Трудно быть хорошим, когда ты лучший

«В мире нет ничего случайного, Никогда не было и не будет. Не существует слова "нечаянно", Есть лишь "переплетение судеб» (с)

      Разница в годах между Кушель Аккерман и её мужем, с которым познакомил её старший брат, опасаясь, как бы она не закончила свою жизнь на панели, составляла двенадцать лет, но по тем временам это не слишком бросалось в глаза. Впрочем, узнав, что эта женщина не является его матерью, Леви так и не смог к ней по-настоящему привязаться, всего-навсего терпя её присутствие рядом и мечтая о времени, когда данное поместье можно будет покинуть раз и навсегда, выбрав собственный путь. Кем на самом деле была его мать, для парня так и оставалось загадкой, зато будучи в курсе личности отца, обидевшись на то, что он соизволил отдать его на воспитание своей младшей сестре, Леви пообещал однажды найти этого типа и, как оно водится в подобных случаях, высказать ему прямо в лицо все, что он о нем думает насчет предательства. Тщетно Кушель отговаривала Леви, (тогда ещё девятилетнего мальчика), от совершения подобного поступка, предлагая забыть о настоящем отце и жить дальше, не тая ни на кого обиды. Вот только сам Аккерман был совсем иного мнения о происходящем. И поставив перед собой цель во что бы ни стало найти отца, чтобы напомнить ему о собственном существовании, он несколько раз порывался сбежать в столицу, а как только подростковый период остался далеко позади, и его отправили учиться, в связи с умственными нагрузками и резким изменением образа жизни Леви стало уже не до этого. Очень скоро праздные занятия вытеснили из его сознания саму мысль о мести отцу и, задвинув эту мысль куда подальше, он сосредоточил все свое внимание совсем на другой цели.       Кенни и Кушель Аккерманы происходили из довольно известного в свое время и приближенного к королю рода, вот только когда глава семейства, серьёзно заболев, подозвал к себе старшего сына, чтобы составить завещание, привыкший к свободе, о том, чтобы обзавестись потомством и взять на себя управление поместьем и полями, расположенными в пределах стены «Сина», молодой Кенни даже слышать ничего не хотел. Свободолюбивая душа эксцентричной личности желала власти, лишенной всяких обязательств. В отличие от послушной и покорной младшей сестры, Кенни хотел активной и полноценной жизни, а рамки брака не могли бы ему это позволить. Поэтому как только отец вновь вызвал его к себе, намереваясь всерьёз обсудить вопросы, связанные с процессом передачи наследства, так и даже не попрощавшись с родственниками, Кенни покинул отчий дом, пообещав сестре однажды вернуться. А там, попав в столицу и связавшись с бандитской шайкой, довольно быстро выбился в авторитеты и, сколотив через время уже собственный «стройотряд», начал промышлять грабежом и разбоем, оставаясь неуловимым для тогдашней, ещё слабой, военной полиции, которой пока не хватало крепкой руки Найла Доук, чуть позже разработавшего с помощниками Дариуса Закклея пару схем по отлову крупных банд и способы зачистки столицы от криминальных элементов.       Исчезновение старшего брата, чей эпатажный образ жизни частенько становился причиной того, что в их поместье в любой момент мог появиться отряд полиции и устроить обыск, а позже смерть отца, оставили неизгладимый след на душе юной и впечатлительной Кушель Аккерман. Оставшись без кормильца, семья мгновенно оказалась на грани нищеты, и если бы не уловки легкомысленной матери, бросившейся на поиски мужчины, который сумел бы развязать их узел жизненных проблем, финансовое благосостояние этой семейки очень быстро бы пошло ко дну. И если будучи подростком, Кушель была не в курсе деталей любовных похождений матери, но тональность её отношений с противоположным полом девушка безмерно ощущала.       Наблюдая за манерой её поведения с мужчинами и восхищаясь её способностью поддерживать с ними беседу практически на любом уровне, она заметила, что обладание исключительными знаниями значительно повышало её шансы на успех у мужчин. По сути дела мать оказалась ещё и её первым учителем актерского мастерства, а постоянное восхищение внешними данными дочери, — серо-голубыми глазами и темными локонами, развило в Кушель настолько высокую самооценку, и уверенность в собственной привлекательности, что в более взрослом возрасте ей без всякого труда удалось покорить своего будущего избранника, с которым она наверное вряд ли встретилась, если бы не инцидент с братом.       Взяв на вооружение целеустремленность и оптимизм матери, как одно из условий победы над ситуацией, впервые попав в высшее общество, шестнадцатилетняя Кушель сознательно соблазнила нескольких парней, отработав на них свою методику обольщения, и оставшись вполне довольной полученными результатами, продолжала бы и дальше нарабатывать свой опыт, заслужив похвалу матери, если бы не беда, обрушившаяся на их семью в далеко не самый подходящий для этого период.       Выйдя в свет, Кушель приглянулась местному двадцатишестилетнему ловеласу и бабнику, чью кандидатуру одобрила её мать, и став активно приухлестывать с того момента за девушкой, он не пропускал ни одного визита в их дом, где ему всегда были рады, пока сама Кушель однажды не объявила о своей беременности. Если бы в тот момент рядом с ними был Кенни, мгновенно раскусив лживую натуру ухажера сестры, он бы выдворил его из дома, запретив впредь к ним заглядывать, но оставшись временно без поддержки, девушка, не зная, как действовать, довольно скоро сообщила избраннику о своем интересном положении, после чего тот, оказавшись совершенно не готовым к роли отца, приостановил свой регулярный поход в дом Аккерманов, и когда Кушель, находясь на определенном сроке беременности, рискнула заявиться к нему в гости, чтобы выяснить причину его резкого к ней охлаждения, тот, ничего толком не объяснив наивной девушке, попросил её покинуть дом и больше никогда не приходить к нему без разрешения.       Узнав о связи родной сестры с этим щеголем, Кенни, наведавшись домой, как обещал, приказал ей избавиться от ребенка посредством аборта, после чего выследив её горе-ухажера, застрелил его в помещении собственного поместья, пробравшись туда как-то вечером через окно. В этом плане у Кенни не было комплексов и ежели перед ним возникала необходимость как можно скорее добраться до желанной мишени, он мог спокойно проникнуть в жилище искомого объекта, как через двери, так и путем выбивания окна. Погоревав пару недель, Кушель, как будто нарочно созданная для роли матери, была вынуждена смириться с идеей аборта, поскольку Кенни признался, что не будет растить её ублюдка, а когда это происшествие благополучно разрешилось, очень скоро обнаружилось, что она стала бесплодной и больше никогда не сможет рожать детей. Сам Кенни, впрочем, не видел в этом ничего плохого и, пообещав сестре найти порядочного мужа, забрал её в столицу, попутно продав с молотка родительское поместье. А если бы Кушель не послушала брата и не сделала аборт, у Леви в будущем, возможно, нарисовался бы серьёзный конкурент в виде сводного брата по матери. Жизнь в столице для обоих Аккерманов сложилась вполне сносной и пристально контролируя в этот раз, с кем водится его сестра, чей образ, где она бы не появилась, тотчас приковывал к себе внимание молодых мужчин и не очень, довольствуясь элитными куртизанками, Кенни продолжал вести свой прежний образ жизни, связанный со всякого рода опасностями, как будто заранее выкупив для себя абонемент на бессмертие. И результаты подобного времяпровождения не заставили себя ждать слишком долго.       Получив во время полицейской облавы огнестрельное ранение в плечо, (пуля едва не раздробила кость), Кенни угодил в больницу, где за его лечение сразу принялся относительно молодой, но уже состоявший как врач-хирург, тридцатилетний Маркус Ландсберг. Там он и познакомился с Кушель Аккерман, которая однажды пришла навестить брата в больницу, а спустя несколько месяцев молодой врач и его новая пассия сыграли свадьбу. Кенни ничего не имел против их свадьбы, только прежде чем передать свою сестру в руки этого порядочного на вид человека, он предупредил его о том, что у неё не может быть детей, поэтому о наследниках пусть даже не задумывается. Знал бы он тогда, чем обернутся для него подобные слова, то прежде чем произносить их вслух, хорошенько бы подумал над их смыслом. Кушель хотела, чтобы у неё появился ребенок, и как будто услышав её призыв, Высшие Силы, решив наказать Кенни, приказавшем разрешить тогда её проблему при помощи аборта, сделали так, что несмотря на все предпринятые меры безопасности, одна из влюбленных в него куртизанок, в чьем обществе он любил проводить свое время, рассказывая о том, как удалось ему обвести вокруг пальца полицию, в конце концов, забеременела от него и стараясь привязать к себе этого человека, чтобы он больше никогда не покинул её, вопреки доводам разума родила этого ребенка.       Накануне в столице держалось засушливое лето, которого не было как минимум лет сто, а когда у женщины перед рассветом начались схватки, за окном разразилась такая сильная гроза, что многим жителям, которых непогода застала на улице, показалось, будто сейчас наступил тот самый конец света, о котором пророчили в последнее время местные шарлатаны. Закрытые ставни сотрясал штормовой ветер с проливным дождем, а раскаты грома заглушали всякие посторонние звуки. Как стихия не развалила тогда до основания шаткое жилище, для многих так и оставалось загадкой. Не надеясь, что роженице вообще удастся благополучно разрешиться от бремени, ей окружение, наблюдая за погодными катаклизмами за окном, лишь неодобрительно качали головой, намекая на фатальность подобного совпадения для новорожденного, означавшего, что последующая его жизнь пройдет в таком же темпе и не будет ему покоя. Словом, в этот мир пришел ребенок с не совсем простой судьбой, которому ещё придется побороться за собственное место под солнцем, устраняя потенциальных соперников при помощи хитрости и смекалки. Каким же было удивление окружающих, когда через несколько минут после окончания родов, ветер за окном заметно стих, дождь резко прекратился, а в полдень и вовсе установилась прежняя жара, продлившаяся до середины октября, которую без плавных переходов, обычно свойственных межсезонью, вскоре сменила студеная зима.       И только Леви исполнилось полтора года, молодая женщина, решив, что пришла пора знакомить малыша с его настоящим отцом, не подумав о последствиях, заявилась с ним к Кенни, настаивая на визите. Сказать, что мужчина был взбешен, узнав о собственном сыне, значит ничего не сказать, и пытаясь убедить любовницу, что этот ребенок совсем от другого человека, и к нему лично не имеет никакого отношения, чем больше он всматривался в лицо мальчишки, тем больше находил в ним черты, присущих чисто аккермановской породе. Разрез глаз, цвет самой радужки, оттенок кожи, не считая смазливости, унаследованной, правда, от матери, но лишенный при этом склонности к психопатии, свойственной отцу, — все указывало на его схожесть с Кенни Аккерманом. И прекрасно понимая, что как только Леви достигнет пятилетнего возраста, а потом и вовсе вступит в фазу подросткового возраста, о том, кем является его отец, ссылаясь на внешность, у людей сами собой отпадут последние сомнения.       Разорвав отношения с любовницей, загадочно исчезнувшей до этого на целых полгода, а после вернувшейся уже с ребенком, Кенни дал себе зарок быть более осторожным в общении с женщинами, и понятия не имея, как надо обращаться с детьми, да и не особо горевший желанием с ними возиться, забрав у неё Леви, отправился вместе с ним в окрестности Стохесса, где жила сестра со своим мужем, после чего передав ей в руки этого ребенка, предлагая растить его как своего собственного, потерянного сына, загадочно исчез, не пожелав с дружелюбной четой даже посидеть на дорожку, словно боясь, что Кушель раздумает и вернет ему Леви обратно.       Обретя новую семью, воспринимавшей его как собственного сына, маленький Леви мгновенно превратился в эгоиста, что усугубило процесс его перевоспитания и, продолжая потакать всем его желаниям, Кушель до такой степени разбаловала своенравного мальчика, что окончательно отбившись от рук, он стал совершенно неуправляемым.       Проявив склонность к неподчинению с раннего детства, Леви уже тогда напрашивался на хорошую порку ремнем, вот только у самой Кушель, всякий раз любовавшейся его хорошенькой мордочкой, и манерой порисоваться перед окружающими, так и не хватало духу поднять на него руку, чтобы втолковать ему самые простые истины адекватного поведения, а её вечно занятому мужу было попросту не до него, да и вообще он был уверен, что воспитанием детей должны заниматься исключительно женщины. Потеряв всякую надежду завести когда-либо собственных детей, Кушель понимала, что Леви — их единственный наследник, и повсеместно вкладывая в сознание мальчика мысли о великом будущем, женщина лишь его укрепляла веру в собственную исключительность, которую выбить потом из мыслей было совершенно невозможно. Довольно быстро переняв у взрослых науку лгать и притворяться, маленький Леви вполне сносно научился манипулировать окружающими, а когда он попробовал в четырехлетнем возрасте спиртное, украдкой пригубив из рюмки вина, едва хозяева отправились проводить гостей, найдя вкус жидкости не такой уже и плохой, он немного пристрастился к спиртному, и едва гости покидали дом, словно заранее подготавливая свой организм к невосприимчивости подобных напиткам, он попросту допивал за ними остатки алкоголя.       С опаской следя за эгоистичным поведением мальчика, отказывающегося воспринимать всерьёз авторитет взрослых, Маркус Ландсберг не терял надежды на то, что в будущем ему таки удастся перекроить на свой лад непростой характер сына Кенни Аккермана. Но чем старше становился Леви, в открытую демонстрируя независимость и проявляя бунтарство, (словно ему доставляло удовольствие доводить до нервного срыва собственных опекунов), тем больше мужчина убеждался, что ему вряд ли когда-нибудь удастся воплотить эту идею на деле. Почувствовав вседозволенность, в один прекрасный момент Леви рисковал и вовсе выйти из-под контроля взрослых. А что касается самой Кушель, видя в ребенке лишь отражение собственного брата, только более спокойного и смазливого, как возмутительно бы не вел себя малолетний Аккерман, она всячески принимала только сторону мальчика.       Снедаемая мрачными предчувствиями насчет дальнейшей судьбы непокорного ребенка, женщина осознавала, чем мог аукнуться для него подобный образ жизни, граничащий со вседозволенностью и переживая, как бы его жизненный путь не закончился в тюрьме или на эшафоте, как однажды чуть не произошло с её братом, прославившегося собственной склонностью к авантюризму, со временем она стала объяснять Леви, как надо правильно преподносить себя в обществе, чтобы не нарываться лишний раз на критику, вот только для него самого эти советы значили слишком мало, чтобы он мог их воспринимать всерьёз. Вот только пообещав тетке измениться, лишь бы поскорее избавить себя от необходимости выслушивать её нотации, он снова принимался за свое, уверенный, что так будет длиться вечно. Так что не питая особых иллюзий насчет показной кротости приемного сына, Кушель пришла к заключению, что если бы Леви не был таким хорошеньким мальчишкой, то оказался бы совершенно невыносим.       Осознание, что он больше не является центром Вселенной для своих «родителей», пришло к Аккерману в тот момент, когда на пороге поместья появилась темноглазая брюнетка полуазиатских кровей с немного грустным взглядом. Почти сверстница, только на три года младше его самого. Отбыв за Стену «Марию» в целях оказания медицинской помощи отдаленным деревням, не имевших никакого доступа к качественному медицинскому обслуживанию, Маркус Ландсберг подружился с одной семьей, чья фамилия постоянно напоминала ему о жене и, расставшись с ними на довольно позитивной ноте, он тогда ещё не знал, что очень скоро ему снова придется вернуться в Шиганшину, только уже затем, чтобы оформить на себя опекунство над их дочерью, оставшейся без родителей в результате техногенной катастрофы.       Застыв в нерешительности у дверей, и не спеша ступить дальше, девочка с недоверчивым видом изучала интерьер обстановки, непохожей на то, что приходилось ей видеть в своем провинциальном доме. Мужчина сделал все возможное, дабы ребенок погибших знакомых чувствовал себя здесь в своей «стихии», и отчасти ему это удалось. Однако стоило врачу позвать Леви, дабы познакомить его с девочкой, к которой он должен был относиться, как к своей сводной «сестре», никоим образом с ним не связанной, восприняв новое знакомство в штыки, он только больше настроил её против себя.       Привыкнув устанавливать во время знакомства с людьми довольно близкую дистанцию, впервые столкнувшись с натурой гораздо более сложной, чем все вместе взятые сверстники, с которыми ему когда-либо приходилось общаться, на некоторое время Леви был обескуражен происходящим, но когда его последующие попытки наладить с Микасой контакт были встречены с её стороны с ещё большей враждебностью, довольно быстро потеряв интерес к дальнейшему общению с замкнутой полуазиаткой, мальчик отправился в свою комнату, вновь предоставив её самой себе. Надеясь на дружелюбное отношение Леви к своей ровеснице, мужчина был слегка удручен его негостеприимным поведением и, не в первый раз поражаясь заносчивости десятилетнего мальчишки, он дал себе зарок укротить его строптивый нрав, заставив чуть доброжелательнее относиться к Микасе.       Нельзя сказать, что Леви совсем уж избегал общества тихой, но не такой простой, на вид, девчонке, имевшей наглость носить ту же самую фамилию, что и у него.       Заглушив со временем остатки ревности к опекунам, пару раз он пытался её увлечь в свои собственные игры, подразумевающие под собой лазание по деревьям и швыряние камней в соседских ребятишек и пьяницу Ханнеса, — солдата Гарнизона, возвращавшегося к себе домой после службы слегка подшофе, однако чувствуя себя неспособной разделить страсть сводного брата к подобным развлечениям из боязни порвать, а то и вовсе испачкать свои платья, в которых не особо то и полазишь по деревьям, Микаса отдавала предпочтение более тихим и спокойным занятиям, включавших в себя пешие прогулки по саду и чтение специальной литературы. Так что не в состоянии разгадать, почему она ведет себя так, отказываясь проявлять энтузиазм по отношению к его идеям, с той поры он больше никуда её не звал, и надолго затаив на неё обиду из-за отказа, в дальнейшем не упускал ни единой возможности отомстить ей за столь пренебрежительное отношение к собственным идеям.       Испытывая странную тягу к проявлению деструктивных действий, Леви изорвал почти все её иллюстрированные книги, которые отчим привозил ей из Митры. Та же участь постигла и её фарфоровых кукол, которых он разбил прямо у неё на глазах, провоцируя «сестренку» на драку, и потеряв счет испорченному по вине Аккермана имуществу, как бы ни хотелось ей порой врезать ему по лицу, чувствуя себя выше всего этого, реагировать на его выходки Микаса не спешила; к тому же драться девочкам не пристало. И когда он, в очередной раз застав её за чтением, сначала выхватывал из её рук книгу, а потом начинал медленно выдирать оттуда страницы, с садистским наслаждением следя, как меняется невозмутимое выражение лица Микасы, вот только считая себя достаточно взрослой, чтобы вестись на подобные дешевые трюки, на которые могла клюнуть разве что вспыльчивая Хитч Дорис, презрительно поджав губы, к вящему разочарованию Аккермана она просто поднималась с места и проходила мимо, игнорируя его попытки вывести её из себя. Леви в такие моменты для неё попросту не существовало и не считая себя обязанной уделять слишком много внимания его наглым поступкам, подсознательно чувствуя, что только этого он от неё и ждет, всем своим видом она пыталась ему это доказать, продолжая и дальше игнорировать его выходки.       С особой благодарностью принимая подарки от опекуна, Микаса не спешила им радоваться, заранее представляя, во что они превратятся, как только до них доберется Леви, всегда готовый ей «подсобить», чтобы она знала свое место. Вот только стараясь угодить обоим детям, дабы никто из них не чувствовал себя обделенным, сколько подарков не привозил бы им из столицы отчим, угодить вкусам Аккермана никак не получалось. Принимая гостинцы с особой безропотностью, в такие моменты Микаса находила в себе достаточно красноречия, чтобы отблагодарить опекуна за проявленную щедрость, а что касается самого Леви, умудрявшегося найти изъян даже в самом безукоризненном подарке, лишь бы не тешить самолюбие отчима, как мужчина ни старался угодить взыскательному вкусу приемного сына, тот по-прежнему продолжал воротить нос от подарков, словно показывая, как сложно удовлетворить его нереальные запросы. Да и вообще, парню куда больше нравилось изводить терпение отчима своими загадочными пожеланиями, нежели признаться, что подарок ему действительно понравился и он был рад его получить.       Испытывая к сводному брату смешанное чувство гнева и страха, по мере взросления Микаса ещё больше от него отдалилась и окончательно перестав интересоваться жизнью сводного брата, со временем эти двое превратились в совершенно чуждых друг другу людей, обреченных до неопределенного момента терпеть обоюдное соседство. Решив, что Леви уже вряд ли перевоспитаешь, Кушель махнула на него рукой и, переключив свое внимание на Микасу, которая вела себя куда благоразумнее своих наивных сверстниц, со временем она начала относиться к ней так, как если бы та была её родной дочерью. Оставшись, таким образом, предоставленным самому себе, Леви не оставлял Микасу в покое, придираясь к ней по малейшему поводу. После глупых ссор обычно наступало обманчивое затишье, вот только длилось оно недолго. И не успело семейство оправиться от прошлого потрясения, как на горизонте замаячил очередной инцидент.