Читать морали может каждый, а войти в положение и поддержать — единицы. В случае с Одри — никого вообще. Она подошла к Мэтту, дружелюбно бросила: «Спасибо, милый, я вызвала Патрика»; обняла Хэлен со словами: «Жду тебя завтра на ланч»; и села в свой чёрный мерседес ожидающий её за углом. — Ну ты, парень, совсем идиот, — к кудрявому и обескураженному Вулфарду походил Мэтт. — Я не собираюсь сейчас махать кулаками, просто хочу понять кое-что. Ты серьезно считаешь, что такой молодец, что якобы вывел её на чистую воду? Обнажил всем её истинное лицо? Думаешь, что приехал из своей Канады такой умный, а мы тут все деревенщины тупорылые? Золотая молодёжь провинциального городка? Мы все друг-друга знаем с первого класса, а кто-то и с самого глубокого детства. И каждый знает о её проделках, только никому до этого нет дела. Конечно, её иногда заносит, а иногда, её действия выходят из-под контроля, но она никогда не переходила грань. Как ты думаешь, почему самый запуганный парень школы, согласился прийти с ней на Хэллоуин? Потому что она не издевается над людьми просто так, а только подшучивает. Думаю, и Томми не расстроился. Эту хрень с клюквой она вытворила из-за тебя. Как ты этого не поймёшь? Каким надо быть безмозглым, чтобы позволить себе поцеловать девчонку, которая попыталась строить козни против неё? Да ещё и у всех на глазах! — удивительно, но Бристона забавляло то, что это именно он сейчас объясняет это Вулфарду, и на секунду закатился смехом, перейдя после на более тихую тональность. — У неё умерла мать, если ты не в курсе событий. А о том, что Эрик болен, знают все семьи высшего общества. Никто к ней не лезет, и она никому не мешает, понимаешь? Если ты хоть что-то сейчас уяснил, и если она тебе действительно нравится — а я вижу, что это так — то я готов тебя подвезти, — Мэтт улыбнулся и молча направился к машине не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, как крутые парни в боевиках, будто позади сейчас произойдёт взрыв. И он произошёл, только в голове Финна.       По Вулфарду, сверху вниз прошлась волна смущения и холодного пота, будто он оказался сейчас там абсолютно голый. Все слова куда-то разом исчезли, и «спасибо» рвущееся наружу, так и не слетело с его губ. Это молчание съедало его изнутри всю поездку до дома Кингстон, но Мэтт облегчил его страдания, прочитав всё без слов, когда Финн замялся на минуту перед выходом из машины: «Не за что, Вудфард. Но узнаю, что ты её обидел, мы привяжем тебя на недельку к флагу на стадионе, в целях профилактики». Оба одарили друг-друга улыбками, означавшими, что холодной войне — конец.       Финн был в доме Кингстон лишь единожды. Тогда этот дом ему запомнился светлым фасадом, тёплым светом из окон, весёлыми выкриками его новоиспечённых одноклассников и громкой музыкой. Сейчас, когда он стоял на вылитом мрамором пороге, и прожигал взглядом дверной звонок, весь трёхэтажный аккуратный особняк казался таким блёклым, окутывающим своим холодом до желания сбежать подальше.       Прежде чем позвонить в злосчастный звонок, который, казалось, так и кричал ему «Проваливай, Вулфард, тебе тут не рады»; он попытался собраться с мыслями, и придумать хотя бы пару фраз, чтобы снова не сесть в лужу, но нашёл в голове только вскипающую, бурлящую кашу.       Одри сидела на кухне за барной стойкой с выключенным светом, зарывшись руками в волосы, по которым до сих пор стекала бордовая краска, источая запах дорогой гуаши смешанной с терпкими духами. Она подняла голову от яркого света фар, промелькнувшего в окнах, и поняла, что это был Мэтт. Какими-то неведомыми силами её притянуло к двери, хоть она и понимала, что Мэтт только что уехал. Она услышала шаги, поэтому возник интерес: «Тогда кто за дверью?» В дверном глазке промелькнули смоляные кудри, и по всему телу Кингстон пробежался ток. Она облокотилась на спину, и в ожидании, съехала вниз по деревянным дверным выступам. Было отчетливо слышно по ту сторону: «Одри. Нет, не так. Дорогая Одри. Блин, что за хрень я несу? Прости меня. Нееет, она сразу захлопнет передо мной дверь. Одри, я тут хотел сказать… Господи, что за мямля. Может сразу сказать, чтобы не закрывала дверь и выслушала? Ага, размечтался. Одри, я не хочу оставлять тебя одну, потому что ты мне очень дорога, и…ну, ты мне… Ну нет. В смысле «одну»? Боже мой, я идиот…»       Вдруг, на этих словах, дверь распахнулась как жерло вулкана, и перед ним появилась опухшая, залитая слезами, но не потерявшая своей красоты, наконец-то улыбающаяся, Кингстон. — Это точно. Ты полный идиот, Вулфард, — она так искрилась, что Финн конкретно залип, рассматривая черты её лица: налитые кровью губы; припухшие, но невероятно светящиеся от слёзной жидкости, глаза; румяные щеки на фоне аристократически белёсого лица; намокшие волны светлых волос, струящиеся по ним. — А ты… невероятно красивая, — он произнёс это будто в другой реальности. Будто это сказал вовсе не он.       Одри улыбнулась ещё шире, абсолютно не понимая, что сейчас происходит. У обоих в голове не было ни единой мысли, и все действия происходили на уровне инстинктов. Вулфард переступил порог дома, и впился алкогольными губами в пряные губы Кингстон с такой резкостью, что их отнесло к стене гостинной. Его не волновало, даст ли она ему пощёчину, оттолкнёт, пошлёт куда подальше или выставит из дома. Он был чертовски доволен тем, что наконец-то это сделал, пусть даже это продлится пару секунд. Но Одри его не оттолкнула, и поддалась волне чувств, так давно бурлящих в них обоих. Энцефалограмма показала бы, что альфа-ритм уже не волна, а огромные зазубренные пики. Организм пережигал энергию, и водоворотом переводил её между двумя людьми, стоящими посреди дома, забывшими напрочь о существовании кого-то, или чего-то, кроме них, и этого момента. Такого сладкого, долгожданного, трепещущего сердца, момента. С каждой секундой, поцелуй становился всё глубже и чувственнее. Он зарывался тонкими пальцами в её влажные волосы и нежно спускался до талии, всё с новой силой цепляясь лёгкими укусами то за верхнюю губу, то за нижнюю. Одри вжималась в него всем телом, как котёнок жаждущий укрытия от дождя, просящий спасения от этой злой реальности, и получала его. Она получала тепло и ласку, о которой нутро Одри уже давно молило Финна. Руки обвили его длинную шею, касаясь кудряшек, и спустя окровавленные от укусов губы, и затёкшие от положения «на цыпочках» ноги, всё-таки получилось заглотнуть немного воздуха и взглянуть друг другу в глаза. — Прости меня, я всё понял, — после долгой паузы, наслаждаясь настоящей Одри, на выдохе сказал Финн. — Прощаю.