Трудно быть хорошим, когда ты лучший

      Сегодняшний семейный ужин обещал быть особенным.       Огорченный недостойным поведением приемных детей, Маркус Ландсберг хотел выяснить, что с ними происходит и словно заранее предчувствуя, что самым нелегким получится разговор с Аккерманом, он хотел как можно больше времени уделить диалогу именно с этой своенравной личностью.       Дождавшись, когда за столом воцарится тишина, мужчина прочитал вечернюю молитву, посвященную Стенам, что должны были защитить Парадиз от будущих захватчиков, домочадцы, уловив этот момент, поспешили перевести дух и ненадолго расслабиться. В противном случае, им пришлось бы снова несколько часов подряд выслушивать его разглагольствования о войне и делах в госпитале, от одного упоминания о котором у Леви начинался приступ раздражения. Погруженная, как обычно, в свои думы, Микаса попросту не слышала отчима и, продолжая рассуждать о преимуществах армии Элдии, которая согласно его словам должна была в считанные сутки разгромить войска марлийцев, в полетах своей фантазии он снова и снова оставался предоставленным самим себе. Его жена — Кушель Аккерман, (а по совместительству родная тетка Леви), не считалась. Соображая в войне ещё меньше приемной дочери, она, тем не менее, умудрялась создавать видимость, будто эта тема ей действительно интересна, и оказывая поддержку мужу, считалась со всеми его аргументами и мнениями, высказанными в адрес врагов. В остальное же время с ним спорил сам Леви, а если первому было не до него, тогда он начинал язвить Микасе, пытаясь задеть её за живое собственными замечаниями, и длилось это до тех пор, пока отчим, вмешиваясь в спор, не обрывал его на полуслове, приказывая заткнуться.       Рассеянно уставившись в стол, Микаса снова и снова возвращалась в мыслях к недавней сцене в библиотеке. Одетая в платье темных оттенков, застегнутое брошкой чуть ли не у самого подбородка, сегодня у неё был вид девицы, недавно выпущенной из пансиона. В Элдии появиться в обществе с накрашенным лицом и надушенными волосами могла позволить себе разве только куртизанка со стажем. Истинная леди, независимо от положения и количества прожитых лет, должна была наряжаться скромно, но со вкусом, и желательно избегать манипуляций с макияжем. Порядочно заскучав от затянувшейся за столом тишины, образовавшейся после окончания чтения молитвы, Леви посмотрел мельком на «сестренку» и, заметив, что она пребывает далеко не в самом прекрасном расположении духа, решил обратить на себя внимание, случайно обронив фразу следующего порядка:       — Микаса, а по кому ты так сокрушаешься? Не по Кирштайну случайно?       — А больше ты ничего не знаешь? — отпарировала она, смерив сводного брата негодующим взглядом. Кушель с упреком посмотрела на Леви, но привыкнув поступать по-своему, он уже давно перестал подчиняться требованиям своей слабохарактерной тетке. И только один отчим был в состоянии осадить его и по возможности поставить на место.       Изучив за это время все слабые стороны характера Микасы, Леви знал, как можно было спровоцировать её на конфликт, ударяя вербально по самым уязвимым местам. И едва ему удавалось разозлить эту своевольную девушку до такой степени, что она снова начинала замыкаться в себе, посчитав свою задачу выполненной, на некоторое время он снова оставлял её в покое, как будто предоставляя ей возможность набраться сил перед очередным броском, после чего все начиналось заново. Порой его подтрунивания приводили полуазиатку в такую ярость, что не в состоянии оказать достойный отпор сводному брату, ей стоило невероятных усилий держать себя в руках, обуздывая собственное стремление ему отомстить. Никто не умел с таким хладнокровием противостоять нападкам Леви, как это делала Микаса Аккерман.       — Что вы опять не поделили, хотелось бы мне знать?! — насупившись, промолвил глава семейства, кивком отсылая слугу, покончившего с сервировкой стола.       — Кирштайн уже не первый месяц сохнет по Микасе, — во всеуслышание заявил Леви, на собственной коже почувствовав укоряющий взгляд «сестренки».       — А? Что такое? — с таким видом, будто ослышался, мужчина, словно не веря своим ушам, перевел свой взгляд на приемную дочь.       Оживилась и сама Кушель, с тревогой посмотрев на мужа, которому не стоило лишний раз волноваться, чтобы не пить потом на ночь литрами успокоительное, вот только сам Леви, словно специально преследуя цель загнать в гроб собственного опекуна, делал все возможное, чтобы тот испытывал как можно больше огорчений, даже по самому мелкому поводу.       Опустив свой взгляд и невольно уставившись на поблескивающий при свете пламени свечей столовый прибор, Микаса приготовилась к тому, чтобы выслушать очередной шквал клеветы и необоснованных обвинений в свой адрес, не в состоянии доказать обратное, и не став слишком долго тянуть с собственным признанием, как только атмосфера за столом достигла своего накала, юноша тут же посвятил окружающих в подробности данного события, имевшего место несколько недель назад:       — Во время предпоследнего визита Кирштайна я застал с ним Микасу в сосновой роще и, судя по тому, как они себя вели, отношения у них были самыми что ни есть короткими.       Высказавшись, Леви снова посмотрел на свою тетку, а потом перевел взгляд на её сурового мужа, находясь в ожидании эффекта, который должна была произвести озвученная им вслух сенсационная новость. Не на шутку встрепенувшись, Кушель с обеспокоенным видом взглянула на невозмутимого супруга, но стоило ей открыть рот, чтобы уточнить один момент, как мужчина, подняв свою руку, тотчас попросил её сохранять молчание. За столом снова установилась неожиданная тишина. Не шибко доверяя россказням Леви, знаменитый хирург мельком бросил взгляд на Микасу, и недовольный тем, что вместо того, чтобы спокойно приступить к трапезе, и насладиться спокойной атмосферой ужина, он был вынужден выяснять отношения между приемными детьми, неохотно осведомился:       — И что они там делали?       Услышав вопрос, юноша был готов поделиться с ним подробностями картины, которую успела нарисовать в его сознании не знающая меры фантазия, и словно заранее предугадав злобный замысел сводного брата, Микаса, помешав ему продолжить рассказ, снисходительным тоном заявила:       — Мы просто дурачились, а Леви подумал…       — Ничего я не подумал, — оборвал он её на полуслове, приготовившись добавить новый аргумент, однако стоило ему настроиться на продолжение дискуссии, как в разговор вмешался опекун, стукнув для вида кулаком по столу:       — Придержи-ка хотя бы сегодня свой язык, не то отведаешь хлыста.       Его голос звучал угрожающе. Замолчав, Леви снова погрузился в унылое молчание. Кушель с осуждением посмотрела на мужа. Как всегда, после окончания спора крайним у него во всем оказывался Леви, а не Микаса, и если бы не её вмешательство, призванное утихомирить две стороны, её племяннику наверное б неоднократно доставалось от опекуна за дерзости, отпущенные в адрес сводной сестры.       Замкнувшись в своем оскорбленном молчании, Микаса чувствовала себя неловко. Как только беседа в семейном кругу перерастала в настоящий конфликт, после которого о примирении между враждующими сторонами не могло быть и речи, дабы окончательно не рассорить между собой семью, никак не связанной между собой кровными узами, она предпочитала без лишних слов покинуть в такой момент гостиную и, устремившись в собственную комнату под каким-нибудь пустяковым предлогом, отсидеться там до поры до времени, стараясь не попадаться лишний раз на глаза тем, кто ныне считался её самыми близкими людьми. Впрочем, в последнее время Микаса и без того слишком часто стала проводить время наедине с собой, томясь от скуки и, обдумывая в одиночестве свою невеселую участь, которая ждала её в недалеком будущем, если бы не периодические визиты Кирштайна и Спрингера, справлявшихся о её самочувствии, жизнь в этом доме стала бы для неё поистине невыносимой.       В тот день они с Жаном практически не сидели в поместье и выбравшись за пределы сада, где она любила проводить свое время, когда пребывания в четырех стенах превращалось для неё в тягостную докуку, ещё долго болтали и дурачились, обмениваясь последними впечатлениями, а когда на землю начали опускаться первые сумерки, и сам воздух заметно посвежел, чтобы немного разогреться, Микаса торопливым шагом направилась домой через рощу. Жан бросился следом за ней. Добежав до ближайшей аллеи, смеясь, он повалил Микасу на усыпанную хвойными иглами землю, после чего скрутив ей руки, попытался легонько поцеловать девушку в щеку. Улыбнувшись, Микаса взлохматила ему челку, однако не успела она оттолкнуть его от себя, как в следующий момент перед ними появился сам Леви, которого Кушель отправила на поиски Микасы, почему-то не спешившей возвращаться домой, несмотря на позднее время за окном. Как всегда, безукоризненно одетый и по-прежнему хладнокровный, Леви был явно не в восторге от увиденной картины, и как он не старался придать своему лицу равнодушное выражение, в его глазах пепельного оттенка вспыхнуло нечто, напоминающее ярость. Юношу, казалось, и вправду задела за живое эта сцена. Как будто ему действительно было не все равно, с кем Микаса проводила свое время, пропадая невесть где в компании типа, к которому у него не было доверия.       В два счета оказавшись на ногах, Жан мгновенно покраснел, поправляя свой слегка расстегнутый жилет, словно его застукали на горячем. Обнаружив присутствие Леви, Микаса тоже встала с земли, (правда сделала это не так поспешно, как Кирштайн), после чего стряхнув с платья остатки хвои, враждебно уставилась на сводного брата, который словно специально нанялся караулить её каждый шаг. В том, что он вернется обратно и доложит кому надо о происшедшем, она больше не сомневалась. А когда Леви, подойдя к сладкой парочке поближе, остановил свой недоумевающий взгляд на ней самой, в какой-то момент Микасе показалось, что он её сейчас ударит. К счастью, все обошлось.       Проигнорировав настороженный взгляд Аккермана, Жан заторопился прочь и, послав своей подруге на прощание животрепещущий взгляд, поспешил скрыться с глаз её сводного брата, пока тот не устроил ему хорошую взбучку. На выяснение отношений с Аккерманом у него не было ни времени, ни желания.       Окинув «сестренку» недоверчивым взглядом, Леви рассказал ей, как его тетка чуть с ума не сошла, переживая насчет её пропажи, и продолжая делать вид, будто ей действительно интересно слушать его болтовню, Микаса, еле слышно выдохнув, заранее прикидывала в уме, как он обставит это дело перед опекуном, как только вся семейка снова соберется за ужином. Превратно истолковав увиденное, он не упустит возможности вновь бросить тень на её подмоченную репутацию и, слегка приправив свой рассказ всякого рода «пикантными» подробностями, сделает все возможное, чтобы у Маркуса Ландсберга, ранее хорошо относившегося к своей приемной дочери, сложилось о ней самое превратное впечатление. Обвиняя её чуть ли не во всех смертных грехах, юноша с такой пристальностью смотрел на неё тогда, что Микасе, привыкшей с особым равнодушием выслушивать его излияния о беспокойстве, доставленных ею мачехе, на какое-то мгновение стало не по себе.       Покончив с тирадой, Леви машинально протянул к ней руку, пытаясь смахнуть украдкой с её плеча сосновую иголку, но резко повернувшись, чтобы уйти, девушка поспешно сбросила его ладонь, так и не дав ему возможности к ней прикоснуться. Закрывать глаза на подобную пренебрежительность к его заботе о ней Аккерман не собирался и, уловив удобный момент для посвящения всего семейства в тонкости её странного взаимодействия с Кирштайном, не беспокоясь о том, какое впечатление произведет его поступок на саму Микасу, он тут же им обо всем рассказал, много чего добавив от себя.       — Надеюсь, Жан вел себя хорошо и у нас не появится лишнего повода для беспокойства, — отозвался мужчина, окинув девушку самым пристальным взглядом, как будто вправду подозревая её в оскорбительной связи с Кирштайном, и, приготовившись приступить к давно остывшему ужину, он внезапно остановил свой взгляд на Леви, который оставшись доволен расплатой, которая понесла его сводная сестра за свое легкомыслие, с торжествующим видом следил теперь за её мрачным выражением лица.       — А теперь, давай, поговорим и с тобой, — акцентировав внимание на его личности, Маркус Ландсберг положил на стол свою ложку. — Ты ведь за словом в карман не полезешь?!       Очнувшись от какого-то мимолетного сна, где он уже видел себя победителем, Леви мгновенно побледнел, предвкушая далеко не самый приятный разговор. В принципе, он и так знал, что рано или поздно ему придется поговорить с отчимом насчет его исключения из университета, но что все это произойдет именно здесь и сейчас, для него это стало ещё той неожиданностью. Теперь пришла очередь ему самому отдуваться перед опекуном за допущенные ошибки, чему он был не особо рад. Война и учеба были далеко не самыми любимыми его темами. Причем если обсуждение первой он ещё мог выдержать, без ущерба для собственной психики выслушивая голословные заявления отчима, то вот что касается второй — ему действительно приходилось нелегко. Стоило Кушель нечаянно затронуть за столом тему, напрямую связанную с его учебой, как отчим тотчас начинал наседать на него с бесконечными вопросами, и не отставал до тех пор, пока не получал от него исчерпывающие ответы. Сейчас, похоже, приближался именно тот момент, когда его могли запросто уличить во лжи, поэтому заранее положившись на собственные способности, и вспомнив о том, что и кому обещал полгода назад, приготовился к отражению словесной атаки, так что результат не заставили себя ждать слишком долго.       — Тебя выгнали из университета, потому что ты так и не смог сдать пару несчастных экзаменов? — мужчина начал издали, медленно, но уверенно приближаясь к основному.       Юноша уныло кивнул.       Честно говоря, он был без понятия, зачем отчиму вдруг понадобилось расспрашивать его об этом, когда он и сам был хорошо наслышан о его успехах, но прекрасно осознавая, что против отчима не попрешь, Леви приготовился к дальнейшему допросу. Мужчина, похоже, получал истинное наслаждение от собственной игры, когда задавая оппоненту наводящие вопросы, делал все возможное, чтобы к концу беседы тот сам раскрыл свои карты, перестав сражаться с самим собой, вот только с юным Аккерманом подобный трюк проходил не всегда. Почувствовав, что к ней больше не будут приставать с вопросами, Микаса, вздохнув с облегчением, вновь принялась за трапезу, однако стоило ей взяться за ложку, как следующий вопрос отчима, адресованный её сводному брату, заставил девушку снова отвлечься от еды и сосредоточить все свое внимание на Леви.       — Лучше скажи, сколько предметов ты сдал в этой четверти? — нахмурившись, уточнил Маркус Ландсберг, надеясь докопаться до истинной причины вылета его приемного сына из престижного учебного заведения.       — Пять, — поджав губы, процедил Леви, почти догадываясь, к чему клонит опекун.       Научившись владеть собственными эмоциями, он мог с легкостью обмануть кого угодно, включая детектор лжи, если бы дело происходило в мире, похожем на наш и, прекрасно осознавая, что сейчас ведется борьба не на жизнь, а на смерть, и многое зависит от его личной выдержки, Леви мысленно подготовился к следующему вопросу.       — А сколько успел завалить? — еле слышно вздохнув, осведомился отчим, не спеша оставлять его в покое, пока не доберется до истины.       — Четыре, — опустив свой взгляд, недовольно проронил Аккерман, от всей души проклиная опекуна, которому загорелось именно сейчас расспрашивать его об успехах в учебе, да ещё в присутствии посторонних, что раздражало больше всего.       Патофизиологию он сдал хорошо, до сих пор удивляясь тому, как за одну ночь ему удалось выучить конспект лекций по этой дисциплине, без подготовки ответив во время экзамена на все вопросы. Фармакологией ему, конечно, тоже до поры до времени приходилось интересоваться, пусть он и недолюбливал этот предмет, но несмотря на предпринятые попытки оседлать данную науку, общение с дотошным профессором, готовым кого угодно замучить своими вопросами о химических формулах, ему уж точно не доставляло удовольствия.       — Дот Пиксис сказал, что провалил тебя по анатомии, потому что ты совершенно ничего не учил, — объявил во всеуслышание мужчина, уставившись на приемного сына как на врага народа. Конфликт набирал обороты.       — Понимаю, сэр, — невозмутимо отозвался Леви, словно заранее догадываясь, что все закончится именно так, а не иначе. — Но старого профессора я ни в чем не обвиняю. Ему виднее.       — И ты говоришь об этом с таким спокойствием? — изумился Маркус Ландсберг, поражаясь его выдержке во время подобных нападок. — Ты совершенно ничего не учил! Я вообще сомневаюсь, что ты открывал учебник на протяжении всей четверти.       На лице Аккермана появилось некое подобие насмешки.       — Открывал? Нет? Только говори правду, — глянув на него исподлобья, мужчина повторил свой вопрос.       — Нет, я, конечно, просматривал его… — уточнил Леви, находясь под прицелом ошарашенных взглядов тетки и Микасы. — Пару раз.       Запнувшись на полуслове, он вновь перехватил настороженный взгляд отчима. Знакомый с его вспыльчивостью не понаслышке, Леви старался как можно деликатнее подойти к разрешению данного вопроса, вот только в этот раз все пошло совсем не так. И находясь в ожидании дальнейшего поворота событий, остальные присутствующие терпеливо ждали развязки затянувшегося конфликта.       — Всего лишь просматривал? — ядовито переспросил мужчина, с неодобрением отнесшись к его громкому заявлению. — Так вот сделай, пожалуйста, мне одно одолжение. Сходи в свою комнату и принеси сюда экзаменационный бланк, который ты сдал в прошлый раз Доту Пиксису.       Сжав зубы, как будто его заставили выполнить невесть что, Леви с особой ненавистью уставился на отчима. Он, конечно, догадывался, что рано или поздно его попросят показать свою экзаменационную работу, но он даже представить себе не мог, что весь этот ужас произойдет во время вечернего ужина, на глазах у его тетки и сводной сестры. Не став вынуждать опекуна ждать слишком долго, Леви отодвинул свой стул и, молча встав из-за стола, тотчас покинул гостиную, стремясь выполнить многозначительную просьбу отчима. Микаса неожиданно для себя самой проводила его взглядом до двери. Отыскав бланк злополучной экзаменационной работы, Леви захватил его с собой и вернувшись спустя время снова в гостиную, без лишних слов передал отчиму кусок пергамента, испещренного засохшими чернилами.       — Думаешь, тебе все сойдет с рук? — осведомился мужчина, разворачивая вдвое сложенный лист: — А не угодно ли тебе послушать, что ты тут написал?       Скривившись так, будто его заставляли выпить уксус, Леви был готов провалиться сквозь землю от стыда.       — Да нет, лучше не надо, — отрицательно кивнул юноша, надеясь, что отчим внемлет доводам рассудка и не станет позорить его в присутствии близких, да не тут-то было. Выдав вслух часть «сочинения» на вольную тему, которой представляла из себя данная запись, Маркус Ландсберг невольно остановился, чтобы ненадолго перевести дух.       — Впрочем, это ещё ничего, — сухо отозвался мужчина, едва сдерживаясь, чтобы не разразиться в его адрес самой отборной бранью. — После всех гадостей, что ты написал об изучаемой дисциплине, в конце ты сделал небольшую приписку лично своему куратору!       Поражаясь бесцеремонности отчима, Леви уже хотел было уговорить его не читать вслух хотя бы это, но Маркус Ландсберг, не на шутку увлекшись воспитательным процессом, даже не думал останавливаться.       — «Вот все, что я знаю по этому заболеванию, Кис Шадис, — мужчина читал громко, четко выговаривая каждое слово. — Как видите, меня эта тема не особо интересует. И пусть вы преподаете хорошо, ничего страшного не произойдет, если вы провалите меня ещё и по этой дисциплине. Потому по всем остальным предметам я уже и так провалился. С уважением, ваш студент, Леви Аккерман».       Дочитав послание до конца, мужчина насупился, сверля виновника торжества злобным взглядом. Леви почти ненавидел его в эту минуту. Он и подумать не мог, что в отчиме может скрываться столько яда. Чтение экзаменационной работы далось ему непросто, но это был единственный способ донести до сознания своевольного Аккермана всю серьёзность своих намерений, чтобы заставить его пересмотреть свои жизненные приоритеты, основанные на пофигизме к окружающей среде.       Небольшая приписка к экзаменационной работе была всего лишь способом подшутить над вспыльчивым профессором, вот пообещав одногруппникам как следует разыграть Киса Шадиса, Леви и подумать не мог, что все в конечном итоге обернется только против него одного.       Положив мозоливший ему глаза экзаменационный бланк на стол таким движением, словно укладывал шлакоблок под фундамент, Маркус Ландсберг с укором посмотрел на приемного сына.       — Леви, неужели ты совсем не думаешь о собственном будущем?       — Нет, почему же, думаю, конечно, — поспешно проронил он, отчаянно желая, чтобы осточертевший допрос закончился как можно скорее. — Но наверное не так часто, как хотелось бы.       — Призадумаешься, — затрясшись от гнева, вскипел мужчина. — Потом призадумаешься, да будет поздно.       — Непременно подумаю, — заверил его Леви, не спуская глаз со злосчастной бумажки, но только стоило ему произнести эту фразу, как подозвав к себе слугу, отчим приказал ему порвать этот бланк на мелкие кусочки в присутствии окружающих и отправить его остатки в полыхающий камин. Все произошло настолько неожиданно и стремительно, что Аккерман не успел даже глазом моргнуть, чтобы вмешаться в ситуацию и забрать у отчима свою экзаменационную работу обратно.       — Как бы мне объяснить тебе, — сокрушенным тоном заявил мужчина, когда все закончилось, и превратившись в горящий пепел, бланк прекратил свое безрадостное существование. — Как бы мне вдолбить в твою голову правила, которые помогут тебе устроиться в этой жизни?! Ведь я пытаюсь тебе помочь, ты это понимаешь?       — Я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, — равнодушно бросил Леви, удивляясь, как ему вообще удалось выдержать подобное унижение, ни разу не изменив собственной выдержке. — Я ценю вашу заботу, правда. Скоро все наладится, вот увидите.       — Ох, не знаю, не знаю…       Не сводя настороженного взгляда со своего пасынка, мужчина снова вздохнул. Он не совсем был уверен, что Леви вообще его понял. Ещё меньше он надеялся на то, что ему удалось донести до его сознания полезную информацию. По всему было видно, что опекун и правда пытался ему помочь, вот только тянули они с ним в разные стороны, и данный факт мешал им достичь взаимопонимания, свойственного людям, привыкших друг другу доверять.       — Не стоит так беспокоиться из-за меня, — вторил Леви, надеясь сбить отчима с толку. — Честно, я бы и дальше обсудил с вами мою успешность, желательно в застенках вашего кабинета, но учитывая, что скоро начнутся каникулы …       — Каникулы в этом году для тебя отменяются, — категорическим тоном заявил мужчина, стараясь снова оказать на него влияние. — Скоро начнется война с марлийцами и я отправлю тебя на практику в один из госпиталей Стохесса. Будешь помогать врачам справляться с ранеными. Тем более ты нуждаешься сейчас в опыте, который в дальнейшем поможет построить тебе успешную карьеру.       От слова «практика» у Леви все как-то похолодело внутри. У него как-то не укладывалось в голове, что отчим собирается отправить его в Стохесс, когда ему ещё ни разу не приходилось взаимодействовать с пациентами. Как будто этому мужчине не было жалко всех тех людей, которым посчастливиться попасть на операционный стол такого ассистента, как Леви Аккерман, ни разу не державшего в руке скальпеля, что уже говорить о других приборах, имевших самое прямое отношение к непростой хирургической деятельности.       — Для порядка тебе, конечно, следовало бы промаяться в университете ещё пару лет, — продолжил свою речь Маркус Ландсберг, надеясь достучаться до сознания приемного сына, — но раз ты соизволил вылететь оттуда раньше положенного срока, у меня не остается другого выбора, кроме как отправить тебя в госпиталь, чтобы ты как можно раньше перешел к практической стороне дела.       Находясь в ожидании худшего поворота события, Кушель с ужасом взирала на племянника, чей энтузиазм все бросить и чуть ли не по щелчку пальцев начать свои сборы в Стохесс, оставляли желать лучшего. Сейчас она как никогда переживала за его судьбу, вот только самому Леви, похоже, было плевать даже на это.       Будучи уверен, что отчим не станет волноваться из-за такой ерунды, как провал экзаменов и уладив дела с начальством учебного заведения, как в прошлый раз, отправит его на досрочные каникулы, он попал впросак, когда настроившись на вполне определенный исход событий, взамен получил что-то совершенно противоположное.       При нормальном раскладе дел к настоящей практике Леви мог приступить к практике, как минимум, через два года, но в связи с непредвиденными обстоятельствами, именуемых войной, он был вынужден столкнуться с данной деятельностью уже через пару месяцев. Как знать, возможно, Дот Пиксис и пришлет отчиму письмо, приглашая отправить его на практику, пока он окончательно не отбился от рук, и ему, конечно же, придется сдержать свое обещание, не имея ни малейшего понятия о ничтожности познаний приемного сына по части медицины. Впрочем, прекрасно осознавая, что девятнадцатилетнему оболтусу не пристало болтаться невесть где без образования, Маркус Ландсберг все равно бы запихнул Леви в госпиталь, не особо интересуясь его мнением на этот счет. И словно заранее догадываясь, что приемный сын может заупрямиться, (или чего доброго, захочет и вовсе отказаться от поездки в Стохесс), мужчина был уверен, что ему всего лишь стоило направить его по заранее выбранному пути, а там он найдет свой способ реализации. Ещё и останется ему благодарным за подсказку по части выбора профессии. Поэтому передавая его под руководство знакомых в госпитале Стохесса, знаменитый хирург был уверен, что Леви ждет блестящее будущее, в котором он обязательно найдет свое место, и состоится, как врач.       Серьёзно поругавшись на этой почве с отчимом, на следующий день с видом раскаявшегося грешника, (успешно отрепетированной за вечер перед зеркалом), Леви приходил снова к нему в кабинет и, пообещав, что больше такого не повториться, пытался убедить его, что слова дурного не скажет ни о профессорах, ни об одногруппниках, однако стоило ему опять переступить порог этого учебного заведения, как история повторялась снова, только уже с различными вариациями.       Но если раньше Леви ещё как-то старался втиснуться в график обучения, то потом, окончательно забросив это дело, (гордость мешала попросить кого-то поднатаскать его по части лекций, дабы не отстать от одногруппников), с той поры попросту перестал появляться на занятиях. Не имея ни малейшего понятия о делах приемного сына в медицинской школе, Маркус Ландсберг продолжал вносить плату за его обучение, пока инцидент с Шадисом не стал последней каплей для чересчур терпеливого декана. И когда Аккерман оказался изгнанным из заведения окончательно и бесповоротно, так что с этим ничего не мог поделать даже опекун, большинство преподавателей только вздохнули с облегчением, избавившись от студента, который вместо того, чтобы постигать азы медицины, лишь пререкался с профессорами, задавая неуместные вопросы. Словом, имея столь ничтожный опыт в своей специальности, (точнее не имея его вовсе), Леви понимал, что ему ни под каким видом нельзя было появляться в госпитале, и только сейчас догадавшись, в какого рода передрягу он попал, как только от опекуна поступило предложение отправиться в Стохесс, буквально насупившись, Леви посмотрел на приемного отца, как на смертельного врага.       — Что с тобой? Ты как будто не рад, — уточнил Маркус Ландсберг, перехватывая мрачный взгляд приемного сына.       — Нет-нет, что вы. Я, конечно же, рад, — глухо проронил Аккерман, продолжая с унылым видом ерзать вилкой по тарелке, потеряв аппетит, а сам в это время подумал: «И откуда вы только взялись со своим госпиталем?!»       — А по тебе что-то не скажешь, — бросил мужчина, вновь принимаясь за ужин. — И нечего на меня смотреть такими бешеными глазами, а то со стороны можно подумать, будто я и вправду отправляю тебя невесть куда… Ничего страшного, думаю, за это время не произойдет. Поедешь в Стохесс, покажешь хирургам, чему вас там научили в медицинской школе, а там все наладится.       Угрюмо насупившись, Леви по-прежнему продолжал хранить молчание и, судя по выражению лица побледневшего юноши, мысли у него сейчас были отнюдь не самые веселые.       — Ну, ну, Леви, голову выше, и хватит обижаться, — бодро заявил Маркус Ландсберг, не понимая, что на самом деле стоит за этой резкой переменой настроения его приемного сына. — Как поедешь в Стохесс, так сразу думать перестанешь о всякой ерунде, свойственной твоему возрасту. Или ты считаешь, я недостаточно стараюсь, чтобы устроить тебе хорошее будущее?!       — Неужели вы действительно это сделаете?       Аккерман в отчаянии посмотрел на опекуна, до последнего надеясь, что тот одумается, и никуда его не пошлет.       — А что тебя опять не устраивает?       — Вы действительно отправите меня в Стохесс? — поинтересовался глава семьи.       — Если ты опасаешься натворить чудес по причине своей опытности, то этот страх напрасен. Поработаешь день-другой под началом наставника, а там, глядишь, и сам станешь первоклассным хирургом.       Леви горестно вздохнул. Самому ему слабо верилось, что он когда-нибудь вообще сделает карьеру в медицинской сфере, от которой его воротило. Вот только сам Маркус Ландсберг был иного мнения о будущем своего собственного сына. Заметив замешательство племянника, Кушель попыталась было вступить в спор, дабы оградить его от нападок своего мужа, но Маркус Ландсберг, сделав ей знак молчать, заявив во всеуслышание, что в этот раз никакого спуску он давать ему не намерен, а о восстановлении его учебы не может быть и речи, спокойным тоном продолжил:       — Ты вообще должен меня благодарить за предоставленную возможность раньше положенного времени приступить к исполнению своих профессиональных обязанностей в госпитале, вместо того, чтобы дни напролет торчать в скучных стенах медицинской школы, изнывая под грудой книг. Чем скорее ты вольешься во взрослую жизнь, и научишься нести ответственность за принятые решения, тем легче тебе реализоваться как личности.       Сообщив ему новость о практике, Маркус Ландсберг надеялся, что приемный сын с особым энтузиазмом воспримет эту информацию, однако столкнувшись наяву с его упертостью в этом вопросе, а то и полным игнором перспектив такого положения, мужчина ещё некоторое время пребывал в своего замешательстве, пытаясь разгадать, что означает странное поведение чада наряду с его загадочным безмолвием.       Ничего, мысленно успокаивал себя Маркус Ландсберг, наблюдая за странным поведением мрачного Аккермана, как только тот попадет в нужные руки и обучиться, чему надо, у него сразу проявиться любовь к выбранной профессии. И чтобы ещё больше усугубить «страдания» Леви, преследуя при этом цель хоть как-то заинтересовать юношу предстоящими буднями, быстро справившись с ужином, он тут же принялся на все лады расхваливать госпиталь Стохесса, рисуя перед ним безоблачное будущее, которое ещё предстояло ему пережить.       Не дождавшись никаких намеков от мужа, всегда с прохладцей относившегося ко всякого рода ритуалам, Кушель Аккерман, дабы предотвратить развитие конфликта, посмотрела на часы, и тотчас покинув свое место, устремилась к буфету, где находился заранее подготовленный молитвенник. Пришло время прочитать ещё одну молитву, посвященную Стенам. Встав из-за стола, остальные также заняли свои места и, устроив свои сложенные ладони поверх раскрытого молитвенника, женщина начала читать вслух слова текста, суть которых для многих так и оставалась загадкой. Закряхтев, муж расположился рядом с ней, а Леви с Микасой заняли свои места, находящихся на противоположной стороне стола. Впрочем, диалог Аккермана с Высшими силами всегда носили характер сделки. И пообещав вести себя хорошо в обмен на определенные блага, если он ничего не получал в ответ, тогда чувствуя себя свободным от обязательств, он снова вел так, как считал нужным, не боясь за это получить наказание свыше. Со всякого рода божествами Леви был на короткой ноге и такой стиль жизни ему был вполне по душе. Микаса тоже не особо верила в сверхъестественные силы, но не стремилась заявлять об этом в открытую. И как бы ей не претило со дня на день выполнять одни и те же действия, шепча вслух слова, потерявших всякое значение для самих элдийцев, она все же находила достаточно соображения, чтобы устроиться как можно подальше от Леви, который не зная, чем занять себя во время чтения молитвы, то и дело начинал ей строить рожки над головой, а то и вовсе пытался ненароком ущипнуть её за бок.       — ...моли за нас, грешных, и ныне и присно и во веки веков, — перебирая четки, богобоязненная Кушель дочитала молитву, и когда прозвучало заключительное слово, похожее на «аминь», семейство разошлось по своим опочивальням.       Переступив порог собственной комнаты, Микаса поставила на комод подсвечник и, слегка приоткрыв шифоньер, при свете скупого пламени принялась неторопливо переодеваться ко сну. Давно смирившись с потерей родителей, она дала себе слово больше никогда о них не вспоминать и, умудряясь вовремя отвлекаться от посторонних мыслей, снимая платье, готовилась ко сну, стараясь не зацикливаться на негативе. Впереди у нее целая жизнь, через которую она ещё успеет пронести боль потери, а пока ей надо научиться жить настоящим. Переодевшись, девушка задула свечу и, добравшись до своей постели, вскоре провалилась в сон, как только её голова коснулась мягкой подушки.