Карма

      Сегодня день, когда я открыл для себя ещё одну истину: смешивать медикаменты с алкоголем — ужасная затея. Полупьяное-полуобморочное состояние оказалось только частью общей картины. В конце концов, приступ тошноты я таки перетерпел. А вот что делать с тем, что я теперь понятия не имею, где нахожусь и что со мной происходит — отдельный разговор.       Для меня не впервой после помутнения оказываться в непонятных и неожиданных местах. Однажды меня находили с головой погребенного в куче осенней листвы, в другой раз я на трое суток пропал близ района красных фонарей. Сейчас же я сижу в каком-то кафе, интерьер которого никогда доселе не видел и ума не приложу, где в нашем городе такое вообще может быть. Красные шторы, винтажные дубовые столы с неудобными стульями, велюровая обивка на стенах и массивные антикварные часы с римскими цифрами, стрелка которых за всё моё пребывание здесь не сдвинулась ни на чёрточку. Я не уверен, есть ли за этими тяжёлыми занавесками хоть какие-то окна, поскольку весь свет в помещении исходит исключительно от множества свеч. Возможно, на улице просто глубокая ночь. Свечи эти пахнут чем-то приторным и цветочным — розами или, может быть, магнолиями. После ладана этот запах ощущается особенно резко, будто оседает на носоглотке пыльцой.       А вот заводить какие-то знакомства на мутную голову — такого со мной ещё не происходило. Точнее, я даже ещё ничего не говорил, а только пошел следом, когда услышал своё имя. Красная фигура медленно обрела человеческие черты по пути и привела меня именно сюда, в кафе, где из посетителей только мы, а на весь зал только один столик.       У моей новой знакомой, видимо, пылкая любовь к сладостям. Вот почти у меня под носом стоит ежевичное желе, а рядом с ним — воздушный черничный чизкейк. Неподалёку на позолоченном блюдечке лежит кусочек Шварцвальда, смотрясь как-то неуместно рядом с безымянным тортом с кофейной начинкой. И ещё там тирамису, медовик и корзинка с белковым кремом вместе теснятся на таком же блюдце. А за вазой, что стоит в опасной близости к краю столика, видно ещё Оперу и приторное розовое безе. От каждого лакомства леди уже взяла ровно по одному ломтику, но сладость в самом центре стола — целый, не нарезанный даже «Красный бархат» — она почему-то не пробует сама, а предлагает в первую очередь мне.       Но прежде чем есть из ложечки сладости от незнакомых девушек, я всё же спрашиваю:              — Кто ты такая?              — Я — нечто тёмное и страшное, — смеётся она. — Демон, пожалуй, или Дьявол, если тебе так привычнее.              На вид моей собеседнице не больше двадцати пяти. У неё белым-белые короткие кудри, пушистые светлые реснички и по-лисьему хитрое вытянутое лицо. Наверное, её было бы легко спутать с фарфоровой фигуркой, если бы не засилье красного, что она носит на себе. Красная розочка в волосах, красные тени, красная помада и пышное красное платьице с рюшами и воланами — вот почему мне так рябило в глазах этим цветом. Никогда, кстати, не видел, чтобы кто-то в реальной жизни носил такую кукольную одежду с корсетами и чулками. Зато у неё бант на шее, совсем как у меня. Но, впрочем, сколько ни смотрю на неё, не вижу ни чего-то тёмного, ни страшного. Но что-то определенно чувствую.              Может, дело в том, как странно её сладкий голосок отдаёт эхом в этом казалось бы захаращенном мебелью помещении. Будто за ней вторит инфернальный шёпот, а сама она говорит мне прямо в мысли, минуя слух как ненужный этап.              — И зовут тебя именно так — Дьявол?              — Ну что ты! — Девушка прикрывает рот рукой. — Разве это подходящее имя для леди? Я напомню тебе своё — Ка-а…              Карма?              Я только намереваюсь что-то ляпнуть, а мне в рот тут же попадает этот красный бисквит. Идея вылетает из головы так же моментально, как и появилась — и я понимаю, что это не то. Девушка смотрит на меня с подозрительным пониманием, будто без слов уловила, что я хотел сказать. И ласково завершает свою подсказку:              — Кассандра.              — Приятно познакомиться. Натаниэль.              — Я знаю.              Она снова пытается накормить меня, но в этот раз я успешно уклоняюсь. Вертеть головой из стороны в сторону — единственное, что у меня получается. Пусть к твердому стулу я никак не привязан, но встать с него не кажется возможным. Может, я сидел в этой позе уже слишком долго, отчего тело стало таким же деревянным, как и мебель.              — Зачем я тебе? — вновь спрашиваю.              — О, нам давно пора было увидеться, не знал? — Кассандра в изумлении округляет губы. Эмоции на её лице все какие-то пёстрые, как у актрисы в театре.              — Тогда почему я не видел тебя раньше?              — Может, ты просто не готов был видеть? — спрашивает она с искренним непониманием, хотя я думал, что ответ у неё точно найдется.              — Людей обычно сложно не увидеть. Получается, ты не существуешь?              Кассандра прикрывает рот рукой, оскорбляясь с такой же манерностью, как леди из фильмов о прошлых эпохах. Даже роняет золотую ложечку, которой только что ковыряла чизкейк. Мне кажется, такую моську делают лисицы, если их ущипнуть за нос или схватить за хвост.              — Как я могу не существовать, коль я прямо перед тобой, Натаниэль? То, что не все что-то видят, не значит, что этого чего-то нет!              — А мне как раз обратное говорили.              — Ересь-то какая! — Кассандра вскакивает, стучит кулаком по столу. — Пошли к чёрту все, кто так говорит!              Если раньше я ещё как-то с натяжкой верил, что она может быть реальной, то теперь точно уверен, что сам её придумал. В жизни здравомыслящий человек так не скажет.              — Да-да, конечно. — Но виду не подаю.              Кассандра уже встала из-за столика и расхаживает рядом, ожидая, видимо, что я присоединюсь. Её светлая макушка маячит прямо под циферблатом стоящих часов. Она — единственное движение, которое вообще есть в этой комнате.              — Знаешь что? Ты просто слишком долго был в окружении полнейших олухов. — Девушка пригласительно протягивает мне руку. — А со мной у тебя каждый день будет как пьеса в театре!              «А если я не люблю пьесы?» — хотел бы я спросить, но моя ладонь сама тянется к её. Может, где-то в моих костях затерялось немного металла, а эта названная демоница на самом деле большой магнит. Кас хватает меня за руку быстро и безотказно, выдергивает из-за столика и ставит на ноги. А я покачиваюсь как болванка, чуть не свалившись по инерции. Её это только веселит, отчего она бросается в пляс.              — Пойдём со мной, Натаниэль! Весело будет!              — А доедать это всё ты не будешь? — Я оборачиваюсь и бросаю взгляд на кучу сладостей на столе.              — О, ты не переживай, эти вкусности сами сыщут свой конец, — смеётся.              — А заплатить?              — Ах, ещё я за такую мелочь не платила! — отмахивается Кас. — Только то, за что платят душой, кровью и плотью, имеет ценность, мой мальчик.              — И что, мне тоже душой расплачиваться надо будет? — зачем-то спрашиваю, хотя вроде как ничего у этой посланницы чёрта покупать не собирался.              — Хо-хо, нет. За тебя уже заплатили.              Кассандра пару раз хлопает в ладоши, как режиссер, что всех расставляет на места. Я вижу, как в углах комнаты появляются трещины, и через них наконец проникает свет. А затем стены раздвигаются в разные стороны и падают: оказывается, всё это время мы сидели в большой картонной коробке. Эдакий кукольный домик для девочек, которым не купили настоящий пластиковый.              А стоим мы на самом деле посреди леса, где-то не так уж далеко от церкви, где мои воспоминания оборвались. Под ногами — шуршащий ковёр из опавшей листвы, травы и рыхлой земли. Кас топчется по нему своими туфельками с бантиками, совсем, похоже, не боясь запачкать в грязи. И вообще на фоне зелени деревьев и черноты чащи её красно-белый окрас смотрится ещё более неуместно. Наверное, с такими навыками маскировки ни один зверь бы не выжил.              По рыжей окантовке верхушек крон я понимаю, что где-то за непроглядной пеленой деревьев небо уже приобрело вечерние краски. Где-то примерно время, когда мне точно влетит за то, что я не дома. Но Кассандра и дальше зазывает:              — Чего встал как вкопанный? Идём!              — Да мне как бы уже домой пора… — отнекиваюсь, забирая руку из хватки девушки.              — Да тут недалеко совсем. Мы быстренько! — А Кас только тянет сильнее, чтобы я не вырвался.              Мы бежим вдвоём по узкой тропинке, где едва получится пройти даже одному. Удивительно, как такое пышное платье ниже колен не путается у девушки в ногах, не цепляется за все травинки и не рвется тонкими еловыми иголочками. Вместо неё, кажется, все сорняки и колючки собираю на свой свитер я. Выщипывать их пальцами будет той ещё морокой. Повезло быть ненастоящей.              Чем глубже мы заходим в чащобу, тем меньше становится по бокам всяких ромашек и незабудок, а вместо них целыми кустами цветут розы. Они, как и Кас, совсем не хотят вписываться в лесную картину — иначе как объяснить, что они все чёрные, как перья у ворон, что каркают на ветвях над ними? А может, нас просто слишком вводят в заблуждение красивые фотографии, где всё пестрит так разноцветно, а на деле леса прячут тех ещё страшил.              Кассандра бежит по кочкам и выступающим из земли корням так легко, будто и правда знает тут всё до веточки. Я перестаю за ней поспевать. Может, если бы она не держала меня за руку, чтобы я волочился за ней как мешок, то я уже давно был бы где-то в этих цветочных кустах. Устал я уже, ноги заплетаются. И миновать коряги на пути становится труднее. А девушка как назло ускоряется.              — Кассандра? — окликаю её. Надеюсь, что это заставит её замедлиться, а ещё лучше — остановиться и обернуться. — Кассандра!              Но она не слышит. Не обращает внимания так, будто это я тут не существую. Я кричу, но только зря трачу силы. Под ногами наконец находится что-то такое, из чего выпутаться уже не получается. Моя ладонь выскальзывает из белой холеной ручонки, и я кубарем укатываюсь куда-то вбок. Откуда рядом с тропинкой взялся такой глубокий овраг? Кусты как-то совсем мне падение не смягчают, а шипы у роз ощущаются как длинные пики.              Перед глазами темнеет, и что-то я не очень уверен, что это моментально наступила ночь. Ай, черт с ним. Главное, что не надо больше бежать.              Когда ко мне возвращается какое-никакое зрение, я вижу кольцо из острых верхушек самых старых сосен, а в его центре полная луна плавает в тёмно-синем небе как в озере. Но бывает ли луна такой жёлтой и умеет ли она так дребезжать, будто кто-то её трясёт? Присматриваюсь — фонарик. Ещё бы, луну наверняка стащила с неба Кассандра. Таким плутовкам как она должно быть интересно играть с ней как с мячиком.              Позади фонарика я различаю темный силуэт, что нависает надо мной, и на девичий как-то не особо смахивает.              — Ну и что ты тут забыл? — отзывается тот.              О нет, это не Кас. Кое-кто похуже.              — И тебе привет, Марс, — отвечаю.              Когда Марсель подсвечивает себя, я вижу, как его физиономию перекосило от раздражения и усталости, и встрече со мной он не сильно рад. В его кудрях запутались листья и веточки, что терзали меня по пути. Поскольку он раза в полтора крупнее, то пробираться ему сюда сквозь кусты наверняка было ещё труднее. Он хватает меня за руку, рывком тянет на себя, будто я мешок со сменкой, что укатился под шкафчик. От такого резкого подъема голова идет кругом. Такое ощущение, что в церковном колоколе вместо молоточка использовали её.              — Слышишь меня вообще? — Марс отряхивает мой свитер от грязи и колючек. — Какого хрена ты делаешь в самой жопе леса, когда тебе сказали идти домой?!              — Не знаю.              Рассказывать что-либо Марсу я не собираюсь. Пусть он мой ответ воспримет так, будто я всё забыл, и никогда не догадается, что мне намеренно пришло в голову смолчать. Да и в целом Марсель — несносный человек. Он всегда ловит меня после вылазок и затаскивает домой.              — Ай, хрен с ним. Пошли домой, чучело.              Сотрудничать с ним — глупейшая из затей, но выбора у меня обычно нет. Марс тащит меня в обратную сторону от густой чащи, а я всё оборачиваюсь назад, пытаясь увидеть там Кассандру. Или скорее убедиться, что она пропала, а значит была плодом моих бредней. Какое-то время всё так и кажется, но потом я замечаю из кустов неподалёку парочку белых лап и блестящий черный нос на самом кончике лисьей морды. И всё-таки не подходит её раскрас этому лесу.              Гуща деревьев остаётся позади, мы с Марсом заходим под дырявый капеж одинокой автобусной остановки. Уличный фонарь уже сто лет как не работает, и брат подсвечивает табличку с расписанием маршрутов своим карманным. Всматривается, прищуривая глаза, а потом ругается:              — А чтоб его, блядь! Последний уехал уже минут пятнадцать как. Не мог ты прилечь где-то поближе к краю леса, Нат?!              — Как ты вообще понял, что я в лесу? — Я тем временем присаживаюсь на сырую скамейку и ковыряю отслоившуюся краску.              — Эрнест через витрину видел, как ты идёшь мимо. А цветочный его, знаешь, далековато от школы и дома — нетрудно было догадаться. Но предварительно, конечно, я поискал в мусорке.              Понял. В следующий раз планирую путь так, чтобы не попадаться на глаза марсовым корешам.              Марсель поворачивается ко мне с немым вопросом в глазах: «Чего уселся?» Похоже, придётся идти домой пешком. А попутно ещё выслушать горстку ругательств и сводку ненужных новостей о том, как прошел у этого придурка день. Дорога обещает быть долгой.              Дом — самое безопасное и самое скучное для меня место. Он ничем не примечательный ни снаружи, ни внутри. Кухонька, чтобы Марсу было где вонять своими котлетами; ванная, чтобы не завоняться самому; чердак, чтобы хранить там весь хлам, и аккурат три жилые комнаты на каждого из членов семьи. Изначально вообще было две — взрослая спальня и детская — но как только у Марселя в подростковом возрасте прорезались нахальство с бунтарством, он съехал от меня в бывшую гостиную. Теперь для того, чтобы посмотреть телевизор, нужно завалиться на его территорию. Думаю, он уже много раз прочувствовал тупость своего выбора. А мне вполне комфортно: я достаточно низок, чтобы до сих пор помещаться на детскую кровать, да и письменный стол остался у меня.              Только по приходу домой я заметил, что время на часах давно уже перевалило за полночь. Марсель вновь выругался, а затем зафутболил меня в комнату:              — Шуруй спать. Завтра подъем в семь.       

***

      Я не очень люблю просыпаться. Не столько даже потому, что лень и хочется долежать ещё пару минуточек, сколько от постоянного непонимания, как много вчерашнего дня мне приснилось. Грань между сном и реальным миром тонка как бумажка, и последний порой бывает куда страннее.              — Проснись и пой, Натаниэль, — слышу я голос по правую сторону от себя. — Солнышко давно уже встало и сказало нам творить пакости.              Я понимаю, что на кровати как-то чересчур тесно. Будто кто-то затолкал меня впритык до самой стены и сам разлёгся на свободном месте. Поворачиваюсь — это Кассандра валяется, будто домашняя кошка.              — Не думаешь, что тебе здесь лежать не положено? — Так некрасиво спихивать леди ногами, поэтому сначала я пытаюсь выгнать её полюбовно.              — Брось ты, — смеётся она и поднимается сама. — Когда ещё у тебя будет шанс полежать рядом с такой прекрасной девчонкой?              Кассандра потягивается, разминая косточки, будто и правда всю ночь спала со мной. Но выглядит, конечно, в раз пять бодрее. Нужно ли вообще демоническим бестиям спать?              — Уже пора в школу, солнышко. — Она берет мою сумку и бережно складывает туда школьные принадлежности. — Как жаль, что у тебя ни одной тетрадки с актёрами или певицами. Как по мне, в них писать куда приятнее.              Кассандра вжилась в роль как надо — сменила своё платье на клетчатую юбку, как у школьницы, и красуется так, будто её ещё хоть кто-то увидит. В нашей школе как таковой униформы нет, но дресс-код в виде черных или коричневых одежд вместе с белыми рубашками соблюдать заставляют, чтобы всякие оболтусы не приходили в обносках из мусорки или в расцветке попугая. А, и ещё надо брошь с эмблемой носить, но Кас уже прицепила мою себе на рюшастую блузку.              — В школу пора, Нат! — повторяет её слова громкий крик Марселя за дверью. — Если ты ещё не встал, я снова буду брызгать в тебя водой!              Страшная экзекуция. Не так давно Марс додумался брать пульверизатор, который обычно используется при уборке, и пшикать мне в лицо ледяной водой. И как бы я ни прятался под одеялом, у него всегда хватает силищи выдернуть меня и окатить таким бодрящим душем. Лучше и правда поскорее выскочить из комнаты самому, чем дожидаться судного часа.              — Иду… — Хорошо, что я так и уснул одетым, чтобы сейчас не пытаться залезть во все вещи заново.              Ванную комнату прохожу мимо — нет сил и желания ни чистить зубы, ни умываться, ни хоть как-то разбираться с гнездом на голове. Только Кас притормаживает у настенного зеркала, чтобы проверить, не смазались ли тени в уголке её глаза.              На кухне уже сидит моя семья, занимаясь утренней рутиной: Даниэль пьёт крепкий кофе из поллитровой кружки, Марсель клепает бутерброды из тостов, колбасы и пары ломтиков сыра. Я сажусь на табурет, и для Кассандры места уже не остаётся, поэтому она хватает сандвич и начинает есть стоя. Я решаю ненавязчиво проверить:              — Марс, ты ничего странного не видишь?              — То, что ты одет как черт, уже давно не странно, — фыркает Марс. — Я тебя прихорашивать больше не обязан.              Кас смеряет меня безмолвным взглядом, так и не отвлекаясь от бутерброда. В её глазах я отчётливо читаю, что мне надо прекратить маяться дурью и просто смириться.              Тосты сегодня какие-то вообще не хрустящие. Жаль, конечно, ведь если еда при жевании не трещит в самом мозгу, я никак не смогу заглушить навязчивый поток мыслей. А в том, чтобы просто плямкать ртом ради насыщения, вообще нет никакого удовольствия. И вкус я едва чувствую. Колбаса эта мало чем отличается от лоскутка кухонной тряпки. Не понимаю, как люди вообще наслаждаются едой. А ведь она ещё бывает чертовски дорогой, изысканной, а толку столько же, как у этого дурацкого бутерброда.              Всё было хорошо, пока завтрак проходил в гробовой тишине. Но стрелка часов, сместившись близко к восьми, посеяла первое семечко раздора:              — Пора выходить, — Даниэль поднимается, ставит пустую чашку в раковину и идёт в холл за своим пальто. Но напоследок обращается к своему старшему: — Марсель, ты никуда не спешишь?              — Мне на пары к десяти, — констатирует Марс так надменно, насмехаясь с нас, плебеев, начинающих учебный день в половине девятого. — Сейчас доем и ещё посплю часик.              — Что за халатность, — фыркает, — лучше бы подготовился к парам за это время.              — А то что? Двойку мне поставишь? Я уже из-под твоей указки выпустился.              — И с твоими пропусками я тебе больше не помогу, так и знай.              С тех пор, как Марсель прошлой весной окончил школу, на него стало куда труднее найти управу. Может, он и вовсе свалил бы отсюда в вольную жизнь, если бы Даниэль потом не заявил, что хрена с два отпустит учиться в столичную Академию. Но я на его месте, если бы знал, что человек из Кантетбриджа в столице не выживет, намеренно бы отправил Марселя туда. А то прохлаждается теперь на юридическом, порой ещё жалуясь, как хотел архитектором стать.              — Всралась мне твоя помощь! — огрызается тот в ответ. — Ты б лучше за собой хоть раз посуду помыл!              — Должен же с тебя быть хоть какой-то толк. — Пока Марс ещё возмущается, Даниэль стоит уже полностью одет и велит собираться уже мне: — Пей таблетки, Натаниэль, и пойдём. Марсель, достань ему те вчерашние новые.              — Принеси-подай, а чтоб вас всех! — И он, как послушная домохозяйка, поднимается и достаёт с верхней полки лекарства.              Кассандру эти склоки неимоверно забавляют. Настолько, что всё это время она сидела заткнув рот и изумлённо слушала, даже ничего не комментируя. И только когда пилюлька уже оказалась в моей ладони, наконец заговорила:              — Точно хочешь пить эту дрянь?              У меня нет выбора. Мне чётко дали понять ещё давно: без них я и близко не человек. Собакам, чтобы те не кусались, цепляют намордники, людям же выписывают таблетки. А коль не поможет — я окажусь в месте, где ими одними уже не ограничатся.              — Выбор есть всегда, Натаниэль, — Кассандра вновь читает мои мысли. — А вдруг они все тебе лгут?              И правда — а вдруг? Всё под тем или иным углом может оказаться неправдой. Как мои слова они ставят под сомнения, так и я не обязан всё воспринимать за чистую монету. Я всё ещё волен выбирать, так ведь?              Я только делаю вид, что закинул таблетку в рот — они всё равно увлечены своими делами, чтобы заметить фальшь. Может, поэтому и не видят всего, что вижу я, потому что даже не пытаются внимательно смотреть.              — Умница.              А дальше всё заканчивается самым будничным способом: Марс уходит спать, как и хотел, а мы отправляемся в школу. В этот раз меня тащат за руку, чтобы точно не убежал. А Кассандра рядом идёт и смеётся, говоря, что я всё ещё маменькин мальчик.              «Аспен» уже гудит и кишит учениками, будто большой муравейник. И это при том, что во всём городке едва наберётся и тысяча детей школьного возраста. И где-то половина их всех ходит в началку, что находится в соседнем городе. Хороший показатель, что для того, чтобы создать шум, необязательно брать количеством — гораздо важнее побольше кричать. От этого бесконечного гула у меня всегда болит голова. Меня бесят и бегающие на стадионе спортсмены, и заводилы, что гоняют по двору, и девчонки, что тыкают листовки на входе. Слишком много людей вокруг… К этому невозможно привыкнуть.              — Обещай быть хорошим мальчиком сегодня. — Даниэль оставляет меня у дверей сто первого кабинета. — Не натвори ничего.              — Ну конечно! — саркастично отвечает Кас.              — Конечно, — повторяю я.              В этом году меня перевели в другой класс — в старом уже никто не мог вытерпеть. Всё-таки порой учиться со мной удовольствие сомнительное, даже если я сижу на таблетках. Не скажу, что раскаиваюсь за все те поступки, что они назвали «гадостями», разве что попытаться выкинуть девочку в окно из-за её схожести с ветхозаветными ангелами было плохой идеей. А так я мальчик тихий и совсем безобидный, честное слово.              Внутри класса, к моему облегчению, не так оживленно, но почти все парты уже заняты чужими вещами. Пустует только одна — последняя в первом ряду, у самого угла комнаты. Даже отодвинута подальше от остальных — явно моя. Вот как подготовились.              На парте стопочкой лежат новые учебники. На самом верху — литература, которая, если верить расписанию, как раз должна сейчас быть. Я беру книжку, на которой нарисован Шекспир, намереваясь пролистнуть чисто из любопытства. Но как бы я ни дёргал палитурку, открываться учебник почему-то не хочет. Замечаю на себе парочку непонимающих взглядов из-за спины. Чудится ли мне опять? Да нет, это что-то не то с этими страницами, их что-то держит в кучу. Надо просто хорошенько дёрнуть, и…              Слышится треск скотча, что держал страницы, и передо мной поднимается белое пыльное облако. В этом плавно оседающем тумане светлый силуэт Кас становится почти незаметным. Зато очень хорошо видно вскочивших со своих мест одноклассников, что среагировали на шалость. Да, это же так смешно и сенсационно, что я теперь стою с ног до головы перепачканный в меловой крошке.              Немного мела попадает в нос, и меня тянет непроизвольно чихать. Других это веселит ещё больше, вплоть до нескрываемого гогота и визжаще тонких смешков. От этой какофонии уши сворачиваются в трубочку, а мозг так и хочется достать из черепной коробки. Вокруг целая куча перекошенных гримас, в своём веселье растерявших мужские и женские черты. И только Кассандра стоит среди них не смеясь, лишь как всегда улыбается, будто это единственная её эмоция.              — Надо же, ты теперь стал так на меня похож! — Она прикрывает рот рукой.              Насколько, конечно, быть белым пугалом равно быть девчонкой в кукольных одеждах.              — Но я бы, конечно, на твоём месте это так не оставила. Я бы заставила их почувствовать боль.              Боль. Да, именно это они и доставляют мне сейчас. Мне не стыдно, не обидно и не весело, зато голова раскалывается от их шума. Хочется заставить их заткнуться. Желательно легко и быстро.              — Ударь кого-то, — советует Кассандра, — припугни их немножко.              У меня слишком хлипкие кулаки, чтобы мой удар нанес кому-то вред. Только Марс умел не то что бить, а пиздить до кровавой юшки таких олухов. А я разве могу за себя постоять?              — Так возьми что-то потяжелее.              Я осматриваюсь по сторонам в поисках чего-то подходящего. Книжки слишком лёгкие и улетят куда попало, а ничего больше на парте и нет. Зато под ней задвинут стул с металлическим каркасом и прикрученными двумя лакированными дощечками.              — Не жалей их.              Га-ха-ха! — эхом звучит в голове. Их голоса — черви, что точат мой мозг. Заткнитесь. Сгиньте.              Я бросаю стул в самую гущу человеческих тел. Как игра в вышибала: кто не увернулся — тому и поделом. В кого-то и правда прилетает. Слышу, как их смех превращается в шокированный вопль. Они разбегаются в стороны, прячутся под парты. А я иду обратно за своим стулом. На миг мне кажется, что тот, в кого я попал, дернулся — и я решаю ещё раз дать ему по голове, чтобы точно не встал. С ним вместе затих и весь этот противный шум. А кто это — уже неинтересно.              О, как завораживающе тихо сейчас. Только аплодисменты Кас доносятся до моих ушей.              — Молодец, Натаниэль! Я знала, что мы подружимся.