Карма

      День сегодня… вроде обычный, но особенный. Кто-то его отмечает, кто-то получает подарки. Даниэль постоянно повторяет, что нет ничего торжественного в дне, когда ты явился на свет. Хотя мама всегда праздновала — и Марсов, и мой, и свой. Может, поэтому эту традицию мы и отбросили: вдруг меня в День рождения опять придавит что-то тяжёлое. Гм, будто это было бы что-то плохое.       Когда-то в церкви я встретил сморщенную носатую бабку, что сказала мне, что я родился под числом Дьявола — мол, если взять число ноль девять ноль девять тысяча девятьсот семьдесят шесть и посчитать в нем девятки, то их выйдет ровно три, а если три девятки перевернуть, то получится очень плохое число… Не помню, зачем вообще говорил ей дату своего рождения, но тогда я впервые увидел в математике как науке какое-то должное применение. Сидел часами перед календарем и искал похожие даты, составлял числа и переворачивал их. Учитель математики не оценил, что я это делал в школьной тетради. А потом уже другая бабушка сказала мне, что всё это враки и число то было хорошим, и я запутался.       В том, чтобы родиться в начале сентября, есть и другой минус: почти всегда роковая дата приходится на будний день, когда надо идти в школу. Только мама при жизни разрешала в этот день никуда мне не ходить и даже закрывала все окна и двери. Я тогда этого не ценил. Сейчас бы многое отдал, чтобы меня спрятали, заперли и открыли только когда часы пробьют полночь десятого числа.       Нет, не то чтобы я боюсь этого дня. Просто… мне как-то неудобно от его существования. Как люди обычно не любят траурные даты, в которые кто-то умер, особенно в большом количестве.       И поэтому мне чертовски не нравится, что Каэль видит в этом повод для радости.       — С днём рож-де-нья! С днём рож-де-нья! — хлопает он в ладоши в такт дурацкой песенке.       Он единственный за весь день, кому пришло в голову меня поздравлять. Впрочем, я сам виноват, что проболтался ему вчера, пусть даже и хотел просто пожаловаться. Каэль во всём видит праздник и, пожалуй, просто ещё плохо меня знает. Наше хлипкое подобие дружбы длится всего лишь неделю.       Он замечает, что что-то не так, только под конец своей песенки, когда моё лицо вообще никак не меняет выражения. Неловко дохлопывает ритм, и спрашивает:       — Я ошибся датой?       — Нет, всё верно, — мотаю головой.       — Ну, из меня плохой певец, да… — И он начинает искать причину в себе.       — Всё в порядке. Я просто не праздную.              Каэль смотрит на меня с таким удивлением, будто я сказал ему, что Санты не существует. Будто это самое странное, что я ему говорил за всё время нашего знакомства. Но ведь это даже не вопрос моей странности, а лишь ещё одна дурацкая устоявшаяся норма, как-то, что надо идти в школу и после обязательно возвращаться домой.              — Как так? И подарки не получаешь? — Он жалеет меня, искренне жалеет, как голодного котёнка. — Как можно без подарков?              — Не вижу ничего интересного в подарках.              Каэль всё ещё привыкает к тому, сколько всего разного между нами существует. Но, надо сказать, держится молодцом: пытается понять, даже скрыть удивление, а самое главное — не спешит переубеждать.              — А я всё равно подарю!              Или спешит?              Я не успеваю ни толком задуматься над этим, ни отказаться, как Каэль уже завязывает на манжете моего свитера плетеный браслет из плотных ниток и бисера. Кажется, он зовется фенечкой — как-то Эрнест, тот самый марсов друг-цветочник, хвастался передо мной целой коллекцией таких. К счастью, этот не такой вырвиглазно-безвкусно яркий, как те, что я видел. Каэль, видимо, подумал о том, чтобы он не сильно бросался в глаза на фоне черной ткани, и потому выплел винно-красные розы на темно-синем фоне. В центре каждого цветочка — по паре-тройке блестящих бусин, имитирующих сердцевину. Занятная безделушка. Пожалуй, я могу принять такой подарок.              — Спасибо.              Улыбка у Каэля всегда яркая и искренняя, но сейчас она ещё и такая широкая, что его лицо может может попросту треснуть от такого напряжения в щеках. И это при том, что оно и без того довольно круглое, будто и предназначенное для таких экспрессивных выражений.              — Увлекаешься плетением? — задаю я очевидно бесполезный вопрос. Парень красит волосы в светло-голубой, носит связку брелоков на наплечнике, а из-под его школьных ботинок видно радужные вязаные носки. Конечно же он, как и все те хиппи и прочие неформальные звери, увлекается плетением, курением и поиском нирваны среди нестиранных носков. Как минимум с первым я точно прав.              — Просто это очень расслабляет — занять чем-то руки, — о своих хобби Каэль говорит немного отстраненно, неловко, будто обсуждает кого-то другого. — Браслеты, игрушки… Дома куча старой одежды, которую можно пустить на лоскуты и пряжу. А ещё недалеко есть магазин с штучками для портных. Там и бусины, и защёлки, и нити, и столько-столько всякой всячины, названий чего я даже не знаю… Хочешь, как-то зайдём туда? Выберем вместе что-то прикольное, и я сошью тебе игрушку. Но я пока умею только мишек и зайчиков.              — Я уже большой для игрушек, — но, впрочем, я не отказываюсь от самой идеи вылазки. Знаю, что Каэль попросту любит таскать меня по местам, что нравятся ему самому.              — Тогда что-то более практичное? Связать тебе шарф или носки?              — Только, пожалуйста, не такие дурацкие, как у тебя.              — Боюсь, не дурацкие я не умею! — шутит.              Смех Каэля обрывается звонком: перемена сейчас и так короткая, и мы истратили её на один из множества бессмысленных разговоров. Парень тут же начинает торопиться, ведь ему-то, в отличие от меня, до нужного кабинета ещё топать в другой корпус.              — Жаль, что мне сегодня после школы надо домой сразу, — с досадой заявляет он. — Но, я так понимаю, ты не против, если мы скушаем по булочке за твоё здоровье завтра?              — За моё здоровье кушать в целом плохая затея.              — Один разочек не повредит.              Мы уже выбрали для себя идеальное время для встреч — в полдень, после уроков. Чем, в общем-то, избавили себя от постоянной нужды договариваться, когда и где стыковаться. И, пожалуй, если не находится утяжеляющих обстоятельств, как вот сегодня, то вопрос о том, идём ли до дома вместе, даже не стоит. Каэль сам всегда делает ответ на него положительным, сам проявляет для этого инициативу. А я пристаю на предложение, превращая это уже в зародыш традиции.              — Ладненько, тогда до завтра! — И Каэль машет мне рукой уже на ходу, за миг до того, как попрыгать по лестнице на верхний этаж.              Мы одни из последних, кто покидает коридор. Я ценю эти мгновения тишины, пусть потом получаю замечания за опоздание. Напоследок ещё смотрю на браслет, что теперь болтается на моей руке.              Красивый.

***

      По дороге домой я понимаю, что Даниэль тоже в каком-то смысле сделал мне подарок. Именно на сегодня пришелся его выездной семинар — единственная причина, по которой он вообще может покинуть пределы города и вообще свою комнату. Пусть с людьми общаться не особо любит, но занудствовать по несколько часов с перерывом на обед почему-то всегда соглашается. Строит из себя академика, способного вершить судьбу образования в сельской школке, хотя на деле просто никто, кроме него, ехать не соглашается. Судя по тому, что грохот дверей был ещё задолго до будильника, он даже не поленился встать в шесть, чтобы выйти пораньше. В гараже стоит автомобиль, но ездит Даниэль почти всегда на общественном транспорте, либо же ходит пешком. А поскольку междугородние автобусы перестают ходить довольно рано, то с подобных вылазок он всегда возвращается уже на следующее утро. Мне вообще неинтересно, где он сейчас и вернётся ли вообще, но я вполне осознаю, что для меня это значит целые сутки без пристального конвоя.              Конечно же, он оставил мне на столе записку с напоминанием пить таблетки и нигде не шастать после уроков, но никто не мешает мне делать вид, что я очень спешил утром и совсем её не заметил. И в записке не сказано, что я должен прийти домой самым коротким путём. Поэтому я, собственно, выбираю самый долгий и запутанный — через парк, окружное шоссе, окраину района красных фонарей и сквозь старое кладбище. Оно довольно хорошее, тихое и в меру мрачное, но шанс посетить его выпадает редко. Матушка и вся её почившая родня похоронены в столице, а здесь лежит только моя вторая бабушка. И то я не уверен, где именно, ибо Даниэль к ней почти не ходит и уж тем более не водит нас с Марсом. Поэтому я хожу в гости к незнакомым дедушкам и бабушкам, которые смотрят на меня из надгробных портретов.              Я говорил, что мне не нужны подарки и торты, но я не отказываюсь от угощений, что лежат у мраморных плит. Зачем мертвым конфеты? Отец Даан говорил, что для души нет ничего слаще молитвы за её упокоение. Поэтому я спокойно могу их съесть — ведь если не я, то вороны уж точно не будут размышлять о происхождении своего обеда. Надо только не попасться в руки долговязому гробовщику, что порой бродит тут и ловит меня, если видит с конфетами. Всегда заставляет вытряхнуть их из карманов и больше не тревожить мертвых. Мне кажется, он с воронами заодно.              Нагулявшись вдоволь по извилистым тропам между надгробий и набрав полные карманы карамелек и драже, я таки оказываюсь на пороге дома. На небе уже давно красуется полная луна, и только уличный фонарь подсвечивает мне путь до калитки. Впрочем, я быстро замечаю, что из окна, что в кухне, тоже исходит свет. Наверное, это Марс кашеварит.              Бесшумно захожу в коридор и аккуратно закрываю дверь. Надо просто прошмыгнуть мимо кухни — и я буду на безопасной территории, где никто до меня не докопается. Судя по бубнежу, Марсель всё равно опять ссорится сам с собой, поэтому вряд ли меня услышит. Вот он громко возмущается и… вдруг затыкается. А затем слышится громкий женский возглас вместе с размашистыми аплодисментами. Ещё чей-то смех, и потом вдох такой глубокий, будто кого-то топили до появления врат Рая перед глазами. Вот как. Марс, значит, притащил свою свиту.              План незаметно миновать кухню отправляется в утиль, и я меняю курс. Подхожу к полуприкрытой двери и просто раскрываю её достаточно, чтобы заглянуть, что творится внутри.              Я застаю в самом разгаре почти что библейский сюжет: рыжая бестия с макияжем, сделанным, походу, самой ядреной сажей, позирует с жестом козла и облизывает свои черные губы; подгоревший итальянец со смазливым личиком и томным взглядом строит из себя мачо с размазанной красной помадой далеко за контурами; и между ними двумя — Марсель, давящий довольную лыбу, пока на его всегда гадко-безупречном лице немерено красно-черных отметин, а рот вообще измазан в бордовой смеси всей этой косметики. И хиппи-полторашка, стоя на стульчике ради лучшего кадра свысока, запечатлевает эту картину на ободранную мыльницу.              Ева, Мариан, Эрнест — святая троица тусовщиков, адепты проблем на задницу и по совместительству самые близкие марсовы товарищи. Порой его вкус в женщинах, мужчинах и в целом в друзьях не укладывается даже в моей больной голове: Марсель, который спокойно мог клеймить чмошником кого угодно в школе и который кадрил девочек только высшей пробы, собрал подле себя такую шушеру, которую представишь в одной компании разве что в анекдоте. Но он же, наверное, и действовал для них как строительный клей, что слепливал всё в одну неразрывную кучу. И, несмотря на отличия, веселились они всегда громко и искренне.              Первым меня в дверном проёме замечает именно Марс, и от этого его широкая улыбка сползает с лица. Он дёргается в мою сторону, чтобы прогнать, но уже поздно: щелк затвора, вспышка — испорченный кадр.              — Марсель! Думаешь, у меня плёнка бесконечная? — возмущается Эрнест, смотря на результат и почесывая свой седой затылок, а затем поворачивается, чтобы взглянуть, что же испортило их фотосессию. — О, это же Нат! Здорово, дружище.              Парень садится потертыми джинсами на то же место, где только что стоял в уличных кроссовках, и показывает знак мира в честь приветствия. Он улыбается мне широко и непринужденно, что аж заметно щербинку между зубов, а веснушчатое лицо покрывается мелкими морщинками. К этому моменту уже внимание всех на кухне приковано к моей персоне. Похоже, я их спугнул, но все довольно быстро от этого отошли, и только Марс продолжает ошарашенно на меня смотреть. Он знает, хорошо знает: я — прямая угроза его домашней тусовке. Мне не составит труда растрепать всё Даниэлю.              — Ты как тут оказался? — спрашивает он, попутно в спешке стирая с лица всю помаду.              — Со школы пришёл.              — У тебя школа закончилась в обед! — возражает, а затем с неким осознанием переспрашивает: — Погодите, а кого я тогда запер в твоей комнате?              — Скорее всего, подушки и одеяло, которые я не убрал, — пожимаю плечами. Сидеть укрытым с головой, предаваясь мыслям — моё любимое, и в этот раз Марс, видимо, принял смятую кучу за меня.              Почти на каждой поверхности, включая стол, столешницу и пол, разбросаны бутылки — либо уже пустые, либо ещё не начатые. Ребята затарились будто бы на месяц вперёд, и серьезно собирались осушить алкоголя столько, сколько примерно воды во всем том ручье, что я видел в лесу. В центре стола стоит уже наполовину полная окурков пепельница из жестянки, и даже с открытой настежь форточкой дым стоит гуще, чем утренний туман. И вдобавок в углу валяется куча намешанных вещей, которые ребята наверняка поскидали с себя в ходе нескольких партий в карты, и на самой верхушке этих тряпок лежит евин глянцево-бордовый шлем — даже зная, что едва выйдет отсюда на своих двух, она приехала на байке, чтобы пощеголять перед Марсом, который на него пускает слюни не меньше, чем на её широкие бёдра.              И, окинув всё это испытующим взглядом, я задаю очевидный, но неудобный вопрос:              — Так и что вы здесь делаете?              Марс мнётся, пытаясь найти оправдание. Он всегда успевает замести следы, и перед отцом отчитывается, что просто смотрел фильмы или гулял. Но сейчас я воочию вижу весь компромат, и совершенно точно расскажу, что он на самом деле пил, курил и, какая гадость, занимался непотребствами.              — Мы, а-а… А мы твои именины празднуем! — Вспышка гениальности заставляет его встрепенуться и стукнуть кулаком по столу, как молотком в зале суда. Удивительно, что он помнит такую дату, так ещё и вывернул всё в свою пользу.              Теперь уже очередь остальной троицы удивляться. Ева отставляет бутылку, которую успела пригубить, а Мариан бледнеет, насколько это вообще возможно с его загорелой кожей. На миг гробовая тишина охватывает до этого оживлённое место.              — О, то наш котёнок теперь в возрасте согласия? — с ухмылкой мурчит Ева.              — Я ни на что не согласен.              Эрнест, самый большой добряк, этому поводу искренне радуется. Хлопает в ладоши, бряцая своими браслетами, и открывает ещё одну бутылку из общих запасов. А ещё роется в бездонных карманах своих штанов и достаёт оттуда сомнительного вкуса жвачку в качестве угощения. Вообще, при росте едва на пару дюймов выше меня, Эрнест носит одежду размера на три больше, и все эти мешковатые лохмотья выглядят так, будто под ними можно хранить и целый торт под такие поводы. Хотя прячет он обычно другое: пакетик с порошком в носке кроссовка, самокрутки во внутреннем кармашке — и всё это с веселой травкой, что растёт у него дома между вазонов и приносит больше, чем весь цветочный магазин, в котором этот дружок коротает будни. Удивительно, что это знаю я и каждая собака, но не копы.              — Будем считать, что просто без тебя начали, да? — своим подкупающе дружелюбным тоном он сглаживает неловкости. — Садись с нами, давай тусить.              Марсель кривится, этой идеей не особо довольный. Я, пусть и на радость ему, тоже хочу отказаться, но остальные не оставляют мне такого выбора. Мариан освобождает для меня стул с мягкой обивкой — как раз из марсовой комнаты, ведь табуреток на четверых в доме нет, — а сам пересаживается к своему лучшему дружку на колени. Наверное, у всех итальянцев в крови кокетничать без зазрения совести и даже по-дружески целовать так, как не в каждом цензурном фильме покажут. А судя ещё по количеству золотых побрякушек, которыми он обвешан от макушки его длинной шоколадной шевелюры до самых пяток, то есть в нём и что-то цыганское. Наверное, если бы их с Марсом дружба не существовала столько же, сколько мы вообще здесь живём, то сейчас у Мариана было бы ноль шансов даже подобраться к этому напыщенному индюку. А так вот они, спокойно сидят в обнимку, пока цыганенок мечтательно крутит на палец кудряшку у марсового виска.              Я оказываюсь зажат между двух огней: с одной стороны сидит эта чёрно-белая парочка, с другой — дама в полтора раза меня выше и у которой сил в кулаке хватит на то, чтоб раскрошить мою черепушку. И чуточку дальше в позе лотоса устроился парень, с которым даже просто находясь рядом можно поймать дзен. В мою чайную чашку уже наливают пиво, и я невольно вспоминаю, чем закончился мой последний приём алкоголя.              — Ева, может, не надо? — В Марсе просыпается отголосок вечно ответственного за меня брата. — Он ведь на таблетках.              — Пха, и что? Мариан у нас тоже на таблетках, но это не помешало ему сегодня на спор хлестать с тобой вискарь! — гогочет она в ответ, а вот Мариану как-то не смешно от такой ремарки, отчего он неловко закусывает губу и стреляет своими черными глазами куда-то в стену.              — Справедливости ради, я проиграл, — негромко возражает.              — В любой игре главное участие! — хлопает его по плечу Эрнест.              Мариан виновато смотрит на меня, пожимая плечами. Попытки спасти меня с треском провалены; остаётся только залпом осушить это пахнущее чем-то забродившим шипящее пойло. Сначала ощущается, будто я выпил какую-то солёную газировку, но с тошнотворным привкусом. Зато почти нет пощипывания на языке, как после вина — наверное, это значит, что пиво просто не настолько крепкое. Ева, которая решила допить ту бутылку, с которой мне разлили, нехватку спирта решает вполне тривиально: покончив с пивом, она запивает его стаканом дешёвого виски. И пусть у неё во рту теперь наверняка ещё более гадкая смесь вкусов, она визжаще смеётся, показывая знак качества.              — Невкусно, — бормочу я.              — Да, по сравнению с реально хорошим хмельным то ещё хрючево, — соглашается Ева, балансируя рифленой крышечкой на кончике пальца. Меня это не особо убеждает давать ещё один шанс этому напитку. — Но мы сейчас и не ради вкуса пьём, а ради эмоций!              — Вот-вот, чтобы расслабиться! Ты всегда ходишь такой угрюмый, маленький бро, — улыбается мне Эрнест, а мне хочется уточнить, почему он перед тем, как обзывать других мелкими, к своим двадцати с приличным хвостиком сам не вымахал хотя бы Марсу по нос.              — Совсем на Марсика не похож. Вот ни в чём, — добавляет цыган. Ага, а он-то прямо копия.              — Для меня это комплимент, — в разговор встревает со своим смешком Марсель.              — А что, не могу кенту отвесить комплиментов? — Мариан жмется к нему сильнее, гладит по кудрявой макушке и блаженно тянет: — Ма-арсик?              Тот неразборчиво бурчит в ответ, но продолжает улыбаться. Марс в жизни не принимал никаких прозвищ и коверканий своего имени, и даже сейчас эта ласковая кличка является единственной, что он терпит. Конечно, Мариан долго и очень муторно выбивал эту возможность, прострадав все этапы постройки дружбы с этим придурком. В подростковом возрасте, когда он ещё ляпал колоритным суржиком с выразительным итальянским акцентом, то попробовал назвать своего товарища на привычный манер — Марчелле или как-то так. Ответ был прост и доходчив: Марсель заставил четко запомнить каждую буковку своего имени кулаком в нос. Хорошо, что тогда у этой любящей золото сороки ещё не было там прокола с колечком. Зато, вроде как, именно после той драки они и стали лучшими друзьями. И вот теперь сидят вместе, и никому не претит, что крутой и неповторимый Марс превратился в Марсика.              Ощущается тусовка как какие-то игрища нечисти в трясине. Кикимора, леший, болотная змея и Марс, колючий ёж. Они себе бесятся, смеются, и своим весельем наверняка могут утянуть на самое дно, ещё и при этом заставят чувствовать неподдельный кайф. И пусть я всегда пытаюсь угодить в лапы всякой нечисти, этот шабаш — совершенно не моя тарелка.              Раньше, когда я был поменьше и в мою нормальность ещё относительно верили, все вокруг были уверены, что я все свои странности перерасту. В конце концов, даже Марсель не родился сразу мачо. В детстве он был лишь балованным поросёнком, любящим сладкие плюшки и мягкие подушки. И лишь где-то ближе к тринадцати его переклинило так, что он ударился в спорт. Рос как на дрожжах ввысь, худел так же быстро, а потом на месте пухлых ручек и ножек где-то отыскались подтянутые мышцы. А похорошев, этот нарцисс так влюбился в своё отражение, что его самомнение взлетело до небес. И я тоже ждал, когда придёт мой час измениться до неузнаваемости и даже верил, что Марс превратился во что-то хорошее. Но вот я в точке, где предполагаемый рубеж должен быть давно позади, а чуда так и не произошло. Всё, что я смог, так это смириться, что дальше будет только хуже.              Видимо, все эти мысли отчётливо написаны на моём лице. Я вижу, как Мариан не сводит глаз с моей кислой мины и сам понемногу мрачнеет. Среди всех он всегда был самым сердобольным и к подобным мелочам довольно чутким. Может, он на капельку больше остальных понимает, что именно творится в моей голове. Или хотя бы пытается осознать.              — Слушай, Нат, — он привлекает моё внимание шутливым почесыванием по макушке, — не хочешь поучаствовать в маленькой затее?              Все поворачивают к нему головы, а сам парень поднимается, чтобы порыться в куче вещей, где валяются и их шмотки, и сумки.              — Тот эскиз, — объясняет Мариан, достав потрёпанный этюдник, — Марсик, тебе он слишком мал, так ведь? Бить себе не будешь?              — Эти воробьиные бздюлинки? — фыркает Марс. — Чувак, я ценю идею, но на моей спине оно тупо затеряется.              — Во-от. А Натаниэль как раз в раза полтора тебя меньше. — И теперь все взгляды снова на мне. — Хочешь татушку, малыш?              Мариан всегда был помешан на творчестве. Пока Марс зависал на турниках, он делал распевки в музыкалке, а потом ещё и осваивал гитару — теперь подпевает у какой-то строгой тётки в лейбле. Попутно ещё рисует для души всякую всячину, а на прошлые свои именины выпросил у родителей татуировочную машинку. Теперь расписывает своих товарищей как тарелки и чайнички. Таким образом у Марселя не так давно появился на левой руке черный змей, что обвивает предплечье и ползет между шипастых зарослей роз. Безвкусица, как по мне, под стать своему хозяину.              Мариан листает свой блокнот и даёт мне его в руки на странице, где и остался его неиспользованный эскиз. Парочка птичьих крыльев, от излишней стилизации похожих на деталь из мультика. Они раскрыты в полёте, но размером даже не в мою полную ладонь — не всех птиц такие поднимут. Непризнанный художник уже распинается, как оно хорошо будет смотреться чуть выше лопаток и что работы там не так уж и много. У него с собой и чернила, и инструменты, и для дезинфекции в аптечке что-то найдется.              Я смотрю то на рисунок, то в окно, где уже давно кромешная ночь. Под мутной дымкой фонарного света доедают какой-то мусор вороны. Куда ни глянь, везде будут они. В городе будто нет ни одной другой птицы, кроме них. Может, и люди здесь на самом деле лишь вороны под прикрытием. Под масками лиц у них прячутся клювы, а под одеждой сложены крылья. Может, это мой обряд инициации в воронье общество? Птенцы же становятся взрослыми, когда обретают возможность летать.              — Хорошо, — киваю. — Я согласен.              — Какой смелый, — усмехается мне Ева с одобрением. — Не испугаешься?              — Оно не больно, — успокаивает меня Мариан, а девушка на это громче смеётся, толкая Марса в бок локтем, без слов в чем-то подкалывая.              Марсель смотрит на меня со скепсисом, но отговаривать не спешит. Вряд ли в нем проснулся альтруизм или стыд, зато теперь прятать каракули на теле будем мы оба. Может, это даже залог того, что я таки не разболтаю.              — Найти бы место потише… — А на это предложение я готов согласиться без лишних раздумий. — Марсик, я займу твой диван?              — Базару ноль, — соглашается он, — я принесу тебе опохмелиться.              — Да я сам, не напрягайся.              И вот этот на все руки мастер с тату-машинкой и этюдником ведёт меня в свободную гостиную. Несмотря на обилие марсовых вещей, без самого Марса в ней вполне спокойно. С щелчком загорается настольная лампа, и Мариан переставляет её ближе к дивану. Мне кивает присесть, а сам раскладывается на тумбочке, убирая лишний хлам, от которого хозяин комнаты не может избавиться сам.              — Можешь пока снять свитер, — Мариан намеренно долго возится, чтобы не смотреть в мою сторону. Некая иллюзия приватности. Хотя будь бы на моём месте всё-таки Марс, как и планировалось, он бы наверняка ещё и бинокль взял, чтобы всё рассмотреть. Он всегда на него пялится как под дозой чего-то тяжелого.              В комнатке слегка прохладно, особенно после душной надымленной кухни. По обнаженной спине идёт едва ощутимая дрожь. Я выбрасываю на пол марсову подушку и складываю руки на подлокотнике. Таращусь прямо в незашторенное окно, где в кромешной темноте не видно ничего, кроме разве что размытых очертаний деревьев. Мариан уже что-то там щупает на моих плечах, чертит и намечает. Жужжит машинка. Кожу пощипывает от штрихов шустрой иголочкой. Даже и не то чтобы больно. Я смотрю на свои руки, плотно обмотанные бинтами от запястья и чуточку выше: да я канцелярскими ножницами кожу вспарывал глубже, чем царапает эта игла. Но увечья, как мне говорили, бывают разные, и вредить себе во время психоза не равно вреду ради красоты. Но это не значит, что я не буду заниматься первым.              — Тихо здесь, да? — Мариан пытается завести разговор. И вправду, вся тошнотворная шумиха осталась за закрытой дверью. Вряд ли они там скучают. — Что нового, Нат?              — Да вроде ничего, — стандартный ответ.              На вопросы, как ты, принято отвечать, что всё в порядке. Даже если всё наоборот, это будет не ложь, а поддержание вежливости. Хорошо, что существует единая фраза, которой можно откреститься от разговора.              — Как здоровье?              — Как обычно.              Работает на все вопросы.              — Сердишься? — Мариан все ещё считает меня капризным ребенком. — Ну да, мы нарушили твой покой и всё такое…              — Разве что на Марса, — качаю головой. — Это же его затея.              — У меня просто сегодня как раз родители дома и… — конечно же, он оправдывается за двоих. — Так ли плоха чья-то компания? Я, к примеру, до жути не люблю оставаться один. Всякие мысли в голову лезут, и чем дольше с ними сидишь, тем сильнее хочется…              — Убиться? — дополняю.              — Скорее спрятаться, — пытается он смягчить мысль. Но долгой паузы хватило, чтобы я почувствовал свою правоту. — К кому-то в объятия, где уютно.              — Не люблю обниматься.              Мариан хрипло смеётся, но, к счастью, его руки сейчас заняты, чтобы он не начал доказывать мне обратное. Впрочем, продвигается его работа достаточно медленно, чтобы задолбать меня и просто словами.              — Колючка какая, — он хлопает меня по плечу, там, куда не достаёт рисунок. — Может, просто не с кем?              — Вернусь к этому вопросу, когда захочу, чтобы ко мне лезли, — фыркаю, и Мариан, кажется, успокаивается с этим вопросом.              Может, он и не имел в виду чего-то дурного. Мариан, эмоциональный и любвеобильный, всегда будет для меня самым сносным и безобидным изо всей компании. В своей семье он был единственным ребенком, но на мне всегда вымещал все свои мечты о младшем братике. Или о питомце. Такой уж дружелюбный и ласковый, всегда выслушает и поможет. Но куда главнее, что что бы я ему ни рассказывал, он ещё ни разу не сдал меня Марсу. Пожалуй, именно потому, что его он знает тоже настолько досконально, чтобы понять, что тот отреагирует не как надо. Я рассказывал Мариану всякие бредни, и все они остались с ним в безопасности. Порой он слушает безучастно, порой что-то в моих рассказах навевает ему идеи для эскизов или строчек в песнях. Он сам мне рассказывал, что творчество в своем роде безумство.              — Скажи, а ты много встречал девушек в красном? — Я что-то вдруг вспоминаю, что видел у него целую страницу с девицами в разных нарядах, где он практиковался запечатлевать естественные движения. Он рисует вполне красиво, когда в натурщиках не Марс.              — Думаю, была парочка. Девочки любят красный цвет. Как и розовый, бежевый, синий и всякие другие…              — А таких, чтобы у них и лицо, и волосы были белые-белые? Как молоко.              — На фоне меня здесь многие такими кажутся, — тот добродушно посмеивается с самого себя. — Но звучит необычно. Ты повстречал такую?              — Не так давно, — киваю. — Она пыталась накормить меня сладостями и отвести в лес.              — Ты же знаешь, что нельзя что-то есть у незнакомцев и куда-то идти с ними? — Мариан беспокоится, но хотя бы без нотаций.              — Я не пошел. — Точнее, не дошел, но так звучит более одобряемо. — А потом она ещё была со мной в школе.              — В школе?              — В школу обычно не пускают посторонних, но она носила школьную форму. И никто не обращал на неё внимания.              Мариан угукает, увлеченный скрупулёзным вырисовыванием мелкого узора. Раз дальше слушает только вполуха, то можно рассказывать что-то и более странное.              — Она ещё называла себя Дьяволом или типа того.              — Il diavolo? — тянет он на своем родном. — Ну нет, опасные девочки больше Марсику по вкусу. Будь осторожен с такими, хорошо?              Кажется, он понял всё не настолько буквально, как стоило бы. И звучит всё уже не так, будто я делюсь странностями в своей жизни, а словно мы обсуждаем школьных пассий и выбираем, кого позвать на дискотеку. Наверное, рядом с Марсом в таких разговорах опыт будет большой. И, пожалуй, это и обсуждает нормальная молодежь — девочек, знакомства, школу… Получается, у нас сейчас нормальный разговор?              Перепроверить я не успеваю: любую нашу болтовню перебивает протяжный крик с кухни.              — Атас! — громко воет Ева, будто полицейская сирена.              Мариан вскакивает, глушит машинку и спешит открыть дверь, чтобы узнать, что произошло. Я ожидаю увидеть пожар или что-то из криминальных хроник, но вижу лишь как все носятся по кухне, собирая бутылки и пытаясь выветрить табачный туман.              — Что такое? — возмущается Мариан, размахивая руками. — Мне осталось ещё чуть-чуть!              — Батя! — в спешке выпаливает Марсель. — Только что вошёл во двор.              Цыганенок полностью переходит на непонятную мне ругань, вмиг заторопившись пуще всех остальных. Конечно, для них всех столкнуться с Даниэлем тот ещё приговор. Как злые тести выпровожают всех кавалеров своих дочурок, так и он ведёт строгий учёт марсовых друзей. И критерии знака качества порой настолько непонятные, что никто ещё этот тест не прошёл.              Мариан со всеми своими вещами выпрыгивает в окно гостиной. Он когда-то продержался в милости дольше всего, но терпел его Даниэль всегда скрипя зубами. Пожалуй, когда родители приехали с родины мафии и глава семейства теперь в полиции, то можно и сквозь пальцы смотреть на очевидные недостатки во внешности их сыночка. В итоге упал Мариан в глазах Даниэля по совершенно дурацкому поводу: всего лишь попытался как-то в ответ на едкий комментарий в свою сторону намекнуть, что человеку, похожему на еврея, не пристало шутить про чью-то расу. От такой наглости тот тогда даже снял очки и пристально смотрел на парня, пока тот не извинился. Но от испорченных оценок в семестре и навсегда закрытых дверей в этот дом раскаяние уже не спасло.              Эрнест, несмотря на свою хлипкую статуру, спокойно утаскивает с собой забитые пустыми бутылками ящики. У него шансов понравиться Даниэлю всегда было больше, особенно если одеть приличнее, причесать и умолчать о половине фактов о нём. В целом, в гости он всегда являлся в амплуа вполне прилежного, малость набожного мальчика, любящего цветы и мир. И прогорел исключительно из-за собственной честности: не стоит всем подряд рассказывать, что у тебя дядя был то сектантом, то рокером, а теперь сидит за чье-то убийство. Не помню, что взбесило Даниэля в его биографии больше — секта или рок-н-ролл. Зато точно помню, что в тот вечер Эрнеста по столь неудачному стечению обстоятельств прикрыли на трое суток в участке. С тех пор с криминальными элементами Марсу общаться запрещено.              Ева помогает всё убрать, но уходить будто бы не торопится. Как самой новой в этой компании ей пока удавалось избежать участи этих двоих. Но я уверен, что ей хватит одной встречи, чтобы оказаться в клубе отвергнутых: ни растрепанные рыжие патлы, ни макияж на все лицо, ни откровенную одежду Даниэль не желает увидеть на прилежной девушке, достойной его сына. Марсель это тоже понимает, поэтому нервничает побольше своей подружки. Но уходить уже поздно, когда слышится звон ключей в прихожей. Марс только успевает захлопнуть дверь в свою комнату, чтобы я, всё ещё лежащий по пояс обнаженный и с недоделанной татуировкой, не забил ему последний гвоздь в гроб.              За дверью разговор слышится глухо, как с дна бочки. Ева, кажется, только успевает поздороваться и что-то сказать, но её быстро выпроваживают прочь без шанса объясниться. Дальше уже оправдывается только Марс. Всё точно перешло бы в ссору, но склоки явно откладываются на утро, судя по уставшему тону Даниэля. Сам виноват, что решил пешком возвращаться с семинара, а не раскошелиться хоть на самый дешёвый мотель. С возрастом такие прогулки наверняка занимают всё больше времени.              — Никогда не водись с рыжими, — разбираю я лишь одну его фразу, когда он проходит совсем рядом с дверью. — У них нет души.              Пока Марсель ещё не вернулся в комнату, я поднимаюсь с дивана и открываю шкаф, где есть широкое зеркало, перед которым брат по утрам прихорашивается. Пытаюсь рассмотреть, что теперь творится на моей спине. Горе-татуировщику и правда оставалось совсем немного. Он закончил общий силуэт крыльев чуть выше лопаток и почти успел заштриховать всё черным, кроме пары перьев на правой стороне. Из меня вышла ворона с непонятным белым пятном. Совсем как среди полностью чёрных кудрей у меня была седая прядь, будто я уже начал стареть. Вышло как-то даже иронично.              Из оставшегося открытым окна веет прохладный ночной ветер. Он немного остужает покрасневшую кожу, что уже постфактум начинает печь и тягуче ныть. Хочется почесать, но я не рискую лезть туда руками. Наверное, я простыну, если останусь так стоять без одежды на сквозняке. Надо бы закрыть окно тогда. Нет, сначала закрыть шкаф.              В зеркале отражается диск полной луны, а затем само окно. В нём кто-то есть, кто-то сидит на подоконнике, уже наполовину забравшись в комнату. Я оборачиваюсь. Это Кассандра машет мне и манит, чтобы я подошёл поближе. Когда я оказываюсь достаточно близко, она хватает меня за руку и без лишних слов тянет через окно на свободу.              — Иди со мной, мой мальчик, — говорит. — Ночь ещё далека от конца.