Сладкие сны

      — После того как Гость пропал, мы вместе с Пионером и Кэтрин вошли в какой то портал — он перебросил нас в безопасное пространство. Поначалу казалось, что там совсем ничего нет. Кэтрин твердила: «Гость ещё вернётся…» А потом я проснулся.       Семён сидел в кабинете, со всех сторон окружённом высокими книжными стеллажами, забитыми медицинской литературой. Сам он устроился на мягком пуфике, который совершенно не подходил для долгого сидения: спина уже ныла, а ноги неловко упирались в пол. Вместо привычного защитного костюма на нём были чёрные джинсы, белоснежная рубашка и синие кеды с белыми полосками. Ни ссадин, ни шрамов, ни свежих ран — тело выглядело абсолютно здоровым, словно все прошлые испытания остались лишь в памяти. Семён потянулся к воротнику рубашки и нервно поправил его. Едва он закончил свой рассказ, как почувствовал, что в кабинете вдруг стало невыносимо жарко: воздух словно сгустился, а кожа покрылась лёгкой испариной.       Напротив него расположился седой мужчина с аккуратно подстриженными волосами и короткими седыми усами. На протяжении всей беседы он неторопливо поглаживал усы, время от времени кивая с внимательным, почти отрешённым выражением лица.       — И после этого вы проснулись, Семён. Верно?       — Да. Проснулся.       — Скажите, — мужчина быстро записал что‑то в блокнот и поднял взгляд, - эти сны преследуют вас не первую неделю?       — Да. Они не просто повторяются - они развиваются. То мы с некоторыми героями сна оказываемся в одном мире, то внезапно перемещаемся в другой. В этот раз я даже объединился со своим…       — Вы объединились со своим внутренним подсознанием, — мягко перебил собеседник, — потому что стремитесь вытащить его из глубин разума.       — Скорее всего, да, Сергей Александрович.       Семён перевёл взгляд с мужчины на окно. Солнце давно скрылось, уступив место лишь недавно появившейся луне. В сумеречном свете медленно кружились снежинки, плавно опускаясь на землю. Зимний вечер раскрывался во всей своей холодной красоте — тихий, призрачный, словно застывший в хрупком равновесии между тьмой и серебристым лунным сиянием.       — Семён, я понимаю, почему это происходит с вами, — Сергей Александрович поднялся из-за стола и одним движением руки опустил жалюзи. — Это обыкновенная депрессия. Хотя, надо признать, довольно запущенная — раз сны повторяются раз за разом.       Семён вновь посмотрел на доктора. В его глазах читалась безнадёжность, густая, как зимний туман. Спокойное, задумчивое выражение лица сменилось глубокой печалью — словно изнутри его медленно заполняла тяжёлая, липкая тоска. Он боялся, что доктор произнесёт именно эти слова.       «Мне только этого не хватало!» — пронеслось в голове у Семён, будто ледяной сквозняк.       — Правильно, что обратились ко мне по совету родителей. Ваша запущенность вызвана ещё и высоким уровнем инфантильности, затворническим образом жизни и низкой мозговой активностью. Семён, вы сами добиваете себя таким отношением к ментальному здоровью. Если это продолжится, депрессия может перерасти в более серьёзные заболевания. Вы же понимаете, о чём я говорю?       Семён кивнул, тяжело выдохнул и наконец спросил:       — Доктор, что мне нужно делать?       — Выпишу вам таблетки. Всего одну на ночь необходимо принимать. Результат появится уже через неделю, а через месяц изменения будут достаточно существенными, чтобы начать полноценно жить в обществе.       — Полноценно?       — Да, — доктор улыбнулся, достал из ящика пачку таблеток и положил её на край стола. — Найдёте работу, начнёте поддерживать контакты с людьми, возможно, обзаведётесь семьёй.       — Н‑да…       — Что‑то не так?       — Нет, доктор, всё так, — Семён встал. — Я уже так долго живу в этих снах, что не понимаю, как существовать в реальном мире. Кажется, будто я сплю здесь, а в тех мирах — бодрствую. И я… я просто не понимаю.       — Послушайте, — Сергей Александрович мягко положил руку на плечо Семён, — всё это преодолимо. Просто принимайте таблетки и приходите ко мне через недельку. Обсудим ваши изменения.       Семён выдавил из себя улыбку и уже собирался выйти, но доктор остановил его, протянув пачку таблеток.       — Один раз в день. На ночь.       Семён взял лекарство и небрежно сунул его во внешний карман сумки.

***

      Оказавшись дома, Семён достал одну из таблеток, прописанных врачом. Он задумчиво покрутил её в пальцах. Вес препарата почти не ощущался — словно она и грамма не весила. Семён долго смотрел на маленькую белую капсулу, размышляя, стоит ли её принимать.       Сама идея обратиться к доктору возникла у него спонтанно. Почти полгода он видел один и тот же сон: он оказывался в месте под названием «Совёнок» — старом пионерском лагере, словно застывшем в конце 1980‑х. Там, помимо него, были десятки милых пионерок, явно проявлявших к нему нескрываемый интерес.       Сны не прекращались — они разрастались, обретали новые грани. В какой‑то момент персонажи лагеря и сам Семён оказывались уже в совершенно иных мирах, где приключения продолжались, переплетаясь в причудливую мозаику реальности и фантазии. Поначалу это не пугало — напротив, казалось захватывающим.       Но потом начались провалы.       Сначала едва заметные: он мог вдруг очнуться на кухне, совершенно не помня, как туда попал. Потом — всё чаще. Ощущение реальности стало зыбким, словно тонкий лёд под ногами. Дни сливались в однообразное марево, а сны, напротив, обретали невероятную чёткость, яркость, почти материальность.       Теперь он уже не мог с уверенностью сказать, где заканчивается явь и начинается сон. Тревожные мысли наконец заставили Семён обратиться к родителям. Он попросил их найти частного психотерапевта — того, кто смог бы помочь ему разобраться в происходящем. Сергей Александрович оказался настоящим профессионалом: с учёной степенью, внимательным взглядом и удивительной способностью вникать в суть чужих переживаний. Он явно считал Семён интересным собеседником — по крайней мере, так отзывалась о нём секретарша доктора. Семён долго колебался, но однажды проснулся… в «Икарусе». Автобус стоял в депо. Парень огляделся, пытаясь понять, как здесь оказался и что делал. Водитель лишь молча пожал плечами в ответ на его вопросы. В тот момент Семён твёрдо решил: нужно попытаться решить хотя бы одну проблему, пока она не стала для него фатальной.       Подумав об этом, он проглотил таблетку, запил водой и сразу лёг спать. Сон наступил неожиданно быстро.       Всю неделю Семён принимал лекарство. Каждый вечер — одна таблетка, рекомендованная доктором, и немедленный отход ко сну. Каждый раз, укладываясь в постель и закрывая глаза, он ждал очередного сновидения, продолжения той причудливой истории. Но ничего не происходило. Вместо ярких миров — лишь чёрная, бескрайняя пустота. Она возникала и исчезала так стремительно, что Семён даже не успевал осознать её присутствие. Впервые за долгое время он почувствовал облегчение. Мысли о «Совёнке», об иных мирах и загадках бытия перестали терзать его сознание. Семён начал заниматься повседневными делами. Постепенно он пришёл к выводу: те сны — всего лишь сны, не более того. Настроение улучшалось, мысленная буря утихала, а депрессия медленно отступала. Но где‑то в глубине души Семён ощущал: с приёмом таблеток он начинает терять воспоминания.       Однажды он зашёл в магазин музыкальных инструментов. В голову пришла идея: купить гитару и попробовать научиться играть — старая совсем пришла в негодность. Когда он взял инструмент в руки и провёл пальцами по струнам, в сознании вспыхнуло имя:       «Алиса».       Оно прозвучало так отчётливо, будто кто‑то произнёс его вслух прямо за спиной. Семён вздрогнул, обернулся — но в музыкальном магазине, кроме него и скучающего продавца у кассы, никого не было. Он снова уставился на гитару, которую только что держал в руках. Пальцы ещё помнили лёгкое натяжение струн, знакомый хват, почти инстинктивные движения перебора. Но память молчала — ни лица, ни голоса, ни единой детали. Только это имя, пульсирующее в сознании: «Алиса».       Семён провёл рукой по грифу, словно надеясь нащупать в древесине отголоски прошлого. Попробовал сыграть короткую мелодию — пальцы двигались сами, но музыка получалась безликой, пустой. Ни одной узнаваемой ноты.       — Не выходит, — прошептал он, опуская инструмент.       С тяжёлым вздохом Семён поставил гитару на место. Потом развернулся и вышел, оставив за спиной не просто музыкальный магазин, а что‑то гораздо более важное — часть себя, которую не мог вспомнить.       Дома он достал из сумки коробочку с таблетками. Рука дрогнула, когда он вытряхнул на ладонь не одну, а две капсулы — маленькие, белые, безобидные на вид. Но в этот раз они показались ему почти угрожающими, будто знали то, чего не знал он сам.       — Может, это поможет, — пробормотал он, хотя уверенности в голосе не было.       Он проглотил таблетки, запил водой и сел у окна. За стеклом медленно кружились снежинки, складываясь в причудливые узоры, которые тут же рассыпались, не успев оформиться. Точно так же распадались его воспоминания — мелькали и гасли, оставляя после себя лишь тень чего‑то важного.

***

      — Как успехи? — спросил Сергей Александрович, не отрывая внимательного взгляда от Семёна и медленно поднося к губам чашку с крепким кофе.       — Стало лучше, — ответил Семён, и в его голосе уже не звучало прежнего напряжения, сковывавшего его в прошлый визит. — Больше времени провожу на свежем воздухе, меньше волнуюсь, сплю крепче.       — Меня радует результат, — кивнул доктор. — А как ваши социальные навыки? Может, стали больше общаться с людьми?       — Не сказал бы… Возможности пока не было, — помедлил Семён, словно взвешивая каждое слово. — Правда, недавно заходил в музыкальный магазин. Захотелось попробовать что‑то новое.       — Так… А это интересно, — Сергей Александрович поставил чашку на стол, выпрямился и полностью сосредоточился на собеседнике. — Решили что‑то… вспомнить?       — Нет. Воспоминаний у меня с музыкой нет. Только… — Семён запнулся.       В голове вихрем пронеслись мысли:       «Стоит ли ему говорить? Или лучше умолчать?»       Он хотел было спросить врача об этом странном имени, но слова будто застряли в горле.       — Только что? — мягко подтолкнул Сергей Александрович, не сводя с него пристального взгляда. — Лучше сразу скажите — я смогу вам помочь.       — Ладно… Я взял гитару — просто чтобы оценить её. Перебрал пару струн — и вдруг в голове словно вспыхнуло имя.       — Алиса? — тихо произнёс Сергей Александрович.       В кабинете повисла оглушительная тишина. Даже настенные часы, до этого размеренно отстукивавшие секунды, будто замерли в воздухе. Семён изумлённо уставился на доктора.       — Верно, да? — Сергей Александрович поднялся из‑за стола, его фигура в строгом костюме вдруг показалась непривычно высокой и внушительной.       — Да… — голос Семёна дрогнул. — Откуда вы это знаете?       Сергей Александрович впервые за всё время беседы недовольно вздохнул и закатил глаза. Не говоря ни слова, он выдвинул ящик стола, достал потрёпанную записную книжку и раскрыл её. Страницы шелестели, словно листья на осеннем ветру, пока он отыскивал нужную запись. Затем, глядя прямо на Семёна, начал читать вслух:       — «Алиса была молодой пионеркой в лагере „Совёнок“. Её прозвали ДваЧе — и не зря: любой, кто попадался ей под горячую руку, тут же получал нагоняй. Но ко мне она относилась иначе. Не пыталась ударить, наоборот — искала повод заговорить, приблизиться. Порой мне казалось, что она даже стремилась завязать со мной нечто большее, чем просто дружбу. Алиса часто брала в руки гитару, а стены её домика украшали постеры популярных советских групп — правда, названия их я уже не вспомню…»       Каждое слово, слетавшее с губ доктора, будто оживляло обрывки забытых воспоминаний. Семён почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в груди затрепетало странное, давно забытое чувство — будто он стоял на пороге чего‑то важного, чего‑то, что скрывалось в тумане его памяти долгие годы.       Доктор закрыл книжку и аккуратно убрал её в стол, с лёгким щелчком задвинув ящик. Его взгляд, обращённый к Семёну, был полон сдержанного упрёка, словно он разочарован не столько пациентом, сколько ходом собственных мыслей.       — Я всё записываю и прекрасно знаю, о ком вы можете говорить. Таким образом, я могу контролировать ваше психоэмоциональное состояние.       — Да, доктор… — Семён понурил голову, ощущая, как неловкость стягивает горло тугим узлом.       — Ничего страшного. Наоборот, хорошо, что вы забыли об этом. Значит, всё работает как надо. Но… — доктор сделал паузу, подбирая слова, — я увеличиваю количество таблеток, которые вы принимаете. Пейте две на ночь.       — И тогда я вновь забуду всё? — в голосе Семёна прозвучала не столько тревога, сколько усталая покорность.       — Вы не забываете, вы обретаете внутренний покой. Таблетки, как бы сказать… — Сергей Александрович почесал затылок, словно пытаясь нащупать нужную метафору. — Они закрывают часть воспоминаний, которые мешают вам нормально жить. Когда воспоминания перекроются, то исчезнут. И ничто не будет больше мешать вашему психоэмоциональному состоянию. Понимаете?       — Да… Понимаю… — прошептал Семён, хотя в глазах его читалась растерянность.       — Тогда пейте по две таблетки в день. И приходите через… через недельки полторы.       — Сколько ещё нужно будет приходить? — спросил он, едва поднимая взгляд.       — Ещё два раза, не считая этот. На последней встрече всё и прояснится. А пока что — принимайте таблетки. Всего хорошего.       Встреча закончилась быстрее, чем мог предположить Семён. Он сидел в кресле ещё несколько секунд после того, как доктор уже поднялся, давая понять, что разговор окончен. В груди разрасталась пустота — не болезненная, но тягостная, словно он упустил что‑то важное.       Он ожидал получить больше ответов, какой‑то дополнительной терапии, может быть, даже намёк на разгадку тех странных образов, что преследовали его во снах. Но вместо этого — лишь новые таблетки и обещание «прояснения» в будущем.       Сам разговор с доктором подействовал на Семёна угнетающе. Он вышел из кабинета, чувствуя, как ноги становятся ватными, а мысли путаются в хаотичном хороводе. В голове звучали фразы доктора, но они не складывались в цельную картину, лишь множили вопросы.       Дома всё выглядело привычно, но теперь каждая деталь словно кричала о нереальности происходящего. Таблетки лежали на кухонном столе — маленькие белые капсулы, напоминающие о необходимости принять двойную дозу и вновь отправиться в царство сна.       — Странно всё это… — пробормотал Семён, глядя на них с недоверием. Но иного выхода он не видел.       Он проглотил таблетки, запив их водой, и опустился в кресло. Время будто замедлилось: секунды растягивались в минуты, а звуки окружающего мира приглушались, словно его окутывала плотная пелена.       Буквально через пару минут он погрузился в сон. Впервые за время лечения ему приснился сон — но не тот, к которому он привык. Не было ни лагеря «Совёнок», ни пионерок, ни приключений, полных загадок и тревог. Лишь бескрайняя пустота, пронизанная холодным, призрачным светом.       Вдалеке, словно вырезанная из тумана, виднелась таинственная фигура, одетая в белый плащ. Её очертания были размыты, но в них чувствовалась странная, почти гипнотическая притягательность. Семён долго разглядывал её, пытаясь понять, кто это, но каждый раз, когда он пытался сфокусироваться, образ ускользал, оставляя лишь смутное ощущение узнавания. Наконец, собрав всю волю в кулак, он шагнул вперёд. Фигура тут же заговорила — голосом, который одновременно казался знакомым и чужим, мягким и пронзительным, как эхо из забытого прошлого:       — Вернись… Вернись…       Она ожила — плавные движения, словно у марионетки, обретшей волю, — и протянула к Семёну руки. Её пальцы, тонкие и бледные, дрожали, будто от нетерпения или страха. Поддавшись внезапному, почти гипнотическому порыву, он взял её за руки. В тот же миг её хватка стала железной: она рванула его к себе, и он, не устояв, оказался в её объятиях.       — Кто ты? Куда я должен вернуться? — выдохнул Семён, чувствуя, как холод её тела проникает сквозь одежду, сковывая дыхание.       — Ко мне. К нам. В настоящий мир! — её голос звучал то ли как шёпот, то ли как звон разбитого стекла. Она прижалась к нему всем телом, и он ощутил, как она дрожит — не от холода, а от какого‑то глубинного, всепоглощающего напряжения. — Без тебя погибнем. Когда… когда придёт время, вернись!       Её слова ударили в сознание, словно молот, и Семён резко проснулся. Он вскочил с кровати, сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли. Пошатываясь, он добрёл до ванной, включил холодную воду и подставил лицо под струю. Ледяные капли обожгли кожу, но постепенно боль начала утихать, а сознание проясняться. Он поднял глаза к зеркалу… и отшатнулся с криком, рухнув на пол. Отполз на несколько метров, не в силах оторвать взгляд от отражения. В зеркале было его лицо — но изуродованное. Шрамы, ссадины, кровоподтёки покрывали кожу, словно он прошёл через десятки сражений, где дрался не на жизнь, а на смерть. На виске темнел глубокий порез, а под глазом расплывался синяк, будто после сокрушительного удара.       — Что за хрень?! — прошептал он, голос дрожал, а руки судорожно сжимали край ванны.       Это не было похоже на побочные эффекты от таблеток. В прошлый раз, когда он вспомнил Алису и принял двойную дозу, всё прошло гладко — сон, пробуждение, обычный день. Сейчас же его тело содрогалось от необъяснимого ужаса, а разум отказывался принимать реальность.       «Звонить доктору или… или…» — мысли метались, как загнанные звери.

***

      В этот день Семён отменил все планы. Забился под одеяло, натянул его до подбородка, пытаясь укрыться от кошмара, который, казалось, проник в самую суть его бытия. Он уговаривал себя, что это просто сон, галлюцинация, игра уставшего мозга. Что в зеркале ему померещилось то, чего нет на самом деле.       К вечеру голод заставил его подняться. Он приготовил простой обед, машинально жуя, всё ещё чувствуя липкий страх где‑то в глубине. Взяв в руки смартфон, он невольно взглянул на выключенный экран — и выдохнул с облегчением. В отражении был он: прежний, без шрамов, без следов битвы.       «Это нервы», — решил он, и настроение немного поднялось.       После ужина Семён вышел на улицу — подышать свежим воздухом, проветрить голову. Тихая улица встретила его безмолвием. Ни прохожих, ни машин, ни отдалённых звуков города. Только шелест листьев да его собственные шаги, эхом отдававшиеся в пустоте. И вдруг он почувствовал — кто‑то идёт за ним. Невидимый, бесшумный, но неотступный. Семён остановился, резко обернулся — улица была пуста. Ни души. Ни малейшего движения.       Он сделал ещё несколько шагов — ощущение преследования вернулось, теперь ещё острее. Он снова обернулся — ничего. Только тишина, давящая, всепоглощающая, словно сама реальность замерла в ожидании.       «Глупость», — мысленно отмахнулся он, пытаясь вернуть себе хладнокровие.       Он пошёл дальше, ускоряя шаг, стараясь не думать о том, что, возможно, это не просто ощущение. Возможно, за ним действительно кто‑то следит. И вдруг — ледяное прикосновение к запястью. Кто‑то схватил его за руку и резко потянул в сторону. Семён рванулся, уже готовясь отбиваться, но замер, увидев перед собой невысокую фигуру. Силуэт был облачён в чёрное пальто с высоко поднятым воротником, который причудливо скрывал лицо, оставляя лишь тёмную прорезь, где должны были быть глаза. Ткань словно поглощала свет, делая силуэт почти нереальным.       — Пойдём, — прозвучал тонкий, дрожащий женский голос. — Тебе нельзя здесь оставаться.       — Почему? — Семён попытался отстраниться, но хватка оказалась неожиданно сильной.       — Он держит тебя в ловушке. Уже очень и очень долго, — в голосе звучала мольба, почти плач. — Я тебя умоляю. Не бросай нас.       — Кого мне не бросать?! Девушка, о чём вы говорите? — Семён напрягся, пытаясь разглядеть её лицо, но тьма под воротником оставалась непроницаемой.       — Ну… Нас… Алису, Лену, Славю, Ульяну… «Совёнок», в конце концов! Семён! — слова вырывались судорожно, будто она боялась не успеть.       Её голос сорвался на жалобный всхлип, но при этом хватка стала ещё крепче. Она тянула его за собой с такой настойчивостью, что Семён невольно шагнул вперёд.       — Откуда ты знаешь все эти имена? — в его голосе смешались недоверие и нарастающая тревога.       — Потому что я одна из них. Семён! Я тоже пионерка.       — Как твоё имя? — он попытался заглянуть под воротник, но тьма лишь сгустилась ещё сильнее.       — Я… Я не могу сказать. Иначе Гость сотрёт и меня. Он стёр уже всех из твоей памяти.       У нас осталось мало времени. Прошу… — вдруг она отпустила его руку и рухнула на колени, плечи содрогнулись от беззвучного плача. — Иди на остановку. Сейчас придёт автобус, и мы уедем. Всё будет хорошо!       — Ты про 410? — Семён наклонился, пытаясь поднять её, но она словно приросла к земле.       — Или… Иди на остановку, — её голос стих до шёпота, а фигура начала медленно растворяться в сумраке, словно туман под утренним солнцем. — Пожалуйста… После этих слов незнакомка вдруг обмякла и безвольно опустилась на холодный асфальт. Её фигура казалась почти невесомой, словно состояла из тумана и теней.       Семён не мог просто уйти. Не сейчас. Не после всего, что она сказала. С неожиданной для себя бережностью он поднял её на руки — она оказалась удивительно лёгкой, будто внутри не осталось ни костей, ни плоти. Решив не рисковать, он понёс её к себе. Ближайшей больницы поблизости не было, а оставлять её на улице… нет, это было немыслимо.       В квартире он аккуратно уложил девушку на свою застеленную кровать. Она дышала — грудь медленно вздымалась, а голова временами беспокойно поворачивалась, будто в плену кошмарного сна. Семён, не раздумывая, набрал номер скорой. Голос его звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало:       — Пожалуйста, приезжайте как можно скорее. У меня в квартире девушка… она без сознания.       Он не стал объяснять, кто она и как оказалась здесь. Сейчас это не имело значения. В этот момент она была для него самым важным человеком — возможно, единственным, кто мог пролить свет на его собственную жизнь, на обрывки воспоминаний, ускользавшие сквозь пальцы.       Спустя какое‑то время девушка зашевелилась. Её глаза медленно открылись, взгляд блуждал по комнате, пока не остановился на Семёне.       — Семён… — прошептала она, протягивая руку, словно пытаясь убедиться, что он рядом.       — Я тут, — он тут же взял её ладонь в свою, сел рядом, вглядываясь в её лицо.       Но оно… не складывалось. Черты расплывались, менялись, играли с его восприятием. Глаза то карие, то голубые. Волосы — то снежно‑белые, то угольно‑чёрные. Губы — то тонкие, то полные. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться, но иллюзия не исчезала.       «Вот и галлюцинация. Мне конец», — пронеслось в его голове, но он тут же отогнал эту мысль.       — Сейчас скорая приедет, — повторил он, стараясь говорить уверенно.       — Спасибо. Ты очень добрый к нам, — её голос звучал тихо, но в нём слышалась глубокая, почти древняя усталость.       — К кому? — Семён нахмурился.       — Ты не помнишь, — она вздохнула, и в этом вздохе было столько печали, что ему стало не по себе. — Прошу… вспомни.       И прежде чем он успел что‑то сказать, она положила вторую руку на его лоб.       В тот же миг его тело охватила невероятная слабость. Ноги подкосились, и он рухнул на пол, но так и не выпустил её руку. Мир вокруг расплывался, звуки стихали, а сознание уплывало в тёмную бездну.       — Поспи, Семён. Завтра у тебя будет шанс, — её слова донеслись словно сквозь толщу воды.       Он закрыл глаза.       Время остановилось. Небытие поглотило его целиком, оставив лишь смутные образы, похожие на обрывки забытых снов. Лишь первые лучи рассвета, пробившиеся сквозь занавески, смогли вырвать его из этого забытья.

***

      Проснувшись, Семён на мгновение подумал, что всё это — лишь плод его больного воображения. Он поднялся, умылся, машинально потянулся к таблеткам — двойной дозе, которую назначил доктор. Но, открыв коробочку, заметил что‑то маленькое, почти незаметное, на покрывале. Он положил таблетки обратно, подошёл к кровати и взял её в руки. Листок был крошечным, но каждое слово, написанное на нём, обжигало сознание:       «Не принимай таблетки. Приходи на остановку в полночь. Если увидишь автобус № 410 — садись».       Семён перечитал записку трижды. Страх, волнение и странная, почти забытая надежда сплелись в один клубок где‑то в груди. Он сжал листок в ладони, чувствуя, как пульс стучит в висках.       — Я не писал этого. И почерк не мой. Аккуратный слишком, — Семён расхаживал по комнате, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Взгляд то и дело возвращался к записке, лежавшей на краю стола, словно она могла в любой момент исчезнуть.       В этот самый момент раздался резкий звонок мобильного. Семён вздрогнул, достал телефон из кармана и ответил:       — Семён… Нам нужно сегодня же встретиться.       Голос доктора звучал непривычно напряжённо.       — Но у нас встреча запланирована на другой день, — Семён покосился на записку, всё ещё лежавшую на столе.       — Это очень важно. Возможно, я смогу помочь вам закончить все неурядицы в вашей жизни.       Пауза. Семён сглотнул, чувствуя, как в груди нарастает тревожный ком.       — Хорошо. Я понял.       Он положил телефон на стол, посмотрел на записку, затем решительно сложил её пополам и убрал в нижний ящик стола.       «Позже», — мысленно пообещал он себе.

***

      Незапланированная встреча с Сергеем Александровичем началась с резких, почти агрессивных вопросов.       — Ничего не хотите мне рассказать?       Врач нервно барабанил пальцами по столу, то и дело бросая взгляды в окно. Его лицо застыло в жёсткой маске — в прищуре глаз читались злость и едва скрываемое презрение к посетителю. Казалось, ещё мгновение — и он сорвётся: подскочит к Семёну, схватит за ворот рубашки и начнёт яростно трясти, вытряхивая правду.       — Не понимаю, о чём вы, — Семён упорно не желал начинать разговор первым.       В воздухе витало ощущение, что доктор прекрасно осведомлён о его встрече с незнакомкой и о странном разговоре про автобус № 410. И это явно приводило врача в ярость.       — Семён, — доктор резко ослабил галстук, небрежно спустив его на грудь, — хватит погружаться в фантазии, которые вы видите.       — О каких фантазиях речь? — Семён продолжал играть в неведение, сохраняя невозмутимый вид. — Я исправно принимаю таблетки, гуляю на свежем воздухе. Никаких фантазий не наблюдаю.       — Ладно. Я дал вам шанс признаться самому. Но… придётся по‑другому.       Врач достал из кармана смартфон и включил видео.       На экране был Семён. Поздний вечер, тусклый свет фонарей. Он шёл по тротуару, а вокруг бурлила толпа: люди толкались, задевали его плечами, бросали вслед едкие реплики — но он словно не замечал этого. Взгляд устремлён в землю, шаги размеренные, будто вокруг не было ни души. Миновав оживлённый участок улицы, Семён внезапно остановился. Замер, уставившись в одну точку, и начал беззвучно шевелить губами. Запись не передавала звуков, но по движению губ было ясно: он с кем‑то разговаривает. Так он простоял около минуты, затем опустился на колени, странно согнул руки, будто подхватывая что‑то невидимое, поднялся и молча ушёл. На этом видео оборвалось. Сергей Александрович убрал смартфон в карман.       — Кхм… Ничего не хотите мне рассказать?       — Я не понимаю… Не понимаю… — Семён схватился за голову.       Горькие слёзы хлынули из глаз, неудержимые, обжигающие. Дрожь прокатилась по всему телу — от кончиков пальцев на ногах до самых глубин сознания. Пол будто растворялся под ногами, кресло словно поглощало его, сковывая движения. Он чувствовал, как тяжесть наваливается на плечи, а мир вокруг теряет чёткие очертания.       — Да… Это большой шок для вас, — голос доктора смягчился. Он протянул Семёну стакан с кофе. — Но иногда такая шоковая терапия может дать результаты.       — Вы следили за мной? — Семён взял стакан, но не решился сделать ни глотка. — Зачем?       — Нет‑нет. Я не следил за вами. Просто так вышло, что оказался в нужном месте и в нужное время. Увидел странную реакцию и решил сделать небольшое видео для себя. Но… раз вы не были готовы это рассказать, пришлось пойти на такие радикальные меры.       — Я… понимаю.       Он сделал большой глоток крепкого, горького кофе, чувствуя, как терпкий вкус обжигает горло, но не принося облегчения.       — Семён… Это очень и очень серьёзное усугубление вашего состояния. По моим прошлым наблюдениям, я считал, что подобные эпизоды возникают исключительно у вас дома — в идеальных условиях, где отсутствуют внешние раздражители. Теперь же я вижу, что это происходит и вне дома. Более того, даже в состоянии потери контроля вы совершаете действия, связанные с ярко выраженными галлюцинациями.       — Я увидел девушку… Ей было очень плохо. Я лишь хотел отнести её домой. Всё казалось настолько реальным…       Доктор вернулся за стол, достал блокнот и начал что‑то записывать, не прерывая расспросов:       — Почему не вызвали скорую? Почему не попросили помощи у окружающих? Почему именно вы решили помочь ей, а не кто‑то другой?       — Я… Я не знаю.       — Угу, — доктор сделал пометку. — Вы говорили с ней?       — Да. Она рассказывала, что меня ждут в «Совенке». Что я там необходим.       — Так… Потом ей стало плохо, и вы отнесли её к себе? — уточнил врач.       — Всё верно.       — Но… вы явно что‑то не договариваете, — доктор бросил на Семёна печальный взгляд. — Лучше рассказать всё как есть. Иначе я не смогу понять, как вам помочь.       Потеряв последние силы и решив полностью подчиниться настойчивым просьбам Сергея Александровича, Семён ответил едва слышно, словно боясь вновь привлечь внимание собеседника к своим проблемам:       — Она просила встретиться с ней около остановки, где проходит автобус № 410.       Ручка в руках доктора хрустнула и упала на пол, закатившись под соседний шкаф. Врач резко поднялся из‑за стола.       — Какой автобус? — произнёс он сквозь стиснутые зубы.       — Номер 410… — Семён ответил и невольно потянулся встать, чтобы уйти.       — Сядь обратно, — властно приказал доктор, указывая на кресло. — С этого момента хочу подробнее услышать про этот… автобус.       Семёна смутила реакция собеседника. Прежде врач всегда сохранял профессиональное хладнокровие, тщательно контролируя эмоции. Но сейчас эти слова буквально выбили его из колеи, пошатнув привычный авторитет Сергея Александровича.       — Расскажи про автобус. Почему она назвала именно этот номер? — вопросы посыпались на Семёна один за другим.       — Я не знаю. Она ничего не объяснила.       — Неужели? — Сергей Александрович посмотрел на него с явным недоверием. — Ты уверен, что она не рассказала ничего конкретного про автобус и его предназначение?       — Про какое предназначение?       — У каждой галлюцинации есть подсознательная основа. Порой она неочевидна и запутанна. Если девушка упомянула автобус № 410, значит, в этом скрыт какой‑то смысл. Чтобы понять корень ваших переживаний, необходимо разобраться… разобраться, почему именно автобус 410. В этом «Икарусе» кроется ответ на многие ваши вопросы, уходящие вглубь подсознания.       — Икарус?       В потоке повторяющихся фраз Семён уловил нестыковку. Он не упоминал модель автобуса — только номер.       — Икарус? — переспросил он.       — Икарус… — пробормотал Сергей Александрович, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль.       — Номер 410, — твёрдо повторил парень, медленно поднимаясь с кресла.       — Оу… Да, — врач вдруг улыбнулся, и напряжение словно растаяло. — Знаете, я просто вспомнил, что мимо моего дома проходит автобус. Как раз № 410. «Икарус». Старый такой… Вы, возможно, тоже его видели, а подсознание выдало именно это. Такое бывает.       — Понятно, — страх и волнение Семёна постепенно отступили, уступая место облегчению.       Вся эта беседа постепенно утрачивала смысл, превращаясь в напряжённую дуэль, где каждый миг висело ощущение: кто‑то обязательно должен выстрелить первым. Семён почувствовал: медлить нельзя.       — Пожалуй, мне пора домой, — он резко поднялся с кресла. — Уже поздно.       — Но… мы не договорили… — в голосе доктора проскользнула растерянность.       Приветливость и открытость, ещё недавно сквозившие в его манере, мгновенно испарились. Сергей Александрович рывком открыл первый ящик стола и погрузил в него руку, словно пытаясь нащупать что‑то жизненно важное. Семён, уловив в этом движении недобрый знак, стремительно направился к двери.       — Семён, — голос врача прозвучал глухо, но настойчиво.       — Слушаю, — парень замер у порога, не оборачиваясь.       — Не идите туда.       — О чём вы? — Семён медленно повернулся, вглядываясь в лицо собеседника.       — Попытка преследовать свои фантазии — это путь в запертую клетку. Советую сегодня никуда не ходить. Проведите время наедине с мыслями. Поспешные решения лишь усугубляют положение.       — Спасибо за совет, — холодно произнёс Семён и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь.       Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Погони не последовало. Сергей Александрович остался сидеть в своём кабинете, застыв в полумраке, словно статуя, лишённая воли к действию. Сомнения, ещё недавно туманом окутывавшие сознание Семёна, начали отступать, растворяясь в решимости. Теперь он точно знал: нужно довериться внутреннему чутью. Его путь — к остановке автобуса № 410 рядом с домом. Время пролетело незаметно во время разговора с доктором. Наступила глубокая ночь. Часы на руке парня показывали без десяти минут двенадцать. Полночь неуклонно приближалась, подгоняя его, словно невидимый хронометр, отсчитывающий последние мгновения. Семён боялся опоздать. Незнакомка не уточнила, как долго его будут ждать.       «Лишь бы не опоздать!» — пульсировала в голове единственная мысль, заставляя его перейти с быстрого шага на бег.       Ветер свистел в ушах, а тени домов сливались в размытые полосы, пока он мчался сквозь ночную тьму, ведомый неясным, но непреодолимым зовом.

***

      Он стремительно оказался у той самой остановки, о которой говорила незнакомка. Именно здесь когда‑то Семён сел на автобус № 410 — и перенёсся из холодного настоящего в тёплое, сияющее прошлое. Остановка пустовала. Под козырьком, кутаясь в ночную тьму, парень замер в ожидании, то и дело бросая взгляды на циферблат часов. Минуты тянулись вязко, словно смола. Никто не появлялся, не спешил объясниться. На миг в сознание вкралась ядовитая мысль:       «Может, это всего лишь очередной бред? Нет… Я уверен: сейчас кто‑то придёт. Славяна? Лена? Кто угодно…»       В кромешной тьме вдруг раздался гул — шум приближающегося автобуса. «Икарус» ворвался в ночь, пронзая мрак яркими лучами фар. Семён замер, затаив дыхание. Автобус остановился, издал приглушённый сигнал, и дверь с протяжным скрипом распахнулась.       — Приехал, — прошептал Семён.       Он ступил на первую ступеньку — и тут же ощутил волну тепла, окутавшую его изнутри. Грань между мирами дрогнула, рассыпаясь: холодная зима растворилась, уступая место чему‑то иному. Оказавшись внутри, Семён огляделся в поисках хоть одного знакомого лица. Но кресла пустовали. Кабина водителя — тоже. Двери оставались открытыми, будто приглашая кого‑то ещё.       — Я рано?       — Немного…       Чья‑то рука схватила его, рванула назад — Семён едва не вывалился наружу. Перед ним стояла та самая незнакомка. Та же одежда, что и в прошлую встречу, но теперь её лицо казалось до боли знакомым, родным.       Он вгляделся — и выдохнул:       — Ж‑Женя?       — Верно, — она поправила съехавшие на нос очки и улыбнулась.       Женя втянула его в салон, усадила на свободное место. Семён не мог оторвать от неё взгляда — человек из снов, ставший реальностью, сидел рядом.       — Что дальше? — спросил он, не разжимая её руку.       — Надеюсь, «Икарус» закроет двери, и мы уедем отсюда поскорее. Времени остаётся всё меньше.       — Разве не ты его сюда привела?       — Нет. «Икарус» в этой карманной реальности не поддаётся контролю. Он появляется сам и переносит любого, кто заходит, обратно в «Совёнок»… или в одну из его вариаций. Это всё, что я знаю.       — А Гость? Он убит?       — Если бы… — Женя вздохнула с горечью. — Скорее, вы с Пионером его серьёзно ранили.       — А как я здесь оказался? Я совсем не помню.       — Мы… сами до конца не знаем, — она нервно покосилась на двери. — Ну же. Закрывайся!       Семён поднялся, подошёл к месту водителя. Ни кнопок, ни панелей — только руль и несколько рычагов, неподвижных, словно отлитых из камня.       — Это муляж. Ничего не работает. Двери открываются и закрываются сами.       — Надеюсь, незваных гостей мы не дождёмся.       Вдруг двери с грохотом сомкнулись, а освещение в салоне погасло. Лишь бледный свет уличного фонаря пробивался сквозь окна, рисуя на полу дрожащие полосы.       — Чёрт!       — Мы в заднице? — уточнил Семён, уже зная ответ.       — Так не должно быть! Не должно!       Уличный фонарь замигал, а рядом с остановкой раздался скрип снега — будто кто‑то ходил вокруг автобуса, нарочито медленно, размеренно.       Женя резко схватила Семёна за куртку и повалила на пол.       — Чёрт… Кто это? — прошипел он.       — Не знаю… Но это не даёт нам уехать.       Существо приблизилось к дверям. Оно царапало металл, шептало что‑то невнятное. Двери приоткрылись наполовину, и в салоне вновь вспыхнул свет.       На ступеньку поднялся Сергей Александрович.       — Что вы тут делаете? — удивлённо произнёс врач. — Я же говорил, что нельзя тут появляться.       — Больше я не верю вам! «Совёнок» существует. Я знаю, как вернуться обратно, победить Гостя и спасти пионерок. Я не хочу жить в этом нормальном мире лжи.       — Что ж… Женя уже всё тебе рассказала?       Сергей Александрович вдруг резко изменился. Его глаза поменяли цвет, волосы мгновенно поседели, фигура вытянулась, а в руке материализовалась трость. Сделав всего пару шагов, Семён понял, кто именно стоит перед ним, улыбается и одобрительно кивает.       — Да‑да. Это вновь оказался я!       Гость улыбнулся и тростью указал на дверь — та тут же захлопнулась. Свет в салоне несколько раз мигнул, но продолжил тускло гореть.       — Не убежать тебе отсюда. Потому что это вселенная, созданная специально для тебя — для твоей полной и окончательной «реабилитации».       Он медленно двинулся к Семёну, опираясь на трость. Семён инстинктивно заслонил собой Женю. Она спряталась за его спиной и принялась шарить под одним из кресел автобуса, будто искала что‑то жизненно важное.       — Не пытайся сопротивляться. Я вытащил тебя из лап этих деструктивных пионерок, дал возможность жить здесь — нормальной, полноценной жизнью, а не мотаться по всем этим бесконечным мирам!       — Мне не нужна та жизнь. Мне нужна та, которую я сам могу выбрать.       — Ты не выбирал «Совёнок». Это лишь случайность, из которой ты хотел выбраться. Вся наша жизнь — случайность. Все события — недоразумение. А ты… Ты — главное из них!       Охваченный яростью, Гость замахнулся тростью, целясь в Семёна. Но в последний момент Женя рванула парня за воротник, оттаскивая в сторону. Конец трости с глухим стуком врезался в пол, оставив заметную вмятину.       — Держи!       Женя швырнула Семёну небольшой туристический нож — хрупкое оружие, едва способное противостоять ударам трости. Увидев клинок, Гость разразился хохотом и вновь занёс трость. Но Семён ловко увернулся, прыгнул на противника и повалил его на пол. Он попытался вонзить нож в грудь Гостя, но тот с неожиданной лёгкостью оттолкнул его.       — Хорошая попытка, — процедил Гость. — Но этого совсем недостаточно.       Удар трости пришёлся по руке с ножом. Семён вскрикнул и выронил оружие. Женя бросилась к оружию, но Гость опередил её.       — Не мешай, зубрила!       Трость со свистом опустилась на голову Жени. Девушка вскрикнула, по её лицу потекла тёплая кровь. Нож вновь оказался в руках Семёна. Пока Гость отвлекался на раненую Женю, парень резко рванулся вперёд и вонзил клинок прямо в живот противника. Гость пошатнулся, опустился на одно колено. Остриё ножа торчало из его тела, а по одежде растекалось тёмное пятно.       — С‑ука… П‑а‑адь… — прошипел он, с трудом выговаривая слова.       Силы стремительно покидали Гостя. Семён бросился к Жене, подхватил её на руки, лихорадочно осматривая рану.       — Ты как?       — Нормально, — попыталась улыбнуться Женя, но её лицо исказилось от боли. — Надо уезжать.       — Как?       — Избавиться от… от него.       Семён оглянулся туда, куда указывала девушка, но никого не обнаружил. Гость исчез. На полу лежал лишь окровавленный нож.       — Его нет.       — Он рядом… Бродит, — прошептала Женя, её глаза начали закрываться.       — Не спи! Не закрывай глаза!       — Надо… покончить с ним, — едва слышно произнесла она, цепляясь за его рукав.       Семён аккуратно уложил раненую пионерку на сиденье, подложил под голову свою куртку. Оглянувшись, он заметил открытую дверь «Икаруса» — на металлических краях ещё виднелись алые капли крови.       «Далеко уйти не мог», — мелькнуло в голове.       Семён сжал в руке нож и шагнул наружу.       Привычная улица исчезла без следа. Дома растворились в белёсой мгле, тротуар провалился в небытие, а деревья скрылись за стеной густого, всё усиливающегося снегопада. В этом странном мире осталась лишь автобусная остановка — одинокий островок реальности посреди бескрайней белой пустыни.       — Давай здесь решим наш вопрос! — крикнул Семён, сжимая нож так, что побелели костяшки пальцев. — Только через мой труп ты доберёшься до них!       — Другого ответа я и не ожидал от тебя, — раздался голос позади.       Гость возник словно из ниоткуда. Он едва держался на ногах, опираясь на трость. Руки дрожали, лицо искажала гримаса, лишь отдалённо напоминавшая улыбку.       — Семён, ты правда думаешь, что так просто убьёшь меня и улетишь в своё прекрасное далеко?       — Какая тебе разница? Главное, что ты больше не помешаешь мне. Никому больше не помешаешь.       — Наивный дурак.       Собрав остатки сил, Гость рванулся вперёд и ткнул концом трости в грудь Семёна. Тот рухнул в снег. Последовали удары — один за другим, безжалостные, методичные. Семён пытался уклониться, но тело уже не слушалось. Синяки расцветали на лице, левый глаз заплывал, кровь заливала щёки и губы. А Гость лишь смеялся, продолжая избиение.       — Конченный дурак! — орал он. — У тебя могло быть всё, но ты выбрал смерть и забытье! Какой дурак!       Наконец Гость остановился. Пристально взглянув на израненного Семёна, он занёс трость для последнего удара — прямо между глаз.       — Дурак. Идиот! — выкрикнул он, делая замах.       В этот миг Гость резко дёрнулся — холодное остриё ножа вонзилось в его бок. От неожиданности он выронил трость и рухнул набок, схватившись за рану. Семён с трудом поднялся, покачнулся, но всё же сумел схватить трость, измазанную его собственной кровью.       — Зараза, — прохрипел он.       Лицо горело от боли, кровь стекала по подбородку, тело отказывалось подчиняться. Гость корчился на снегу, пытаясь нащупать нож и вытащить его.       — Думаешь… думаешь, на этом всё? — прохрипел он, не делая попыток подняться. — Я бессмертный. Меня нельзя убить. В Токио ты не смог меня убить… И сейчас не сможешь.       — Твоя кровь говорит об обратном, — сквозь боль улыбнулся Семён и толкнул Гостя ногой — тот распластался на снегу.       — Слушай… Прежде чем ты вновь попытаешься меня убить, я скажу тебе лишь одно. Всё это — бессмысленно.       — Я слышал достаточно.       — Нет‑нет, — Гость попытался улыбнуться. — Думаешь, Высшие просто так оставят тебя в покое? Дадут тебе убить меня, позволят отправиться обратно в свой мир, пока миллионы твоих версий разбросаны по мирам? Не думал? Тебя, как и твой драгоценный «Совёнок», скоро уничтожат. Абсолютно. Но если бы ты просто сидел на месте и не лез не в своё дело, я бы смог дать тебе настоящее счастье.       — Не понимаю, о чём ты.       — Высшим нужен порядок, а не хаос. Пока я контролировал эту ситуацию — тебя и пионерок никто не трогал. Но теперь… — улыбка вдруг растаяла на лице Гостя, словно её сдуло ледяным ветром, — теперь тебя сотрут. Навсегда. И уже ничего нельзя сделать.       Семён осунулся, пальцы его дрогнули, но он не торопился наносить последний удар. Медленно, словно боясь поверить в происходящее, он опустился на корточки рядом с Гостем. Перед ним лежал не просто враг — человек, чья тень долгое время преследовала его, виновник почти всех его бед. Теперь же этот некогда всесильный противник распластался на промёрзшей земле, в багровых разводах крови, и с пугающим спокойствием говорил, что все усилия были напрасны.       Воздух становился всё холоднее, пронизывающий ветер набирал силу. Пурга, будто живое существо, медленно поднималась вокруг, пытаясь сбить Семёна с ног своей неистовой мощью. Он обернулся — «Икарус» теперь казался крошечной точкой вдали, почти затерявшейся в белой круговерти.       — Что ж. Если нельзя ничего сделать, то и смысла нет тебя добивать.       — Верно… Никакого смысла.       Гость начал угасать. Улыбка окончательно исчезла, оставив на лице лишь маску измученного спокойствия. Кожа приобрела неестественный, ярко‑синий оттенок, будто сама смерть уже коснулась его ледяными пальцами. Дыхание становилось всё тяжелее, прерывистее, редкие вдохи вырывались с хрипом.       — Никакого… смысла.       Это была его последняя фраза. Вздохи прекратились, мышцы расслабились, больше не дрожали. Он затих навсегда, сливаясь с окружающим холодом.       — Если и бессмертные умирают, то что будет дальше? — прошептал Семён, глядя на неподвижное тело.       — Семён!       К нему бежала Женя. На ней была его куртка — слишком большая, с обвисшими рукавами, но в этом хаосе она казалась единственным тёплым пятном. Подбежав, она резко схватила его за плечо, пальцы её дрожали от холода и волнения.       — Чего стоишь? Пошли. Автобус работает.       Семён ещё раз взглянул на мёртвого Гостя. Снег уже начал укрывать его, медленно, но неумолимо поглощая тело. Через минуту от него останется лишь едва заметный бугорок в белой пустыне.       — Да. Пойдём.       Они быстро зашагали к автобусу. Дверь с шипением открылась, впуская их в спасительное тепло. Внутри было тихо, лишь мерное гудение двигателя да стук их сердец. Они опустились на самые задние сиденья, и оба одновременно выдохнули, словно сбросив с плеч непосильную ношу.       — Ты как? — Женя потянулась к нему, осторожно проводя пальцами по окровавленной щеке. Её движения были бережными, будто она боялась причинить боль.       — Сойдёт… Сойдёт.       Двери автобуса закрылись, отсекая вой метели. В салоне постепенно становилось теплее, а «Икарус», словно уставший зверь, начал набирать скорость. За окном бесконечный поток снега постепенно редел, уступая место беспроглядной тьме.       — Скоро будем в лагере. Совсем скоро, — тихо проговорила Женя, поглаживая его голову. Её глаза уже слипались, голос звучал всё тише, будто она говорила сквозь сон.       — Надеюсь.       Семёну стало невыносимо тяжело сопротивляться желанию закрыть глаза. Веки налились свинцом, мысли расплывались, словно чернила в воде, теряя чёткие очертания. Он не заметил, как сознание медленно погрузилось в тёмную бездну, унося с собой все тревоги и страхи.

***

      Сквозь вязкий, словно мёд, сон Семён ощутил пронзительную пустоту вокруг. Не было тёплого тела Жени рядом, не было привычного давления кресла «Икаруса» под спиной. Ни жара, ни холода — лишь абсолютная невесомость. Одежда перестала ощущаться, будто растворилась в воздухе. Казалось, он утратил всякую телесную форму, превратившись в бесплотный сгусток сознания.       Он попытался открыть глаза, но не смог. Более того — он даже не ощутил движения век, не почувствовал сопротивления мышц. Полная дезориентация: ни звуков, ни запахов, ни тактильных ощущений. Оставалась лишь смутная, но непоколебимая уверенность — сон продолжается.       «Где я?» — беззвучно прошептал Семён, обращаясь в пустоту. Его голос, если это вообще был голос, не встретил ни эха, ни отклика — лишь безмолвная тишина поглотила вопрос, будто его и не было.       Вокруг царила абсолютная чернота, лишённая даже намёка на очертания или перспективу. Время словно остановилось, превратившись в бесконечный миг между вдохом и выдохом. Семён попытался пошевелиться, но не нашёл своего тела — только размытые отголоски ощущений, будто он пытался ухватиться за дым.       В этой бездне не было ни верха, ни низа, ни сторон света — лишь бесконечное «нигде». И в этой пустоте медленно зарождалось новое чувство — не страх, нет, а странное, почти гипнотическое спокойствие, будто сама тьма убаюкивала его, обещая вечный покой.       — Ты вне времени и пространства, Семён.       Голос возник прямо в сознании — нежный, переливающийся, словно хрустальная мелодия. Он был до боли знаком, но Семён никак не мог ухватить за ниточку воспоминания, откуда он его знает.       «Ничего не понимаю…»       — А тут и понимать ничего не надо.       Другой голос — мужской, учтивый, с едва уловимыми нотками радостного любопытства — словно подхватил его мысли и озвучил их вслух.       — Кто здесь?! — вопрос вырвался сам собой, и в нём уже звенела тревога, острая, как лезвие.       — Никого тут нет.       Третий голос — резкий, раздражённый, будто его обладатель был вынужден прервать важное дело из‑за неуместного вопроса — обрубил надежду на ясность.       — Стоит объяснить ему, что происходит, — женский голос дрогнул, словно на мгновение потерял уверенность, но тут же обрёл прежнюю мягкость. — Семён, ты и вправду находишься вне времени и пространства. Здесь нет ничего. Даже нас. Даже тебя. «Икарус» привёз тебя сюда, чтобы мы могли решить твою судьбу.       — Точнее сказать, — перебил её мужской голос, ровный и рассудительный, — разобраться в ситуации, которая возникла.       — Если говорить ещё точнее, — в разговор ворвался грубый, почти рычащий тембр, — закончить все твои приключения между вселенными. Ты доставил нам слишком много проблем.       — Вы… Высшие? — голос Семёна прозвучал глухо, будто издалека.       — Да, — ответ раздался хором, слившись в единый, пронизывающий до костей звук.       В памяти вспыхнули последние слова Гостя — холодные, безнадёжные: «Теперь тебя сотрут. Навсегда. И уже ничего нельзя сделать». Семён сжал кулаки, но не ощутил даже этого движения.       — Значит, Гость был прав…       — Он многое тебе рассказал? — женский голос приблизился, в нём зазвучала тревога. — Не стоит тебе его слушать. Он натворил дел не меньше, чем ты.       — Столько уничтожил вселенных… Сколько породил новых… — мужской голос, теперь явно озадаченный, словно перемещался где‑то в глубинах сознания. — Даже не знаю, как это всё привести в прежний вид. Возможно, сейчас мы найдём выход из ситуации.       Тишина накрыла Семёна, густая и осязаемая. Он попытался представить собеседников — но перед внутренним взором не возникло ничего: ни очертаний, ни лиц, ни даже намёка на форму. Только голоса — разные, но в то же время сливающиеся в единое целое, словно симфония несозвучных инструментов.       — Что… что вы собираетесь со мной сделать? — наконец прошептал он, и этот вопрос повис в безвременье, ожидая ответа.       — Слишком долго думаем, — неприятный мужской голос въедался в сознание Семёна, словно скрежет металла по стеклу. — У нас вечность, я знаю. Но нужно сейчас понять, что делать с мальчишкой и лагерем «Совёнок».       — Разве со вселенными что‑то не так? Они существовали, развивались. Все проблемы — из‑за Гостя и его игр, — Семён рванулся вперёд, будто мог физически встать на защиту пионерлагеря. В голосе зазвучала неприкрытая горячность. — «Совёнок» не виноват!       — Да. В этом есть его вина, — согласился один из Высших. — Гость решил отделиться от нас и создавать свои миры. Лично править ими, распоряжаться жизнями, как ему угодно. Если признаться честно, он и нас хотел убедить в этом.       — В чём? — Семён напрягся, предчувствуя нечто важное.       — Что нельзя пускать течение жизни на самотёк. Что нельзя игнорировать аномалии. Что необходимо следить за мирами и держать всё в жёстких условиях. Такова философия Гостя.       — И он во многом прав! — вклинился другой голос, резкий и холодный. — «Совёнок» — это настоящая проблема, которая порождала ещё больше и больше линий времени. Теперь версий лагеря так много, что избавиться от них будет непросто.       — Всевышние не такие могущественные? — с вызовом спросил Семён.       — Мы можем всё, — ответил спокойный мужской голос, — но без последствий нить времени не остаётся. Каждый шаг отдаётся ураганами в каждом из миров. Думаю, на своём примере ты хорошо это продемонстрировал.       — Я особо и не просил делать меня главным героем и главной аномалией, — буркнул Семён, чувствуя, как внутри закипает протест.       — Согласен с тобой. Тебе выпало такое бремя случайно. Здесь нет заговора, нет тайных планов, нет ничего, что могло произойти по задумке. Твои приключения — случайность.       — И случайность вопиющая! — ворчливый голос стал ещё более противным и злобным. — Знаете, мы опять разводим демагогию. Нужно просто уничтожить Семёна или «Совёнок».       — И думать об этом забудьте! — Семён вскочил (или ему показалось, что вскочил) — в безвременье не было ни пола, ни пространства, но ярость придавала сил. — Только через мой труп!       — К сожалению, исправить всё можно, только избавившись от чего‑то, — произнёс грустный мужской голос. — Нельзя оставить всё как есть. Существует множество порталов, которые ведут непонятно куда. Сущности из разных миров перемещаются, бесконтрольно путешествуют по вселенным. Всё это завязано на нитях судьбы «Совёнка» и тебя, Семён.       — Прекратив одну из нитей, мы приведём баланс в равновесие и сможем исправить задачу.       — Могут же быть и другие способы решить это! — Семён вцепился в последнюю надежду. — Вы же всесильные. Высшие как‑никак!       — Прости, Семён… — голос прозвучал почти сочувственно, но от этого стало только страшнее. — Но другого выхода нет.       Тишина обрушилась внезапно, давящая, безвыходная. Семён ощутил, как внутри разрастается ледяная пустота — не от страха, а от осознания: перед ним не судьи, а безжалостная механика мироздания. Они не злодеи — они просто выполняют свою функцию. И в этой функции ему, похоже, отведена роль жертвы.       Семён долго не раздумывал. Слова вырвались сами, твёрдые и окончательные:       — Тогда… тогда лучше прервать мою судьбу, чем оставлять «Совёнок» и пионерок на задворках этих миров. Я же тут главная аномалия. Верно?       — Если смотреть на ситуацию с этой стороны, то в этом есть смысл, — женский голос прозвучал неуверенно, словно она сама колебалась, взвешивая каждое слово.       — Исчезновение главного виновника аномалии — это точно даст нам возможность перезапустить вселенные, вернуть всё в исходное положение. «Совёнок» останется нетронутым, как и всё то, что с ним связано, — мужской голос рассуждал спокойно, почти бесстрастно, будто раскладывал по полочкам сложную математическую задачу.       — Смерть не будет напрасной! — резко вклинился самый противный мужской голос и тут же умолк, оставив после себя лишь звенящую тишину.       — Значит, лучше поскорее закончить с этим.       К своему удивлению, Семён совсем не волновался. Смерть стояла рядом, холодная и неизбежная, готовая в одно мгновенье прервать его жизнь, погрузив в бесконечный сон. Но страха не было. В голове билась лишь одна мысль — о «Совенке». Он надеялся, что его жертва спасёт уютный, тёплый лагерь от безвозвратной утраты. Слишком долго он сражался, чтобы теперь бросить пионерок, которых так искренне любил.       — Это первый осознанный выбор, который мне удавалось видеть, — мужской голос попытался подбодрить его. — Всё же нам точно стоит пересмотреть то, как функционируют наши вселенные. Чем больше будет таких, как ты, — тем проще будет вселенным. Прощай.       Голос растворился в безмолвии. Семён ощутил, как непреодолимая усталость накрывает его волной. Если бы он находился в физическом теле, то наверняка рухнул бы без сил.       — Семён, — в последний раз обратился к нему мужской голос, мягкий, почти тёплый. — Твой поступок отразится в каждой вселенной и даст им возможность существовать дальше. Надеюсь, это даст тебе сил пережить это. Прощай, Семён!       Все голоса, нарушавшие тишину, исчезли без следа. Семён остался один на один со своими мыслями. Он ждал боли, но её не было. Лишь ощущение, как силы ускользают, словно вода сквозь пальцы. Сопротивляться этому было невозможно. В последний миг он позволил себе улыбнуться — мысленно, конечно. Вспомнил смех пионерок, запах соснового леса вокруг лагеря, тепло костра по вечерам. Эти образы согревали его, пока сознание медленно растворялось в потоке тишины и бессознательности.

Он перестал сопротивляться. Отпустил всё. И исчез.