Карма

      — Мне очень жаль, что так вышло. Прошу прощения.              Понятие позора мне не особо знакомо. И всё же мои публичные извинения на глазах у всей школы сейчас наверняка больше всего на это похожи. Я, впрочем, делаю это даже не для собственной репутации — это Даниэль вот стоит злее чёрта и пытается как-то обойтись малой кровью. Для себя же я всё равно решил, что проступок мой не столько в ударе, сколько в том, что я попал в невиновного.              И вот мы стоим в центре актового зала — я и этот старшеклассник с перебинтованной головой. Если всё же держится на своих двух, то не так уж и сильно я его пришиб. И ему, похоже, эта лишняя драма тоже не по вкусу: переминается с ноги на ногу, всё пытается пролезть пальцами под бинты, оглядывается постоянно на стоящую рядом мать. Взгляни на это кто-то не знающий ситуации, то можно было бы предположить, что это он сейчас начнет передо мной извиняться. А вот этой женщине лет тридцати с хвостиком я, похоже, не угодил: она смотрит угнетающе то на сына, то на меня, будто ожидает, что я скажу что-то ещё. Но я больше ничего не репетировал. Вообще, она мне напоминает чучело дикой собаки из краеведческого музея — у того шерсть тоже из рыжей выцвела в такой ржаво-русый, как у неё патлы на голове. Но это у них, видимо, семейное: вот ведь её сынок стоит с похожим недоразумением на голове в виде каре светло-голубого цвета. Два посмешища.              — Конфликт исчерпан? — переспрашивает Даниэль, смеряя женщину не менее ядовитым взглядом, чем она меня.              Мне кажется, женщина подхватила некое подобие звёздной болезни от предоставленного ей внимания. За последние сутки её пытались умаслить директор, тётя полицейская, Даниэль и наконец я. Если не остановить этот фарс, то она надуется и лопнет, как жаба через трубочку.              — Пока что. Но чтобы он, — женщина тычет в меня пальцем, — больше не приближался к моему сыну. Иначе я буду жаловаться в соответствующие органы.              — Конечно, — цедит Даниэль.              Звенит звонок, оповещая о конце большой перемены. Толпа вся одним потоком ломится в открытую настежь двойную дверь. Кто-то громко возмущается, что пропустил ради этого поход в столовую. Что ж, не я виноват, что они вместо хлеба выбрали зрелища. Где-то в этой шевелящийся человеческой массе теряется и парниша — ему слова так и не дали — со своей матерью. Тащат и меня под руку на урок, чтобы я опять не ускользнул творить ещё больше пакостей.              — Натаниэль, будет ли хоть день, чтобы ты не доставлял мне хлопот? — вздыхает Даниэль.              — Вряд ли, — пожимаю плечами. — Хочу обойти Марселя.              И дальше следует ещё более тяжёлый вздох.       

***

      До конца дня меня больше никто не трогает. Ни одноклассники больше не пытаются сунуть свой нос, ни учителя не спрашивают всякую ересь из учебника. Такая учеба хоть и скучная, но хотя бы безопасная. Да и я, в общем-то, больше не горю желанием кому-то насолить. Некому просто выводить меня из себя — даже Кас исчезла, как только всё кончилось. Хитрые лисицы всегда дают дёру, когда приходит черед отвечать за свои шалости.              Класс уже пуст. Даже учитель ушёл, устав ждать, пока я медлительно соберу все свои принадлежности в сумку. А я просто жду, когда в коридоре рассосётся толпа учеников, что после звонка разом хлынула на выход. У шкафчиков их ведь будет ещё больше, и меня попросту затопчут, если я окажусь там сейчас. Но ещё минут десять — и школа наконец будет пригодна для прогулок по ней.              Я прислушиваюсь к затихающему шуму снаружи класса. Кажется, все наконец ушли или хотя бы переместились куда-то подальше отсюда. Но один силуэт, расплывчато видный сквозь мутное рифленое стекло в двери, никуда не девается, сколько бы я ни смотрел. Кто-то определённо топчется в коридоре, но так и не заходит. Может, по ту сторону стекла я кажусь ему каким-то черным чудищем?              Я наконец беру сумку и иду на выход. Не уверен, что с моим ростом меня будет видно, когда я подойду впритык к двери. Но должен ли я переживать, что собью кого-то с ног? Думаю, это исключительно проблема того человека — и, нажав на ручку, открываю дверь настежь.              — Ой-ой! — Тот, кого я видел лишь силуэтом, отскакивает в сторону за миг до столкновения. Я бы воспользовался моментом и проскочил, но узнаю того юношу, перед которым извинялся ещё утром. Он ещё прикрывает голову руками, приговаривая: — Получить по голове дважды за неделю будет уже перебор…              — Что ты здесь делаешь?              Я знаю, что выпускные классы учатся на третьем этаже и шкафчики их находятся там же. В прошлом году я таскался туда к Марсу с разными поручениями, а в следующем, коль доживу, окажусь там сам. Поэтому мне невдомёк, как выпускник может уже второй раз оказаться в нашем крыле.              — Я… Я просто… — он будто бы пытается оправдаться, но никакой версии, кроме правды, у него нет. — Я к тебе. Ты же Натаниэль, да?              — Нет. — Полагаясь на своё дурное предчувствие, я решаю закончить разговор ещё в начале. В этот раз будет лучше просто уйти от проблем.              — Постой! — увидев моё намерение слинять, парень преграждает мне путь. — Я не имел в виду ничего дурного. Я хочу помириться.              Я всё же задерживаюсь на пару минут и даю шанс договорить. Выглядит юноша взволнованным и малость неуверенным в своих действиях, но, похоже, никто его намеренно не посылал. Похоже, и правда хочет полюбовно решить всё с глазу на глаз, без этих истерик с участием взрослых. Но в таком случае надо признать, что инстинкт самосохранения у него отсутствует.              — Послушай, это всё просто большое недоразумение, — тараторит на одном дыхании он, — я зашёл в класс, потому что услышал шум, и… В общем, я не хотел попадаться тебе под руку, я собирался помочь, и вот… То есть, я не заслужил всего этого внимания и всё такое… — и в конце кладёт мне в ладонь конфетку, будто в детсаду. — Мир?              Какой-то он слишком уж мягкотелый как для крайнего звена школьной пищевой цепочки. И методы решения проблем у него какие-то детские. Марс в свои последние годы ходил по школе павлином и подобные конфликты решал не примирением после уроков, а рукопашным за школой. И даже если был неправ, к нему потом ползли на коленях, ибо портить отношения с ним было равносильно настроить против себя большую часть старшаков. Я же подобной властью не обладаю, поэтому на меня смело можно было бы забить. Но так уж и быть, надо поощрять подобную доброжелательность — может, тогда меньше учеников будут копировать мудаческую модель поведения.              — Мир. — Я принимаю маленький презент в знак примирения. — А теперь иди и впредь держись от меня подальше.              — Ты сейчас домой? — Похоже, всё, что шло после моего «мир», он не усвоил. — Не хочешь прогуляться?              Может, это звучало бы более уместно, если бы это не говорил виновник всей утренней тягомотины. Я не совсем понимаю, что движет им сейчас и почему он не уходит прочь. Но и причин настырно прогонять его тоже особо нет, не считая запретов от парочки взрослых. Но и парню эти запреты тоже наверняка нипочём, раз тянет руку для знакомства:              — Каэль.              — Натаниэль, — пожимаю руку, — но ты уже и так знаешь.              — Зато теперь ты сам сказал, — улыбается Каэль мне в ответ.              Дальше мы идём вместе по коридору, спускаемся по ступенькам, проходим мимо кафедры истории, где обычно просиживает свои штаны Даниэль, когда у него окно между занятиями. Хорошо, что сегодня у него неполный рабочий день и никто не заставляет тащиться домой вместе. Впрочем, у меня появился другой груз.              — Значит, мистер Гольдберг — твой папа? — интересуется Каэль. Вопрос такой очевидный, что я предполагаю, что он задал его исключительно чтобы завязать разговор.              — Угу. — Я на такие дурацкие темы говорить особо не хочу, поэтому решаю забить рот той конфетой, что парень дал мне ранее. Обычная безвкусная ириска.              — Я как-то всегда только Марса видел… — пожимает плечами мой собеседник. — Кстати, как он сейчас?              Один вопрос лучше другого. Вот что получается, когда поддерживать беседу пытаются два человека, не умеющие вести разговор. Всё, что я могу ответить, — какая-то колкость, но всё же я воспитанный мальчик, а Каэль… пока недостаточно плохой, чтобы язвить открыто.              — Давай не о нём, — сухо отвечаю.              — Не любишь говорить о семье? — На удивление, Каэль относится с пониманием. — Я тоже.              Я уж надеюсь, что на этом разговор прекратится. Может, парень ожидает, что я начну расспрашивать в ответ, как это делают бестактные любители почесать языки, но я молчу. И он вдруг мягко улыбается — ценит этот жест. Забавный такой.              Мы останавливаемся недалеко от входа, рядом с моим шкафчиком. Надо оставить всё лишнее, чтобы идти домой налегке. Я открываю дверцу маленьким ключиком, забрасываю все учебники охапкой и быстро захлопываю, пока всё содержимое не вывалилось на меня. Каэль стоит рядом и какого-то чёрта ждёт меня, хотя мог бы уже давно быть дома. Будто бы ему, как и мне, делать там особо нечего.              — Слу-ушай, — вдруг зазывающе тянет Каэль, — ты не голоден?              Я опять не понимаю, к чему тот клонит. В некоторых моментах вообще чувствую, что говорит он скорее сам с собой или же просто нашёл кому присесть на уши. Говорил бы ещё более прямо, чтобы я понимал, что отвечать — голоден я или нет.              — Давай зайдём в булочную! — но он же и заканчивает мысль, освобождая меня от ответа.              — У меня нет в собой карманных, — отказываюсь.              — Я угощаю.              Мой собеседник что-то необычайно щедр. Может, это способ привязать к себе: когда тебе предлагают что-то бесплатно, ты с меньшей вероятностью откажешься, ведь ничего не теряешь. В конце концов, если я всё ещё не устал от его компании и не избавился от неё, то я таки на крючке. Подкупает этот мальчик со странными голубыми волосами.              И вот я уже иду, куда он хочет. Всё же следовать за Каэлем как-то поприятнее того, как обычно меня тащит за собой Марс. Может, это потому, что никто не держит меня за руку и не оглядывается, не потерялся ли я. Парень идёт себе немного впереди и дальше невозмутимо болтает, даже не допуская мысли, что меня рядом может и не быть. Топает мимо куч с опавшей листвой, порой вытягивает ногу, чтобы пинком разворошить одну. Как ребенок. Но мне почему-то хочется сделать так же.              Маленькая булочная под одним козырьком с магазином бытовых вещей и ларьком с прессой. Каэль машет сквозь окошко продавцу газет — видимо, уже знает дядьку.              — Позапрошлым летом я работал у него доставщиком газет, — объясняет парень, — пара фунтов лишней никогда не будет.              Марс бы не согласился. Ему уже скоро стукнет второй десяток, а к личному заработку он так и не притрагивался, а на подобные подработки и вовсе будет кривить нос. Деньги должны ложиться ему прямо в ладошку, без любых препятствий, и на специальности он смотрел только те, где большой куш гарантирован за минимальные усилия. Каэлю, наверное, просто не ударило в голову желание косить под потерянного аристократа. Он проще и в разговорах, и в понимании — ему страх показаться простаком не закрывает глаза на мирские вещи.              — Ты с чем больше любишь – клубника, яблоко или черника? — Ещё не войдя внутрь, он уже рассматривает ассортимент на витрине: там напоказ стоят плюшки, слойки, булки и корзинки с пушистым кремом.              — Черника, — отвечаю наугад. На самом деле я давно уже не ел булок со всем вышеперечисленным.              — Я тоже люблю чернику! — улыбается Каэль. — Не знаю, почему другим она кислая – они, поди, в чай с сахаром ещё сгущенку льют!              Мы заходим внутрь, чтобы рассмотреть ассортимент поближе. Стоит сильный запах масла, печеного теста и сахара. Сам магазинчик скромный: кроме прилавка и вручную нарисованной вывески «Лимонный пирог всего за фунт лишь до конца недели!» смотреть не на что. Посетителей, кроме нас, тоже нет, и тётенька в фартуке увлечённо что-то вяжет. Заметив нас, откладывает свою пряжу и дежурно спрашивает:              — Что вам дать, детишки?              — Булочку с черникой, пожалуйста! — вежливо просит Каэль.              — Две? — спрашивает она, смотря то на меня, то на него.              Парень достаёт из наплечника потрёпанный кошелек в виде морды лягушки. Замочек щёлкает – и жаба открывает свой рот, набитый монетами. Каэль со звоном высыпает их на ладонь, пересчитывает, а затем смотрит на картонный ценник с от руки написанной ценой. Пусть в его руке целая горсть монет, почти все они по одному или два пенни — едва там наскребется и половина фунта. Скрывая лёгкую досаду за улыбкой, отвечает:              — Одну.              — Приятного аппетита. — Тётенька заворачивает в бумажную упаковку ароматную черничную булочку. Каэль берёт её в руки бережно, будто маленькое сокровище, и отсыпает продавщице горстку пенни. Пока та, натянув очки на нос, их пересчитывает, мальчик уже передаёт выпечку мне.              — Осторожно, ещё горячая.              Булка, наверное, и правда аппетитная. Сверху на ней сахарная пудра, что с каждым мгновением на горячем тесте превращается в липкую белую недоглазурь. Ощутимо печет ладони даже сквозь бумагу. Каэль смотрит на неё с обожанием и лёгкой завистью, но внутри, пожалуй, уже принял то, что предназначена она не ему. Во рту лягушки осталась лишь парочка пенни, что не хватит и на паршивую конфету.              Если я отдам её сейчас обратно, обидится ли он? Я тащился с ним до пекарни, но конечный итог этой прогулки мне едва интересен. Знаю, что другим подобные вкусности доставляют радость, но меня не порадует ни она, ни что-либо другое. У меня даже нет аппетита есть её прямо здесь и сейчас. А положи её в сумку — по пути до дома она превратится в холодную крошащуюся хлебную лепёшку. И Каэль так и останется голодным, мечтающим о этой сладкой булке.              — Я столько не съем, — лучшее, что я успеваю придумать на ходу, пока разламываю выпечку на две не совсем ровные половины, — держи.              Отдаю ему кусок вместе с бумажкой, чтобы не сразу заметил, что пытаюсь сбагрить тот, который побольше. Глаза Каэля наполняются неподдельной радостью. Раньше мне казалось, что они у него такие же серые, как и мои, но сейчас, когда они светятся от счастья, я замечаю в них отчетливую голубизну. Как будто облака расступились на небе.              — Спасибо! — Пока парень забирает у меня половинку булки, по ту сторону прилавка нам улыбается тётенька-продавщица.              Снаружи магазинчика теснятся два столика для тех, кто решит остановиться и перекусить купленной выпечкой. Мы садимся за один из них — наш первый перевал в прогулке. Плетеный стульчик прохладный из-за легкой сырости, что присуща осенним дням. Каэль жуёт своё лакомство с особым удовольствием, слизывая с пальцев и обертки остатки сахарной пудры. Я отщипываю от своей половины маленькие кусочки и некоторые таки кладу в рот, а другие бросаю ютящимся у бордюра воронам. Те склёвывают хлебные крошки достаточно быстро, чтобы никто не заметил.              — Куда дальше? — спрашивает Каэль о нашей следующей остановке. — По домам?              — Не пойду домой, — качаю головой. — В лес хочу.              Я всё ещё помню, как Кассандра вела меня в лес что-то показать. Мы так и не дошли до пункта назначения, и ощущения от прогулки получились какие-то неполные. Будто не разбуди меня Марс тогда, я бы проснулся где-то в другом лесу, более сказочном и интересном.              — Лес? Люблю лес! — Спустя столько разговоров мне начинает казаться, что Каэль любит всё, что я только ни скажу, лишь бы показаться дружелюбным. — Летом я находил там незабудки. Интересно, там ещё есть они?              — В сентябре от этих незабудок там от силы осыпавшиеся палочки, — возражаю.              — Может, есть тогда что-то другое? — Запихав кончик булки в рот, парень вскочил на ноги. — Может, найдём какие-то ягоды?              Пусть и гулять с Каэлем веселее, я не учел один момент: он чертовски быстро ходит и готов прыгать с места на место, будто кузнечик. И поскольку всю свою виноватость он оставил где-то в пределах школы, то сейчас он порхает с ещё большей лёгкостью, готовый пешком обойти хоть трижды весь город по периметру. Это самую малость не похоже на то, как медленно брожу по улицам я. Пытаюсь поспевать, но выглядит это так, будто в одну упряжь привязали скачущую лошадку и гнусного ослика. В итоге до входа в лес мы примчались за рекордный десяток минут.              На лице Каэля совсем нет страха перед тем, что ждёт впереди. Напротив, он выглядит скорее как ребёнок, что вот-вот сунет палец в розетку — тот же энтузиазм, та же недальновидная улыбка. Что ж, если в лесу и водится какая-то нечисть из городских баек, то вот таких она сожрёт куда охотнее. Мной только закусит.              Впрочем, днём чаща никогда и не казалась страшной. Солнечные лучи пробираются сквозь россыпь оранжево-золотых листьев до самой земли, рисуя световые разводы на тропинке, похожие на масляные узоры в лужах. А тени от высоких деревьев делают землю похожей на полосатую спину тигра. Листва хрустит у Каэля под кедами, а он всё заглядывает за пни, надеясь отыскать какие-то грибы. Находит только ежа, что притаился в сухой листве и тихо сопел. Тянет руку, чтобы погладить, будто это уличный кот, но животное только сильнее расправляет иголки и топает ворча в кусты. Каэль смеётся, причмокивает, пытаясь выманить ёжика обратно, но теряет интерес, когда понимает, что уже не получится. А я иду медленнее следом, только взглядом поспевая за приключениями моего энергичного товарища.              Мы постоянно сворачиваем то куда-то влево, то куда-то вправо, и вот от тропинки, по которой мы пришли, и след простыл. Кроме неё ориентиров в лесу предельно мало — всё везде одинаковое. Что-то отличительное мы находим не сразу: следуя на журчащий звук, натыкаемся на бегущий вдоль неглубокой расщелины ручеёк. Каэлю тут же приходит в голову потрогать водичку кончиками пальцев. Отряхивает руку — видимо, прохладная.              — Попробуем перепрыгнуть? — предлагает парень, головой кивая на другой берег.              Я смотрю под ноги: ручей шириной где-то с вытянутую руку, а каменистое дно вполне можно разглядеть под ленивым потоком воды. Вроде и ничего сложного, но я слишком уж неповоротлив для подобных трюков. Наберу воды в ботинки — будет неприятно чавкать до самого дома.              — Может, обойдём? — Оглядываюсь в поисках какой-то устойчивой коряги, по которой можно было бы перейти на ту сторону.              — Да что тут обходить! — Каэль уже успевает воплотить свой замысел: одной ногой он уже стоит на другом берегу, обогнув ручей за один широкий шаг.              Конечно, с такими длинными ножищами, похожими на палки, ему легко и бегать, и любые препятствия переступать. Вот только ловкости не хватает: оттолкнувшись от земли другой ногой, он теряет равновесие в процессе, но от неминуемого приземления задницей в воду спасает ближайшая веточка, за которую парень хватается. В итоге он таки оказывается по ту сторону ручья, отделавшись лишь содранными ладонями. Стряхивая забившиеся в мелкие царапинки мох и кору, он подмигивает мне:              — Давай, не бойся.              Я и не боюсь. Просто в последний момент перед прыжком вдруг задумываюсь, что оно может и не стоить того. Будет ли там, дальше, что-то стоящее того, чтобы прыгать? А потом ещё перепрыгивать обратно? Лес ведь почти во все стороны одинаковый. Можно было пойти куда угодно, сесть на любой пень, и ничего бы не поменялось. Но Каэль уже там, и теперь только я остаюсь позади, всё ещё размышляя, стоит ли прыгать. Может, я просто впервые встретил кого-то безрассуднее себя, и поэтому вдруг оказался в числе тех, кто висит якорем, тормозя весь процесс.              Каэль протягивает мне руку, чтобы ухватиться. Вряд ли он будет хорошей опорой или сможет поймать меня, но прыгать так всё равно удобнее. Я подхожу впритык к воде, раскачиваюсь с носков на пятки, и таки отрываюсь от земли. Приземление получается сравнительно мягким: я врезаюсь лицом прямо парню в плечо, аж челюсть щёлкает от столкновения. Не понимаю, почему Каэль не отпрыгнул в сторону и даже не попытался как-то увернуться, чтобы я мог спокойно затормозить. Не будь я заметно мельче него, то вообще сбил бы с ног.              — Цел? — спрашивает.              Киваю. Мы оба отряхиваемся, Каэль посмеивается, воспринимая то, как мы врезались друг в друга, как нечто забавное. Ему, видимо, уже не болят ни ладони, ни плечо.              Идём вперёд, чтобы наконец увидеть, ради чего пнулись. Ничего особо увидеть не ожидаю, кроме как ещё больше деревьев. Но стоит нам пройти совсем немного вперёд, как вдруг Каэль замечает что-то интересное:              — Незабудки!              — Незабудки? — переспрашиваю, поворачивая голову туда, куда показывает пальцем парень.              Сначала думаю, что Каэль подслеповат и путает незабудки с какими-то другими голубоватыми цветами. Но нет, за высоким стволом ясеня и правда низко-низко к земле рассыпались именно они. А когда мы подходим ближе, чтобы рассмотреть, то оказывается, что это не просто их маленький клочок затерялся, а дальше в долине — целое голубое море. Даже весной не видел такой коврище исключительно из незабудок.              — А ты говорил, что они сейчас не водятся, — подмигивает мне Каэль и бежит прямиком в цветочное поле.              Полянка небольшая, изо всех сторон окружена деревьями, из-за чего похожа на круглую миску, до краёв полную воды. Небо, не закрытое больше кронами, оказывается таким же ярко-голубым, отчего только сильнее кажется, что я смотрю лишь на его отражение. На миг даже думается, что если зайду туда, то тоже замочу ноги. Но Каэль уже вовсю купается в цветах, и я опять не могу остаться позади.              Трава тут пусть и почти вся на солнце, но вообще не тронута желтизной. Свежая и сочная, она живее всех живых и, кажется, не собирается сохнуть. Точно также и незабудки совсем не понимают, что им уже давно пора было осыпаться. Они цветут и цветут, маленькие и голубенькие, и единственная гибель, что им грозит — так это от рук Каэля, что уже рвет их себе на венок.              Мы оба сидим в самом сердце долины, и повсюду цветов, кажется, нескончаемое количество. Даже от полной собранной охапки их не становится заметно меньше. Каэль уже пытается что-то плести из тонких стебельков. В этой полянке, сплошь залитой голубыми красками, я почти теряю его из виду. Его макушка будто упирается в такого же цвета небосвод, и лишь когда пушистые белые облака проплывают мимо, я различаю, где у него голова. Здесь, в отличие от деревянно-меловых интерьеров школы, он смотрится куда органичнее, и даже прическа его не кажется такой странной. Может, он просто всегда хотел подпрыгнуть прямо до неба.              Незабудки плохо поддаются тому, чтобы из них делать венок. Всё же цветки у них слишком мелкие, и по кучу штук ютятся на одном длинном тоненьком стебле, что так быстро ломается. Пока они один за другим осыпаются из-под очумелых ручек, я ловлю одну на ладонь, чтобы рассмотреть поближе. Незабудка имитирует небо: крохотные лепестки нежно-голубые, а в центре — жёлтая сердцевина, похожая на солнышко. Ночью они наверняка закрываются, чтобы их маленькие солнца поспали, а в дождь скорее всего пытаются сами осветить мир вокруг. Я когда-то видел на картинке подсолнухи — думаю, они научились от них. Но подсолнухи, к тому же, ещё и съедобны, а как попробовать на вкус незабудковое солнце? Лишь интереса ради я кладу цветок на язык.              — Вкусно? — смеётся Каэль.              Пожимаю плечами. Вкуса как такового и нет. Может, лёгкая горчинка у черенка. Лепестки вообще никак не ощущаются, даже если попробовать перетереть их зубами. Может, если только сделать из них цветочный бутерброд, то можно будет что-то почувствовать. Либо же мой язык уже разучился что-либо различать.              Проходит какое-то время, прежде чем Каэль осознаёт неосуществимость своей затеи с венком. Уже почти все незабудки осыпались с его рук, и только поломанные стебли, ни для чего не годные, остались. С разочарованным вздохом парень просто начинает набирать новые. В этот раз берёт не так много и лишь одним долгим стеблем связывает их все в охапку — получается маленький букет.              — Держи. — И протягивает его мне.              Видимо, ему чертовски нравится раздаривать вещи. Обычно этап, когда хочется отдавать всё, что у тебя есть, дети перерастают ещё до выпуска из детсада. Потом это остаётся лишь в виде поучительных качаний пальцем, что нужно делиться с ближним.              — Ты и так уже надавал мне сегодня всякого, — качаю головой. — У меня нет ничего взамен.              — И не надо, — и всё тычет мне этот букет. — Это просто так. Потому что ты классный.              Я всё же забираю незабудки из его рук. Получается, это некая медалька за хорошее поведение. За то, что не навредил, не нагрубил, не ушел и не послал. Просто был рядом как балласт. Что-то там отвечал. И каким-то образом попал в раздел «классных». Каэль и правда странный.              — Классными бывают такие, как мой брат. Не я.              — Нет, ты тоже классный! — возражает Каэль. — Но, типа, знаешь, по-своему классный. Понимаешь?              — Не-а.              К счастью, Каэлю хватает смекалки не продолжать убеждать меня дальше. Он просто пожимает плечами, как и все, кто пообщается со мной хоть с минуту.              В долине совсем не видно солнца. Неизвестно, насколько близко оно уже опустилось к горизонту. И потому непонятно, сколько мы уже вот так вот сидим. Единственный показатель времени — прохлада земли под нами, что постепенно пробирает и наши тела. Из сумки Каэля, обвешанной всякими побрякушками, доносится писк. Похоже на звук смс-ки. Он достаёт телефон-раскладушку, заглядывает в содержимое одним глазком и тут же захлопывает крышку. Этот звук заменяет золушкины куранты для нашей прогулки.              — Мне пора домой, — с досадой сообщает.              Домой. Всегда, везде, как бы хорошо ни было, в конце концов надо идти домой. Правило дурацкое, давно уже не подкреплённое логикой, но устоявшееся, что уж поделать.              Мы покидаем полянку, перепрыгиваем обратно ручей, оставляем позади лес. Он отпускает нас вполне легко, машет нам ветвями на прощание, будто надеется, что мы ещё вернёмся. А мы расходимся в разные стороны почти сразу, как начинается окраина города. Каэль бежит куда-то на запад, туда, где начинаются не самые благополучные районы. Наверное, так можно здорово сократить путь до дома, но мне Марс уже доходчиво объяснял, что если найдёт меня там ещё хоть один раз, то самолично отдаст в первый же притон, что попадется на пути. Поэтому пойду в обход. И даже если бы мне было бы в ту же сторону, вряд ли мне есть смысл топать с Каэлем до самого конца. Да даже если он там нарвется на неприятности — а я ни разу не уходил оттуда без них — меня не должно это заботить. Забота — привилегия людей, которые что-то чувствуют и о чем-то переживают.              До самого дома я несу в руке подаренный мне букет. Держу обеими руками перед собой, будто невеста. Не знаю зачем, но берегу его от любого препятствия, прикрываю ладонью от ночного ветра, чтобы не срывал тонюсенькие лепестки. Наверное, это последние незабудки в этом году. Поэтому с ними надо быть осторожным. Или просто с подарками принято вести себя бережно.              Дома я нахожу старую чашку, из которой уже никто не пьёт. Примеряюсь, поместятся ли туда стебли — некоторые приходится пообламывать пальцами, чтобы все были примерно одинаковой длины. Наливаю воду где-то до половины и ставлю туда цветы. Получается дешёвая копия того, как когда-то мама держала пышные букеты в дорогих расписных вазах. Как делала и она, выбираю для них место, где будет много света. Теперь на пыльном, с весны не убранном подоконнике почётно в самом центре стоят незабудки. Впрочем, вряд ли хоть кто-то, помимо меня, заметит их присутствие. Но мне почему-то от того, что они здесь, становится спокойно. День сегодня вообще не особенный, но пусть они напоминают мне о том, что он был.              Надеюсь, они простоят ещё долго.