Немного о...

Это было началом. Началом стемительно развивающихся товарищеских отношений между омегами. Егор не особо хотел этого общения, но с мазахистической и нездоровой тягой не мог отказать себе в том, чтобы не подсмотреть за жизнью Амирана. Егор понимал, он для Алима отдушина, едва ли с кем-то из близких он сможет откровенно поговорить о своих переживаниях относительно чужого ребенка внутри себя. Близкие ведь не знают. И слава богу. Им об этом " браке" в Алиме знать нельзя. Ведь он идеальный мальчик, награда для любого альфы, мечта - красавец, умница с блестящими глазами цвета миндаля, из прекрасной достойной семьи, который, в свое время, из толпы подобных себе состоятельных красавцев альф сделал выбор, снизошел в пользу неказистого, в сравнении с конкурентами, простого, но перспективного, и полюбившегося конкретно ему, Амирана. Нет, в глазах окружающих и своего альфы прекрасный Алим хотел оказаться таким же превосходным. А вот с омегой, зачем-то рожающим просто так, не для любимого, а для себя, тоже с "бракованным", но не физически, а душевно, можно было быть самим собой. Именно Егору он с нескрываемым раздражением, ощущением ущемленности и мнимой непривлекательности жалуется на мужа - "не прикасается", "избегает близости" боится за ребенка, а на меня плевать. Воспринимает не как партнера. Как инкубатор, который может случайно повредить. Именно Егору он, не сразу, уже на половине срока, признается, что воспринимает эту беременность как жертву Амирану, их браку, семье. Именно Егору он говорит в самые восторженно- волнительные моменты, когда их крошки начинают бултыхаться и делать первые толчки в их животах, доводя обоих омег до слез, что для него этот ребенок все равно чужой, паразит, живущий в его теле и высасывающий его молодость, красоту и силы. Егор наблюдает за ним и видит как тяжко Алиму дается все происходящее, как он искренне пытается выполнить данное Амирану обещание ужиться, привыкнуть, смириться, принять своего «соседа» внутри себя, и не может. Алим, по началу искренне верящий в то, что это долгое соседство выработает в нем привычку, привязанность, симпатию к малышу, старается, и через силу говорит «мой», «наш», пытается обмануть себя, убедить в этом. Именно Егору он с ужасом и слезами на глазах, уже на сносях, говорит, что едва ли захочет брать ребенка на руки, не то что кормить. Чужое и есть чужое. Алим с нескрываемой злостью на самого себя и страхом говорит, что муж его возненавидит. Возненавидит за то, что он сказал, что сделает это ради них, но не смог. Егор думает о том, что это ужастно. Ему страшно жалко будущего малыша. И еще больше жалко Алима. Который так хотел сохранить этот брак, этого альфу, что сказал, будто способен сделать то, что сделать не способен сделать. Принять чужое как свое. Полюбить. Для Егора же его собственная беременность была прерасным приключением. Он всю беременность влюбленно наблюдал за изменениями размеров своего животика. Наслаждался бултыханиями крохи, активными точками и перекатываниями его ангелочка с одной стороны живота на другую. Он щупал, гладил выпирающие от давления малыша зоны живота, и гадал смешливо: - Что у нас тут. Попа или голова? Общался с крохой, читал ему сказки, чувствуя как тот, чем то видимо взбудораженный, перестает дергать изнутри пуповину, успокаиваясь. Восторг. Восторг. Это все было сумашедшим восторгом и радостью. И он, с какой-то ранее незнакомой завистью и сожалением, слушал рассказы Алима. Подаваемые под неочаровательным соусом ревности, но в целом очаровательные. О том с каким упоением Амиран ловит каждый толчок малыша. Как он любит разговаривать с крохой. Целовать живот. Как бережно относится к омеге, таскаясь с ним, как малышом, завязывая шнурки, помогая принять ванну, боясь лишний раз надавить, прижать, навалиться. Егор думал, что он хотел бы разделить эти моменты с Амираном. И тогда становилось до слез грустно и тоскливо. В голову лезли мысли о том, что тогда, в машине, он должен был сказать. Что хочет, чтобы он были вместе, чтобы любили друг друга до старости, создали семью, родили и воспитывали детей. Что он сможет обеспечить Амирану все что тот пожелает. Как Алим сказал, что готов родить и полюбить чужого ребенка. Неуверенно, не точно, но настойчиво, будто зная, что все будет хорошо. Даже если хорошо не будет. В такие моменты он начинал плакать, а кроха буянить. Кроха не любил, когда папочка плакал. Он тут же, как и его отец, начинал отвлекать, веселить, приводить в чувство. Егор в такие моменты ненавидел себя. Ненавидел себя за то, что хотел своего ребенка не только для себя, а хотел их ребенка для них. Двоих. Еще более грустно было думать о том, что тогда в свое время его папа и отец настаивающие на браке с Амираном были правы. Лучше не найдешь.