Трудно быть хорошим, когда ты лучший

And I start my day... Could I push rewind? Could we please go back to start? Incubus – 11am

      Получив накануне письмо из Стохесса, Маркус Ландсберг был не в духе с самого утра, и едва в его кабинете появился Леви, получив приглашение зайти сюда после обеда, ощутив негодование при виде беззаботного Аккермана, мужчина, повертев в руках распечатанное письмо, приказал вошедшему сесть за стол.       Заметив, что отчим огорчен, Леви не стал с ним пререкаться и, выполнив его не требующий отлагательств приказ, принялся перебирать в уме события прошедших дней, тщетно пытаясь вспомнить, где и когда успел оплошать, находясь в ожидании новое наказание.       Обычный кабинет, неизменным атрибутом которого являлся книжный шкаф, до отвала забитый книгами на медицинскую и историческую тематику, был обставлен довольно обширно и помпезно. На полу лежал ковер, а стены украшали картины в тяжелых резных рамах. Все в этой комнате с высокими потолками выглядело прочным, солидным и устойчивым.       — Сегодня я получил телеграмму от коллеги, — без всякого обиняков сообщил Леви его отчим, как только тот переступил порог его кабинета. — С завтрашнего дня ты едешь в Стохесс.       Судорожно глотнув, словно ему вынесли тяжелый приговор, который и так был предсказуем, Аккерман посмотрел на мужчину так, будто так и не поверил до конца в услышанное. В свои сорок восемь Маркус Ландсберг успел перенести несколько переломов ног и обеих рук, но без вмешательства Леви здесь дело тоже не обошлось. Вступая периодически в перепалки с отчимом, не привыкший, чтобы последнее слово оставалось за другой особой, Аккерман постоянно мстил ему за это, подрезая втихомолку ножиком ремни на седле его лошади, либо укорачивая уздечку, вследствие чего возвращаясь домой после визитов с медицинскими вызовами в ближайшие населенные пункты, мужчина неоднократно вылетал из седла, преодолевая на скаку самые препятствия. Причем один из подобных инцидентов едва не закончился для него летальным исходом и, едва придя в себя после перелома ноги, с той поры Маркус Ландсберг не расставался с тростью, выглядя вследствие перенесенных страданий намного старше собственных сверстников.       — Я никуда не поеду, — вырвалось у Леви быстрее, нежели он успел прикусить себе язык, лишь бы не выражать вслух своих истинных мыслей.       Отшатнувшись, мужчине показалось, что он попросту ослышался.       — Это ещё почему? — хмыкнул он, нервно смяв недавно полученную телеграмму.       — Дот Пиксис сказал, что у меня нет способностей к медицине, — небрежно отозвался Леви, как будто не боясь нарваться на хорошую оплеуху, которая ему точно светила после такого категорического ответа о нежелании ехать в Стохесс.       — Тогда у тебя появился шанс доказать своему профессору, что ты способен на большее, нежели он себе вообразил, сознательно провалив тебя на экзамене, — возразил мужчина.       — Боюсь, это не совсем так, — невозмутимо добавил Леви, любуясь в приступе нарциссизма своими ладонями, никогда не знавших тяжелого труда. — Основания для нападок на меня на экзаменах у него все же были. Хотя бы потому, что толковый хирург из такой взбалмошной личности, как я, действительно вряд ли получится. А ведь мне так бы не хотелось портить репутацию вашего госпиталя, приступив к работе по прибытию в Стохесс.       — О репутации моего госпиталя значит «заботишься»?! — нервно засопев, выдал Маркус Ландсберг, внимая каждому его слову, и, подперев свой подбородок ладонью, будто всерьёз задумавшись над его словами, после чего ещё раз смерив неоднозначным взглядом приемного сына, ядовито добавил: — «Спасибо» за «заботу», Леви. Лично я и подумать не мог, что ты вообще способен за кого-то переживать, кроме своей персоны.       И посчитав, что именно сейчас наступил тот самый момент, когда необходимо было напомнить ему о важности им «выбранного» пути, придя в себя, мужчина принялся в ярких красках расписывать перед ним перспективы его ближайшего будущего, связанного с медициной. Вот только успев наслушаться осточертевших нравоучений, Леви едва сдерживался, чтобы не закрыть свои уши и преждевременно не покинуть кабинет, поэтому подождав, когда старик, высказав свои претензии, наконец, угомонится, подняв на него глаза, юноша снова решился пойти с ним в открытое противостояние.       — Мне плевать на все это, понимаешь?! — промолвил Леви, ничуть не изменив своей привычке держаться по отношению к окружающим с некой долей небрежности, причем независимо от того, кто перед ним находился.       Широко раскрыв глаза, Маркус Ландсберг уставился на него с полным недоумением.       — Мне плевать на тебя и на твой старый госпиталь. Не я начинал эту войну, не мне и ехать в Стохесс, чтобы помогать всем этим раненым.       Прекрасно понимая, что рано или поздно ему все равно придется выдвинуться в дорогу, Леви до последнего избегал открытого обсуждения данной темы и, заметив, как после произнесения этой фразы глаза отчима мгновенно стали чугунно-черными, выпучившись так, словно ему стал тесен воротник сорочки, частично догадываясь, что это означает, юноша понял, что ляпнул что-то лишнее.       — Господи, какое чудовище мы воспитали! — невольно вырвалось у мужчины, ошарашенного признанием приемного сына, что ещё долго был не в состоянии подобрать подходящих слов, дабы выразить вслух переполняющие его эмоции.       — А вы не чудовище? — невольно вспылил Леви, устав выслушивать, кому и что он должен; старик, конечно, здорово на него разозлится, но сейчас ему на это ровным счетом было наплевать. — Додуматься сунуть меня в медицину, когда вы сами были в курсе, что я её ненавижу.       Маркус Ландсберг казалось держался из последних сил, дабы не разразиться проклятиями, а когда Леви, высказав все, что о нем думает, ненадолго остановился, чтобы перевести дыхание, перехватив на миг разгневанный взгляд отчима, он был уже не рад, что вообще все это выложил перед ним, осмелившись воспротивиться его требованию отправляться в Стохесс.       — Да лучше бы я отправил тебя не в госпиталь, а на передовую с санитарным отрядом, — от бессильной злобы взревел мужчина, слегка подавшись к нему вперед, — лишь бы не видеть твою ушлую физиономию!       И прежде чем Леви успел сообразить, что его отчим имеет в виду, намекая на передовую, тот, слегка привстав из-за стола, залепил ему хорошую пощечину. Машинально схватившись за покрасневшую щеку, Леви посмотрел на него таким испепеляющим взглядом, что колеблясь накануне с принятием окончательного решения, связанного с отправкой приемного сына в Стохесс, теперь в правильности своего первоначального намерения мужчина больше не сомневался. Впрочем, Леви и раньше позволял себе с ним пререкаться, пусть и не в столь резкой форме, вот только сегодняшнее его рвение убедить опекуна в обратном превзошла самые мыслимые и немыслимые ожидания. «Вот и «поговорили», — промелькнуло в мыслях у строптивого юноши. — Откуда он только взялся со своей поездкой!?», и не в состоянии больше выносить эту неоднозначности, поднявшись резко из-за стола, он тут же направился в сторону двери. Общество отчима, отпускающего в его адрес оскорбительные комментарии, до такой степени начало тяготить Аккермана, что чувствуя себя неспособным провести в его компании чуть больше минуты, он тут же поспешил его покинуть, не считая нужным объяснять свои действия. Привыкнув, что окружение слушается его чуть ли не по первому щелчку пальцев, мужчина в приказном тоне попросил Аккермана остановиться, но тот, с демонстративным видом проигнорировав его предупреждение, как ни в чем не бывало продолжил свой путь, окончательно опутав берега.       После того, как за ним захлопнулась дверь, Маркус Ландсберг некоторое время сидел в оцепенении, а потом, подхватив с пола свое кресло, изо всех сил швырнул его об шкаф. Стекла вмиг разлетелись по всему помещению. После этого происшествия сюда ещё долго никто не решался зайти. Даже сама мысль переступить порог кабинета этого человека была равносильно тому, как если бы без дрессировщика войти в клетку с рассвирепевшим тигром.       Тщетно именитый врач пытался привлечь к своей деятельности приемного сына или хотя бы заинтересовать его аспектами будущего ремесла. Отсутствие патриотического пыла наряду с негативным пацифистским настроем выдавали Леви с головой и, не проявляя особого энтузиазма к митингам, и политике, он втихомолку посмеивался над стариком и его коллегами, находя их идеи смешными и бредовыми. То ли дело преданная Микаса.       Несмотря на политические разногласия со сводным братом, юная полуазиатка оставалась сторонницей взглядов отчима и, списывая легкомыслие Леви на издержки молодости, в глубине души мужчина продолжал тешить себя иллюзиями, что очень скоро в Элдии наступят перемены и, переосмыслив собственную жизнь, Аккерман вольется в ряды патриотов. Надо лишь просто подождать.       В то утро на станции провинциального города, находившегося в нескольких десятках миль от Стохесса, было довольно многолюдно. Застыв на перроне в ожидании поезда девятнадцатилетний юноша, осматривая окружающую местность своим не по годам серьёзным взглядом, имел вид неоперившегося птенца, готового упорхнуть из-под заботливого крыла опекунов.       Слегка насупившись, он с такой снобистской брезгливостью взирал на суетившийся народ, что со стороны можно было подумать, будто его отправляют на край света к дикарям, а не в ближайший оплот цивилизации — Стохесс. Выслушав накануне очередную порцию наставлений от отца о правилах поведения в кругу его коллег, Леви, неважно себя чувствуя, (привыкнув спать до полудня, подъем в шесть утра дался парню непросто), еле сдерживался, чтобы не послать мужчину по адресу, понимая всю неотвратимость роковой поездки. И когда паровоз, возвестив о своем прибытии протяжным гудком, остановился напротив станции, подхватив свой новенький саквояж, куда помимо хирургических инструментов, была спрятана добротная пачка сотенных банкнот денег Элдии, Леви, держась как можно дальше от околачивающейся поблизости хабалистой деревенщины, устремился вместе с остальными к железнодорожному составу, дабы занять места, предназначенные для пассажиров первого класса. Настроившись на поездку, теперь он был рад и вовсе покинуть провинциальное местечко с намерением больше никогда сюда не возвращаться.       С той поры дальнейший период его жизни будет представляться ему каким-то фантасмагорическим сном, от которого удастся «пробудиться» лишь однажды, на собственном опыте прочувствовав подлинность ощущений реальности, когда опасность будет находиться одновременно близко, и в то же время казаться слишком далекой, чтобы она могла по-настоящему навредить. На самом деле Леви не очень-то хотелось отправляться в Стохесс, где ему с утра до ночи придется пропадать в вонючем госпитале, коротая время в компании врачей и тяжелораненых, но оставаться дома, где после конфликта с враждебно настроенным к нему отчимом все опротивело, он тоже не мог. И ступив, таким образом, на подножку лестницы поезда с единственным желанием никогда больше не переживать подобного унижения, все ещё пребывая под впечатлением затянувшегося конфликта, Леви был готов бежать куда глаза глядят.