Философия капитана Блада

Fiat justitia ruat coelum (лат.)

Да свершится правосудие, и пусть обрушатся небеса.

Луций Кальпурний Пизон Цезонин

***

      Земля хрустела и трескалась под ногами, расползался в разные стороны оплавившийся ледяной наст. Здесь властвовала зима, щурила сквозь сизые облака бледный глаз-полумесяц, дышала в затылок свежим морозным дыханием. Тонкая куртка не спасала от холода, и руки тряслись, крепче сжимая кулаки — поймать тепло и не отпускать, даже на короткое мгновение.       Мне казалось, что враг притаился рядом, шёл по следам на пепле, готовый ударить в спину. Отсутствие Смитта отвлекало, ужом страха скользило по спине, каплями пота скатывалось по вискам. Удары сердца отдавались в голове набатом. Почему я не осталась на корабле? Почему ринулась на берег? Кому и что хотела доказать?       Потому что наивная дура. Самоуверенная чудачка. Себе доказала, но остальным-то и так было плевать. Никто до сих пор даже не догадывался, что с ними на одной базе служит бывшая рабыня. Вот только бывают ли рабыни бывшими?       В тенях и провалах гулял ветер, выл голодным зверем на опустевших улицах. Это была не просто лаборатория. На острове находился небольшой городок, похожий на старые исследовательские центры моего прошлого мира: вокруг крупного научного института строились столовые, дома для сотрудников и их семей, магазины, ещё что по мелочи. Жизнь в таких местах, как рассказывал папа, мало чем отличалась от жизни в крупных городах. Разве что все друг друга знали и готовы были помочь.       Чуть впереди меня шагал Трей — неестественно прямой, напряжённый, напоминающий ожившую статую. Его белый плащ серебристо сверкал в тусклых лунных лучах. В его правосудие я верила. Даже прикажи он мне выстрелить в ребёнка или женщину, старика — сделала бы, не задумываясь. Идиотка.       Тишина и молчание давили, даже далёкий шёпот волн не добавлял этому месту жизни. Нужно было браться за работу, а её предстояло немало — собрать всю информацию, что сохранилась на острове, а значит найти уцелевшие в огне документы, облазить каждый дом, каждый уголок, сделать заметки и снимки, зарисовки и предположения. А по прибытии на базу — написать кучу отчётов и сдать в архив как приложение к делу.       — На осмотр местности у нас есть два часа. Поэтому предлагаю разделиться, — Трей затормозил резко, и я едва не влетела ему носом в спину. — Лейтенант Гордон и энсин Шин, за вами правый корпус здания. Лейтенант Шмидт, за вами и вашими людьми — левый и центральный корпуса. Мы с матросом Морган займёмся пристройками. Остальные пока проверят город.       — Есть!       Левая часть города и пристань, с которой мы пришли, пострадали особенно сильно — от некоторых построек не осталось даже скелетов, они выгорели практически до основания, оставив после себя лишь голые щербины фундамента. Видимо, нападавшие пришли оттуда. Что же тогда стало с защитниками острова? Неужели Дозор не смог выделить для целого тайного исследовательского института (а в его наличии у меня сомнений не возникало) достаточной охраны? Или захватчики оказались настолько сильны, что им нечего было противопоставить?       Тогда наши дела обстояли гораздо хуже, чем я предполагала.       — Заметила что-нибудь?       Трей говорил тихо, почти шёпотом, но в звенящей тишине его слова прозвучали подобно грому. Мы уходили по обмёрзлому заснеженному саду вглубь института, и кривые тонкие деревья, покрытые изморозью, провожали нас равнодушными взглядами. Тропинка, присыпанная пеплом, змеилась под ногами и тонкой лентой уходила в темноту, где едва различимым силуэтом выплывал из мрака одноэтажный корпус пристройки.       — Почему здесь ничего не сгорело?       Это было странно, очень странно. Если город вокруг был изуродован пламенем, то центрального здания огонь словно вовсе и не коснулся, только облизнул с углов, оставив длинные разводы копоти на светлых стенах.       — Правильно мыслишь, мелкая, — Трей осмотрел пристройку внимательно, толкнул тяжёлую металлическую дверь. Заперта. — Не нравится мне всё это.       Жалобно заскрипели петли, когда капитан вдарил плечом по стальной поверхности. Дверь явно прогнулась, но выстояла, огласив округу печальным металлическим звоном. Вспомнились далёкие фильмы ужасов, появилось стойкое желание схватить рвущегося внутрь Трея и сбежать подальше от жуткого места. Особенно сильным данное чувство стало, когда здание уставилось на нас пустой глазницей дверного проёма.       Отчётливо тянуло хлоркой и стерильностью. Словно там, за границей темноты спряталась обычная больница, и злая, как тысяча Морских Дьяволов, медсестра уже готовила тряпку, чтобы навалять мелким пакостникам. Но где это видано, чтобы хулиганы выламывали двери в лечебницы? Правильно, в фильмах ужасов. А внутри поджидали не обычные тётки со швабрами, а голодные до человеческой плоти и мозгов твари.       — Ну, пойдём, чего застыла? — Трей рвано усмехнулся и потянул меня за собой.       Ноги одеревенели и слушались плохо. Колени тряслись, и я старалась убедить себя, что это вовсе не от страха, а от холода. Капитан отошёл в сторону, пошарил по стенам, ища рубильник или выключатель. Что-то глухо щёлкнуло, шаркнуло, харкнуло пылью с низкого потолка, а после длинный узкий коридор озарил бледный свет тонких вытянутых лампочек. Ну точно заброшенная больница.       — Ты чего? — видимо, мой жалкий вид заметил даже Трей. Да уж, храбрый дозорный, ты облажалась полностью. Ниже падать уже некуда.       — Фантазия разыгралась, — капитан фыркнул и пошёл дальше. Мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Посмотрела бы я на него, знай он столько историй про заброшенные здания и монстров.       Эхо шагов отскакивало от стен и убегало далеко вперёд, звеня в конце казавшегося бесконечным коридора. Ступать тише не получалось, словно работавшие здесь люди выстроили здание специально для защиты: услышать противника задолго до его опасного приближения. Возможно, так оно и было.       Воля Наблюдения молчала. Кругом были лишь пустота и тишина. Бледно-голубой силуэт Трея в сыром и холодном царстве мрака напоминал спасительный маяк, не позволявший мне потонуть в море страха и отчаяния. Почему я вечно впадаю в панику, стоит покинуть привычную обстановку? Неужели за годы, проведённые среди дозорных, так ничего и не изменилось? Тогда почему среди своих я вечно выделываюсь и храбрюсь, считая, что смогу справиться с любыми трудностями?       В конце коридора находилась ещё одна дверь, на этот раз открытая. За ней обнаружилась лестница, что резко уходила вниз, в освещённый парой тёмно-красных светильников проём. И что за типичнейший лаз для желающих распрощаться с жизнью? Почему во всех таинственных и загадочных сооружениях есть такой? Их что, по общему для всех миров шаблону строят? Чтобы ни свои, ни чужие не смогли выбраться и подохли в руках маньяков с гордостью в глазах?       Ступени, как и ожидалось, были решетчатые и металлические, и подкованные каблуки форменных сапог стучали по ним не хуже ботинок для степа. Внизу нас ждал ещё один коридор (бред архитектора-перфекциониста), такой же прямой и ровный, как и первый, однако более низкий и узкий. В каком пьяном угаре строили это здание? И главное — зачем?       Радовало хотя бы то, что хлоркой здесь почти не пахло. Зато стоял отчётливый удушающий аромат пыли и старины, словно помещение никто давно не проветривал. А судя по отпечаткам сапог, оставляемых нами, вообще не заходил. От стен не тянуло прохладой, как наверху, хотя должно было — мы явно находились ниже уровня земли. Однако бетон под пальцами оказался тёплым и приятным, гладким, будто отполированным. Что же здесь хранили, если загадочным предметам требовалось тепло?       Разгадка замаячила на горизонте серебристым прямоугольником. Трей ускорил шаг, и вскоре мы подлетели к очередной двери.       — Надеюсь, эта последняя, — проворчал он, шаря по поверхности в поисках ручки, которой не было. — Да что за… Дьявол!       — Нет, всего лишь дверь с тайным механизмом, — я сама удивилась своему спокойному тону. Трей недовольно на меня покосился, ожидая объяснений. — Это же секретный объект!       В пору бы шутить про инопланетян, иномирян и прочую нечисть, но у капитана явно не было для этого настроения. А потому мне прилетел внушительный подзатыльник и очередная порция размышлений о всеобщей несправедливости. Пришлось думать, как открывается проход.       Ощупав стены на наличие чего-либо наподобие датчиков, считывающих отпечатки пальцев или сетчатку глаза, я обнаружила странную панель из поддельного бетона. Трей сковырнул её ножом, чтобы в следующий миг со стоном упасть на колени. Из металлической сетки наружу торчал сгусток разноцветных проводов, похожих на сплетённых в брачном танце змей. Тонкие и толстые, жёлтые, красные, синие, зелёные — все они шли к каким-то разъёмам, по центру превратившись в неразборчивый клубок.       Кажется, фильм ужасов постепенно превращался в шпионский боевик.       — Эм, и что дальше?       Трей выругался сквозь зубы, сдвинул фуражку на затылок, подслеповато щурясь на зияющую дыру в стене. Только сейчас мне пришло в голову, что невероятный голубой оттенок радужки мог быть следствием плохого зрения. Хотя, когда это кого-то в этом мире останавливало? Я призадумалась. А был ли в исходном аниме хоть кто-то, страдающий похожими заболеваниями? В том проклятом мультфильме люди вообще болели?       — Лучше отойди, — Трей увереннее перехватил нож и примерился к переплетению проводов. Он что, решил прирезать их всех разом?       Я, на всякий случай, отскочила подальше, закрыв уши руками и спрятав лицо в воротнике куртки. Свет пару раз неуверенно мигнул, сноп искр вырвался из переплетения металлических трубочек внутри стены и опалил перчатки Трея. Над головой раздался отчётливый писк оборудования, а после дверь отъехала в сторону. Мы с капитаном растерянно переглянулись, осознавая всю глупость и нереальность происходящего. Если бы подобное вытворила я, то либо умерла от удара током, либо оказалась под завалами после внезапного взрыва.       — Пошли, время на исходе, — бросил через плечо Трей и первым шагнул в светлое помещение.       Небольшая полукруглая комната больше напоминала хранилище пыли, чем тайную лабораторию. Скорее всего, это место использовали в качестве склада для всякой дребедени, которую и выкинуть жалко, и использовать уже незачем. Отлично, нам удалось отыскать кладовую секретного института! Надеюсь, здесь не завалялось ничего опаснее подвергшихся радиоизлучению тапочек.       Рыться в хламе мне, пожалуй, даже нравилось. Спокойное занятие, не вынуждающее напрягаться тело или разум, да и вещи порой попадались донельзя интересные. У нас на базе я старалась как можно чаще напроситься на похожую работу. Или допоздна оставалась перебирать старые бумажки в архиве, читая новости, что уже перешли из разряда «секретных» в разряд «бесполезная рухлядь».       У нас всё, что отжило свой век, сваливалось в кучу, а после разгребалось на разные категории и списывалось. Здесь же склад выглядел иначе: каждая вещь лежала аккуратно на строго отведённом месте и обозначалась белой табличкой. Надписи делались витиеватым почерком, но ровно и понятно. Ни одна буква не вышла за пределы строго обозначенных линий. Педант.       Моя творческая, склонная к разрушениям натура таких людей не выдерживала. Наверное, отзывалась абсолютная неспособность соблюдать порядок. Даже в Дозоре, где строго следили за дисциплиной, я умудрялась раскидать вещи, намусорить или не заправить кровать. Заканчивалось это вечными отработками и нарядами, зато о переизбытке свободного времени плакаться не приходилось. Вечно занятому человеку некогда думать о прошлом и проблемах. Да и кошмары мучили меньше, когда от усталости с ног валилась.       — Интересно, — пока я тыкала пальцем в странное подобие мясорубки без дырочек, Трей замер возле стеллажей с книгами.       Вздохнула. Вот кто бы сомневался?       Он внимательно изучал один из фолиантов, древний даже на вид: потёртый, заляпанный, с пожелтевшими от времени страницами и рукописным текстом и картинками. Мазнула взглядом по остальным полкам. Оставшиеся проигнорированными книги смотрелись куда менее внушительно, сверкая почти нетронутыми цветистыми корешками. Для равновесия расставлены? Или темы в них указаны менее интересные?       — Что там? — любопытство взяло верх, и я сунула нос поверх руки Трея. Он тотчас вздрогнул и захлопнул книгу, подняв в воздух облачко пыли. В носу засвербело.       — Кое-что стоящее, — капитан к чему-то прислушался, коротко посмотрел на часы и кивнул своим мыслям. — Пошли, нам пора.       Обратно возвращались почти бегом. Трей стремительной вспышкой летел впереди, почти размазываясь в холодных ночных сумерках, разгоняемых остывающими угольями и исходящим от них светом. Он крепко сжимал в руках найденную книгу, и мне показалось, что от неё словно тянулись какие-то фантомные щупальца. Даже пришлось помахать головой, чтобы отогнать навязчивое видение. Книги, конечно, захватывают разум, но уж точно не при помощи тентаклей.       Воля завопила настолько неожиданно, что я споткнулась и упала на колени. В ушах зазвенело, перед глазами заплясали разноцветные круги, а на периферии зоны наблюдения вспыхнул кровяно-багряный силуэт незнакомца. На долю секунды я испугалась, что не успею ответить на удар из-за внезапной слабости, однако страхи оказались беспочвенны. Нападавший двигался не ко мне. Он стремился к Трею.       — Ублюдок, — сознание быстро светлело и вскоре работало в привычном режиме.       Жажда крови. Вот что сбило меня с ног.       Давно я не ощущала подобного нечеловеческого стремления убивать. Словно дикое животное, обезумевшее от металлического аромата, неслось к новой жертве. Вот только зверь всегда выбирал того, кто слабее. Почему сейчас он погнался за Треем?       От нехорошего предчувствия засосало под ложечкой, а желудок скрутило болезненным спазмом. Не время бояться, ведь белая спина с надписью «Правосудие» маячила уже очень далеко. Стены слились в один сплошной серо-коричневый поток, когда я использовала Сору.       — Кто-то двигался с востока, — коротко бросила я, прислушиваясь к ощущениям. Трей кивнул и хотел было пойти дальше, как вдруг замер, будто собака, почуявшая дичь.       Первый кинжал, прилетевший из темноты, я отбила с лёгкостью. Второй прочертил воздух в паре дюймов от правой руки и едва не угодил в живот Трея. Третий свистнул в стороне, ударился о каменную стену и так в ней и остался.       Мерзкий смех окутал липким коконом из крови, грязи и пепла. По хребту вниз заскользили мурашки, и сердце пропустило удар, ухнув в бездонную пропасть. Этот голос я узнала.       — Жив-таки, урод, — Трей выдавил эти слова сквозь сжатые зубы.       Тёплые пальцы сомкнулись на плече, встряхнули, не позволяя с головой уйти в ощущения ужаса. Только не он, только не снова. Темнота вокруг возликовала, зашатались далёкие сосны, зашептал ветер отвратительным до скрипа нервов голосом: «Красивая, красивая, красивая…» Шрам полыхнул огнём, протянул пламенную полосу от середины левой щеки через нос к правой скуле, кольнула тысячами игл отсутствующая мочка уха.       — Тю-тю-тю, — скалился мрак, облизывал нечеловеческие клыки, длинные и белые, заострённые. Распороло воздух очередное бледное лезвие.       Прыжок, кувырок, метнула ножи наугад, туда, где ещё недавно угадывался силуэт мясника. Пусто. И смеётся, сука, так близко. Переход в Геппо, поднялась выше, чувствуя, как ветер свистит в ушах. Тени скакали по земле, огрызок месяца опять скрылся за тучами, и ничего невозможно было разобрать. Дважды сука.       Ненависть мутила сознание, и даже Воля словно подёрнулась дымкой. Следы мясника путались. Стоило мне только понадеяться, что вот сейчас попаду и услышу отчаянный вопль, как нет. Нож натыкался на пустоту, а вертлявая паскуда вовремя уходила в сторону, бросая в спину мерзкий смешок. Дыхание сбилось, мышцы крутило болью, от которой трещало за ушами. Трей замер неподалёку и, кажется, тоже не понимал, откуда последует новый удар. Почему Воля подводила?       Боль в ноге была столь неожиданной, что кинжал выпал из рук и со звоном прокатился по земле. Пальцы коснулись чего-то горячего и мокрого, а после прошлись по нагретой чужим теплом стали. Проклятый нож! Я попыталась устоять, удержать равновесие на одной ноге, но твёрдая рука толкнула в спину. Стопа неловко подогнулась, и колени во второй раз за ночь пронзило болью от падения. Вот только теперь рана отозвалась, осколками ощущений прокатилась по венам, окутав плотным коконом боли всё тело.       — Помнишь меня, красавица? — Привычка у него — поднимать моё лицо за подбородок? Привычка у меня — смотреть в мерзкую рожу со страхом и ненавистью? Или традиция? Хреновая какая-то. — В прошлый раз мы не закончили.       Треск ткани послышался, будто со стороны. Спину обдало холодом, верхнюю полосу клейма прочертила ледяная грань. Я замерла, боясь сделать лишний вдох. Что он задумал? Где капитан? Что вообще происходит?       Кап.       Тихо зашелестели страницы, полуразмытая вязь древних символов расплылась перед глазами полосками цвета антрацита.       Кап. Кап.       Капли крови на истлевающих страницах — винный на плавом. Больно, страшно, красиво. Багровые разводы распластались спрутами, погребли под колючей горячей коркой тысячелетия.       Кап. Кап. Кап.       Жизнь выходила из груди хрипами, вырывалась из тела рваными вздохами, наполняла воздух металлом и горечью. Темнота подбиралась сквозняком и холодом, укутывала колючим покрывалом родного и ненавистного мрака. Она была везде и одновременно нигде, смотрела отовсюду фиалковым равнодушным взором, но не видела, не желала замечать.       Пустота боролась с яростью. Гневный рокот отскакивал от стен и тонул в серебряном звоне. Тьма гудела, сыпала словами с высокого неба, но их было не разобрать. Неведомый вихрь вскружил волосы, сковал ледяными цепями боль и страх, оставив лишь злобу. Повисшую на миг тишину прорезал стальной лязг.       И шёпот. Мой шёпот.       — Будь ты проклят…       Я открыла глаза резко, до рези, и одновременно с этим пришла в себя. Сон. Хоть бы это был сон.       Свет стал бледнее, и вскоре надо мной нависло бледное лицо с тяжёлыми веками. Смитт. В его растрёпанных волосах затерялись травинки и листочки, а на щеке расцветал внушительный синяк. Мне хотелось спросить, что случилось, но напарник лишь махнул рукой. Он сунул мне под нос стакан с водой. Однако стоило сделать пару глотков, как сознание покачнулось и вновь ухнуло в темноту.       Во второй раз я, наконец, ощутила боль. Она расползалась по всей спине, сковывала обручем руки, шею, миллионами раскалённых штырей вбивалась в позвоночник. Ясно ощущался каждый нерв, каждая раскуроченная мышца. От этого хотелось выть, вгрызаться в мясо, чтобы забыться, отвлечься ещё большей болью. Грудь сдавливало невидимыми тисками, я задыхалась, то впадая в бред, то выныривая из волн беспамятства.       Меня спасали лишь руки. Знакомые прикосновения на короткое время дарили блаженное спокойствие и лёгкость, давали глотнуть драгоценного воздуха, поэтому я ждала их, как мессию.       — Капитан, — он уходил, утекал прозрачным дымом сквозь пальцы. И улыбался. Печально так, но с тёплыми бирюзовыми искрами в глазах. «Красивая, красивая, красивая».       Воспоминания обрушились лавиной, погребли усталое сознание под холодной громадой непонимания. Мясник. Ножи. Ненависть. Боль. И темнота. Но где Трей? Что стало с остальными дозорными? Где я сейчас вообще находилась? Вопросы крутились скопом, неразрывным мотком цветных ниток, но не было ни ответов, ни возможности их получить: только тяжёлые веки, будто свинцом налитые, да засушливая пустыня во рту.       Вечность переливалась перед глазами кривым калейдоскопом невнятных образов. Колесо Сансары с протяжным натужным скрипом раскручивало восемь сияющих осей. Шелестело листвой на мощных ветвях огромное спутанное дерево, похожее на экзотическую версию эльфийского мэллорна. Звенели колокольчики на невидимом ветру, приносящем за собой пряный аромат сандала.       И мне вдруг стало так хорошо. Все прошлые потуги, глупые попытки выжить, зацепиться за другой мир показались донельзя странными и неправильными. Зачем мучиться, бороться с чуждым местом, чтобы всего лишь выжить, спасти чужое тело, которому суждено было сгинуть ещё в далёкие-далёкие годы? Ведь можно остаться здесь, в темноте и мраке — тёплых, почти горячих, напоенных блаженной негой и запахами тысяч пряностей.       Звон усиливался, становился невыносимым, скрип замедлявшего бег колеса давил на уши, мешал с головой погрузиться в размеренно накатывавшую мглу. Неожиданно сильные руки обняли за плечи, притянули к груди, широкой и надёжной. Бледно-голубое свечение наполнило воздух, отогнало клубы чёрного дыма, и голос рокотом моря отозвался в глубине души.       — Ещё не время, — шорох волн, набегавших на песок, мешался с гомоном чаек в высоком сизо-красном закатном небе. — Я слежу за тобой, мелкая.       Отступил, вспугнутый солью, запах сандала, показавшийся удушливой верёвкой после глотка свободной океанской свежести. Расползлись в стороны кривые прутья тьмы, ошпаренные сиянием лапы втянулись в клубящийся вокруг мрак. Взметнулся ввысь ветер, унося за собой задорный перезвон, вторивший раскатистому заразительному смеху. Колесо, начавшее было замедляться, вдруг сделало стремительный оборот, разгораясь золотым пламенем. И в этом огне особенно ярко горели шесть верхних спиц колеса, испещрённые то вспыхивавшими, то угасающими символами.       Я открыла глаза, понимая, что задыхаюсь от собственных слёз.       Спину жгли туго обтянувшие тело бинты, руки и ноги немели от долгого пребывания в одной позе, а голова гудела, будто с большой попойки. Но я была живой, а значит, всё не так плохо. Раны заживут, воспоминания затянутся косыми шрамами на сердце, словно ничего не произошло. Просто очередная миссия, где неуклюжий матрос Морган едва не померла. Только бы дождаться Трея, выспросить у него подробности. Ведь не могли же в командовании не рассказать капитану хотя бы пару секретов.       Палата казалась знакомой и чужой одновременно: те же глупые зелёные занавески на окне, сквозь которые пробивался слабый солнечный свет; та же слегка жестковатая койка с прогибающимся матрасом; та же покосившаяся вешалка и чистая прикроватная тумбочка. Однако чего-то не хватало. Или кого-то.       Тишину не разбивало привычное тиканье настенных часов с глупой кукушкой, что срабатывала каждые тридцать минут, вместо положенного часа. Пустовала противоположная от койки стена, где одиноко торчал гвоздь от снятого календаря. Трей нарисовал на нём забавную рожицу в день моего рождения. Стул, на котором часто просиживал Смитт с книжкой в руках или папкой документов, сейчас был приставлен к подоконнику, хотя капитан всегда оставлял его в углу. Кричали за окном чайки, волны гулко разбивались о берег.       Я не понимала, что именно случилось, но волнение тугим комом скопилось в горле. Объятия страха не отпускали, ехидно скалились и шептали о забытом, о чём-то важном, что осталось незамеченным, ускользнуло, словно маленькая ящерка из хватки великана. Ожидание тянулось долго, будто в песочные часы налили дёготь вместо песка. Пару раз заглядывал врач, осматривал, но молчал, как рыба. Да и язык мой ворочался плохо.       Смитт пришёл под вечер, когда подоконник вместо отвратительного белого цвета превратился в девичий розоватый. Скользнул в палату незаметно, тихо, подобно кошке, опустился на стул и застыл на нём скорбной статуей: плотно зажмуренные веки, глубокая складка между бровей и сухо сжатые губы. И мелко трясущиеся пальцы, и грязь на обычно идеально чистой одежде, и спутанные волосы, и пожелтевший синяк на скуле…       — Время, — голос не слушался, но Смитт понял верно. Посмотрел тяжело, печально, но без жалости. Самому тошно. Сам принял, но боялся ударить больнее.       — Месяц прошёл, — и всё, и больше ничего не надо. — Ты единственная, кто вернулся.       Ублюдок. Не мог не попрощаться.       Мир смазался, смешался, краски поплыли, оставив сюрреалистичную чёрно-белую картинку. Я умерла, сгорела изнутри, не заметив, как разлетелись в стороны осколки начавшего заживать сердца. Они уходили. Все, кто стал хотя бы чуточку дорог, исчезали во тьме, падали в бездну, что раззявила свою пасть у самых моих ног. Тянула костлявые пальцы, щерилась жёлтым оскалом зубов, точила лезвие косы, однако никак не могла схватить, утянуть, зачеркнуть, стереть. Вместо меня ей на пути попадались другие, те, кто рискнул подойти ближе. Или кому пришлось это сделать.       Я ненавидела себя, но не могла перестать существовать. Слишком слабая, слишком жалкая, достаточно ничтожная, чтобы жить. Однако недостаточно смелая, чтобы умереть. Кто стал сильнее? Кто смог защитить? Кто перестал быть обузой? Смешно. Мир позволил расслабиться, забыться, чтобы вновь ударить исподтишка, в разы сильнее, чем прежде. Трижды огонь и кровь окружали, травили, пытались загубить, забрать, отнять жизнь. И трижды они получали что-то взамен: семью, свободу, любовь. Что у меня осталось? Ради чего теперь жить? Ради правосудия, в которое так верил Трей? Ради бесчувственной системы, что отправила его на верную смерть?       А ведь ещё оставался Смитт. Что будет с ним? Пожар в казармах? Попытка к бегству и публичная казнь? Какую шутку на этот раз готовила судьба, чтобы добить окончательно? Мне оставался шаг до безумия, всего миллиметр, один вздох до той бездны. А там можно будет забыться, сбежать от себя, от проблем, от боли и воспоминаний. Исчезнуть, как того и хотел мир.       Месяцы летели, но я их не замечала. Прошли сезоны дождей, вернулся на место новый календарь, затикали починенные часы на стене. Шло на поправку и тело. Затягивались физические раны, однако душевные продолжали кровоточить, исходить вонючим склизким гноем и напоминать о себе в кошмарах. «И вместо тех, кто был с тобой, лишь пустота бездонных дыр», — время шло, но я не знала, способно ли оно зарастить такие шрамы. Тот, что на спине, наверняка останется на всю жизнь, а значит рана, нанесённая в сердце, буквально разбившая его на осколки, не затянется никогда. Слишком глубоко, слишком больно, слишком неожиданно. Да и можно ли предугадать подобное?       Мне хотелось забиться в угол, найти уединённое тёмное местечко и тихо-мирно умирать от бессонницы. Однако Смитт словно чувствовал это желание и не отходил ни на шаг, постоянно маячил где-то рядом, не лез с утешениями и советами, но и не оставлял в покое. Напарник стал моей тенью, продолжением меня самой, коротким лучиком света — пусть слабого, едва заметного, но всё же света! — в бескрайнем море белёсой мглы. Пока я бродила в тумане отчаяния, как тот ёжик из советского мультфильма, Смитт боролся, не сдавался, протягивал руку помощи.       Оттолкнуть её не хватило мужества. И сил сражаться тоже не осталось. Если бы не очередной случай, ударивший под дых, я бы опустила руки, сдалась на милость судьбы и сгинула от депрессии.       Это произошло спустя полгода после моей выписки. В тот день мне исполнилось девятнадцать, и старый Гриф даже умудрился испечь праздничный пирог с вишней. Вот только я сладкое не любила. Его любил Трей. На душе было темно, муторно и тошно. Пусто. Словно за раз вынули все органы и оставили только оболочку, накаченную воздухом.       О прибытии нового Шичибукая нас оповестили заранее, приказав подготовить достойную встречу. Пирату? Дозорные скрипели зубами, глотали обиду и злость, но исполняли. Достали ружья, встали наизготовку вдоль пристани и принялись ждать. У каждого из них на лицах читалось одинаково сильное желание послать к Дьяволу самоуверенного ублюдка.       Что могло понадобиться Шичибукаю на «G2»? Информация. Вот только какая?       Корабль замаячил вдали чёрной громадой парусов — изрешечённых пулями, изукрашенных скалящимся Весёлым Роджером с двумя окровавленными тесаками. Отвратное зрелище. Команда на борту, едва завидев базу, принялась улюлюкать и кривляться, стрелять в воздух, и ветер доносил до берега острый запах пороха. Он наждаком скользил по горлу, причиняя боль, отрезвляя и вынуждая крепче хвататься за холодный ствол ружья.       А после на пристань спустился ОН, и я больше не видела ничего вокруг. Щербатое лицо, чисто выбритое и ухоженное, раскосые тёмные глаза, зачёсанные назад волосы, непослушно топорщащиеся в стороны — и безумный оскал, застывший на губах. Никто бы не узнал в нём обросшего и грязного пирата, работорговца и мясника. Никто, кроме меня.       — Шичибукай Лектор «Чёрный мясник» Гейси, — а с прозвищем я угадала. Взметнулись ружья, выстроился в ряд почётный караул. Парад для убийцы.       Он прошёл мимо, обдал ароматом одеколона. Но кровь не скрыть, она капала с рукавов чистой тёмной рубахи, напитывала дорогую ткань перчаток. Тварь. Чудовище. Ненавижу.       Из транса меня вывела тяжёлая ладонь напарника.       — Он не выйдет с базы живым, — Смитт ничего не сказал, не удержал. Отпустил.       Но одобрил ли? Понял ли он, почему мяснику не суждено покинуть этого места?       Я выжидала вечера. Слушала, скрывалась, собирала информацию — не надо плана, они никогда не срабатывают, как следует. Гейси был фруктовиком со способностью к абсолютной регенерации. Бессмертный сумасшедший мясник, обожающий вид и аромат крови. Монстр, живьём содравший кожу у меня со спины. Тварь, убившая Трея. Без кайросеки не обойтись.       Внутри было пусто и мёртво, словно все эмоции разом исчезли, впитались в оглушающую тьму. Мысли летали быстро, скользили легко и просто, продумывая варианты развития событий. Он не забыл, и я не забыла. Он жаждал закончить начатое, завершить дело — это было видно в его взгляде, жадном и липком, будто та кровь на его руках. Мне же нужна была его голова.       Ночь накрыла базу бархатным пологом. Молодая растущая луна тонким обручем опоясала облака, то окунаясь в клубящуюся громаду небесных волн, то выныривая на поверхность.       В комнате Шичибукая было темно и тихо, не тикали часы, не шуршали тяжёлые портьеры. Внутрь не проникал ни единый слабый луч, потому высокую фигуру, застывшую в глубоком мягком кресле я заметила не сразу. Воля всколыхнулась, когда твёрдые пальцы привычно обхватили подбородок, вздёргивая голову. Видел ли он в темноте?       — Пришла, — его пасть больше не воняла гнилью. Чёрные бусинки глаз мерцали в паре дюймов от моего лица, обдавая спину морозцем.       Я знала, на что шла.       — Отстанешь? — не увидела, почувствовала, как монстр передо мной осклабился, празднуя победу. Дичь загнана, и осталось только совершить последний бросок. Вот только кто из нас охотник?       Дрожали нервы, когда ткань перчаток коснулась шрама, прошлась по шее и распустила стянутые в тугой хвост волосы. Однако не дрогнуло тело, когда спускалась с плеч рубашка, падала на пол с тихим шорохом. Выдержала, не отступила, ощутив холодные чужие руки на плечах, груди, животе. Мерзко, жутко, отвратительно. Не они должны были касаться меня.       Отсчитывала мгновения с ударами сердца, с жёсткими, горячими толчками. Молчала, крепко сжав зубы, прокусив губу до крови. Терпение, спокойствие, ожидание. Оно того стоило. Только бы всё получилось, лишь бы судьба не придумала очередного выверта. Кровь с подбородка капала на простыни, узорами цвета нефти застывала на сером полотне.       Удар. Толчок. Удар. Толчок. Чужие зубы вцепились в плечо, прокусили кожу до крови, слизывая солёные алые капли. Больно, однако сердцу намного больнее. Меня мутило, крутило, обжигало, рвало на части желание оттолкнуть, отбросить, скатиться с холодной постели и убежать. А после долго и тщательно отмываться, стирать с себя мерзкие прикосновения, следы и чужой запах.       Дыхание обжигало шею и лёгкие, руки ослабли, и пальцы едва шевелились, комкая одеяло. Улучила момент, вывернулась, ловя поощрительную улыбку. Зашуршала цепочка наручников, щёлкнул замок, и браслеты застыли бесчувственным камнем на запястьях мясника. Лектор Гейси — это имя навсегда отпечаталось в моей памяти. А фамилию Трея я так и не запомнила.       На мгновение торжество вспыхнуло кровавой пеленой перед глазами, саваном накрыло с головой. Спустила ноги с кровати, медленно, с наслаждением наблюдая, как меняется выражение лица мясника.       Ленивое превосходство.       Непонимание.       Растерянность.       Подозрение.       Среди тряпья на полу прятался свёрток — мягкий, незаметный, но хранящий заветную тайну. Эти раны он уже не залечит, и никакой фрукт не поможет. Волшебные свойства кайросеки начали своё воздействие, и пират прекрасно осознавал, что близится нечто плохое. Злость искривила лицо, улыбка победителя сменилась кривым оскалом.       — Ты не посмеешь, — он дёргался слабо, вяло, ослабленный камнем. — Я Шичибукай.       Усмехнулась. Какая теперь разница? Мне нечего терять, не осталось в мире той вещи, что держала бы меня на плаву.       — Знаю, — уходить нужно красиво.       Звук выстрела разрезал ночную тишь. Содрогнулись стены, взметнулись ввысь прикорнувшие на деревьях птицы. Впервые кровь, смазанная полумраком сумерек, показалась мне красивой.       Я медленно натянула штаны и рубашку, обула сапоги, пристегнула к поясу кобуру с пистолетом. Интересно, кто прибежит первым: дозорные или пираты? И что они сделают, заметив меня рядом с трупом Шичибукая? Устранят на месте? Или сначала допросят под присмотром вице-адмирала?       Дверь отворилась бесшумно, потому тяжёлые шаги в конце коридора слышались донельзя отчётливо. Я застыла на пороге, не зная, что делать. Малая, почти незаметная часть меня боялась, молила о побеге, страстно желая спасти никчёмную жизнь. Всё остальное хотело побыстрее закончить эти мучения, испариться, раствориться в бездне, в которую ушёл Трей.       Вряд ли мы с ним встретимся. Такие, как я, в Рай не попадают.       Стальная хватка сошлась на запястье, вынудив прошипеть сквозь зубы. Кто-то насильно потащил меня в сторону, плутая по коридорам базы, пока мы не оказались на улице в тупике меж двух построек: старой порушенной казармы и пристройки к кухне. Ветер ледяными плетями хлестал по лицу, мелкая морось сыпала на растрёпанные волосы и капельками влаги оседала на них.       Меня встряхнули, насильно прислонили к стене и отшлёпали по щекам. Смитт был растерян и зол, но выглядел как всегда невозмутимо — только сузившиеся до невозможного зрачки выдавали его ярость. Ноги внезапно подогнулись, и я кулём осела на землю. Постепенно приходило осознание того, что именно произошло. Что именно я совершила.       Нервы лопнули с громким треском, с каким разрывались канаты на корабле. Страх, ужас, непонимание, торжество и толика превосходства. Сработало. Отомстила. И что дальше? Где облегчение? Почему я до сих пор жива? Почему Смитт вытащил меня? Зачем вмешался? Он ведь тоже окажется под подозрением!       — Почему вы вечно спасаете меня? Чем я это заслужила? — голос срывался на крик, предательские слёзы душили, обручем сковали горло.       Почему все, кто мне дорог, умирают? Не лучше ли тогда исчезнуть, чтобы не причинять боль окружающим, не ставить их на грань между жизнью и смертью?       — Ничем, — Смитт дышал тяжело, и его рука, отвесившая мне подзатыльник, была не легче. — Но если так случилось, терпи молча и уважай выбор других!       — Ты же дезертиром станешь, — мой шёпот потонул в грохоте взрыва. Нас нашли, а значит времени на раздумья больше не осталось.       Смитт обернулся и слегка приподнял уголки губ.       — Мы напарники, мелкая, — от старого прозвища больно сжалось сердце, надорвалась кровоточащая рана в груди. Умер. Он тоже умер! — Я верю в твою душу, старшина Морган.       Рядом с виском свистнула пуля, опалила жаром кожу и взрыла землю чуть дальше, возле полуразваленной стены казарм. Крики дозорных приближались, стал слышен топот сапог и лязг обнажённых мечей. Ещё пару часов назад мы были командой, единым клинком правосудия, карающим виновных. Но я поставила свою справедливость выше их. И ни о чём не жалела.       — Я хочу увидеть, за чью голову дадут больше.       Смитт усмехнулся и крепче обхватил рукояти парных мечей. Шутка. Мой напарник только что попытался меня подбодрить.       — Тогда увидимся на другой стороне Силы, юный падаван, — надеюсь, хотя бы он выживет.       Вокруг опять бушевало пламя, и воздух полнился ароматами крови и пороха. Видимо, алый рок судьбы будет преследовать меня вечно. Словно мир давал себе время на передышку, а после с новыми силами пытался избавиться от меня. Я была для него чужой, пятном на ровной глади истинного мироздания, паразитом, которого нужно прихлопнуть, пока тот не натворил чего-нибудь серьёзного.       Но ведь я ничего этого не хотела. Мне достаточно было и той тихой, спокойной жизни в Гардении. Мир сам вынуждал к действию, ведь умереть вновь оказалось бы как минимум глупо. Замкнутый круг: не добавить, не отнять, не убежать. А это могло значить лишь одно.       Мы ещё повоюем!