Трудно быть хорошим, когда ты лучший

I had a dream I met a girl With brunette curls... Fences - Sunburns

      Несказанно обрадовавшись приезду гостей, Оруо Бозард весь вечер непринужденно проболтал за столом, не дав возможности вставить свое слово и без того немногословному Аккерману. Общество миловидных девушек настолько пришлось по вкусу этому молодому человеку, что перебрав немного со спиртным, он не смог удержаться от соблазна поделиться с присутствующими очередной порцией сплетен о собственных коллегах и начальстве — некой мымре Рико Брженской, заставляющей своих подчиненных круглосуточно дежурить возле раненых. Леви и сам любил сплетни, но в отличие от Бозарда, он знал, когда и в каком обществе можно было упоминать об определенных лицах, не боясь нарваться на неприятности. Другое дело сам Оруо с его языком как помело. И будучи в курсе тайной слабости соседа, если Леви находился в особом ударе, то развлекал его самыми отборными слухами, позоривших людей. Смакуя язвительную клевету, Бозард с особой жадностью подхватывал каждое слово коллеги о чужих неудачах, как будто ему доставляло удовольствие посудачить о недостатках окружающих, выгораживая собственную персону.       Возвращаясь домой в самом унылом расположении духа, в последнее время Леви было не до праздной болтовни с кем попало, так что потеряв всякую надежду услышать от приятеля очередную порцию сплетен, Бозард, чтобы слегка разрядить обстановку, и настроить Аккермана на боевой лад, начинал сам делиться последними известиями, полученными от коллег, с которыми пришлось трудиться на протяжении всего рабочего дня.       Хирургом Оруо был неплохим, но до Гриши Йегера, снискавшего неоспоримый авторитет среди пациентов, ему было ещё далековато. Раненые, по крайней мере, на него не жаловались и Бозарда это вполне устраивало. Сосредоточив в мирное время свои силы на лечении состоятельных пациентов, («Лучше маленькая денежная купюра, чем большое спасибо», любил говаривать Оруо, вспоминая благодарность этих людей), он умудрился растерять свой хирургический опыт, а когда внешние обстоятельства вынудили его снова приступить к госпитальной практике, убедившись, как сильно он отстал в своей специализации, однако не горя желанием восполнять пробелы в знаниях, молодой человек старался лишний раз не показываться на глаза начальству, передавая свои просьбы через остальных коллег. Не слишком требовательный к своим нынешним ассистентам, если что-то вдруг шло не так, Бозард ограничивался лишь общим выговором, а если на операционный стол попадался через проблематичный пациент, дабы избежать лишней ответственности, Оруо пытался спихнуть его на руки более расторопным коллегам, и Грише Йегеру, в том числе, «выскочке из Шиганшине», который с одинаковым энтузиазмом брался за самые запущенные «случаи», стараясь выложиться на полную, но облегчить страдания человека и по возможности постараться вырвать его из лап подступающей смерти.       Строго относился он только к своей прислуге и экономке, которая периодически готовила Аккерманам, чтобы те не начали пухнуть от голода. Точно также помешанный на внешнем лоске, как и Леви, а возможно, даже больше, чем он, Оруо с особой придирчивостью следил за тем, чтобы его дом содержался в идеальном порядке. Ничто не могло остановить его от стремления везде наводить чистоту, и стоило ему заметить во время очередного обхода пыль на камине или стене, проведя по ней ладонью, как тут же устроив разбор полетов прислуге, Бозард заставлял их заново перемывать полы, натирая мебель, как будто со дня на день к нему должен был заявиться какой-то чиновник.       «Мы — дворовая челядь, а убираемся здесь, как горничные в королевских хоромах!» ругалась в его отсутствие прислуга, ерзая шваброй по начищенному до кристального блеска паркету.       «Да, чтобы сдохнуть тем, кому предназначены эти светелки!» скалился второй бродяга, окидывая ненавистным взором гостиную, ставшую для него настоящим проклятием ровно с той поры, как он устроился сюда на работу, лишь бы прокормить свою семью. Вот только соглашаясь тогда с доводами хозяина о трудоустройстве, он и понятия не имел, что ему придется трудиться здесь с утра до самой ночи, практически не покладая рук.       Привыкнув к уюту и тихой размеренной жизни, Оруо был убежден, что если вовремя ложиться спать и соблюдать определенный режим во время приема пищи, то рядовой человек может прожить до ста лет. Именно по этой причине он как раз и не любил задерживаться в госпитале допоздна. Туда могли привезти хоть сотню раненых, с минуты на минуты могла начаться осада Стохесса неприятельскими войсками — Бозард, посчитав, что и так слишком много отдал сил столь ненавистному учреждению, изменять полюбившимся привычкам не собирался. Усевшись в двуколку ровно в восемь вечера с саквояжем в руках, он приказывал кучеру гнать домой лошадей, а когда Ильзе Лангнер, (помощница Рико Брженской), спрашивала у него, что передать начальству в случае ЧП, тот, небрежно отмахиваясь в ответ, как бы между прочим заявлял: «Если в госпитале вдруг что-нибудь произойдет, требующего моего срочного вмешательства, тогда за мной и пришлете». Увы, сон нарушался Бозарда лишь в очень редких случаях, да в этом не было особой надобности. Как дворовая челядь не пытались разбудить хозяина, поднять его с постели раньше назначенного времени не могли. Передав через них свои указания, не всегда отличавшиеся вразумительностью по причине сна, Оруо переворачивался на другой бок и, будучи в курсе, что за это время ни с ранеными, ни с самим госпиталем ничего страшного не произойдет, тут же засыпал сном праведника, как будто и вправду поставив перед собой цель дожить не до ста, а как минимум, до двухсот лет.       Это был настоящий хозяйственник, у которого каждая монета была на счету.       Пристрастившись в свободное от приема пациентов время к животноводству, Оруо Бозард увлекался разведением птицы, возложив всю ответственность по уходу за ней на бедных подростков, едва волочивших ноги после бесконечных уборок в доме и кладовой. За такой период времени на задней части его двора скопилось столько кур, индюков и уток, что он превратился в настоящий курятник, чей шум мешал спать по ночам его соседям, а крики петухов вовсе вынуждали просыпаться их почти на заре. Оруо Бозард, показавший себя хорошим управленцем, казалось, по ошибке попал в госпиталь, заняв должность старшего хирурга.       Помимо страсти к фермерству, он ещё с какой-то маниакальной педантичностью относился к казенным официальным бумагам. Заметив на одной из них кляксу, Оруо мгновенно расстраивался и, брезгливо сморщив свой нос, подписывал её, стараясь не акцентировать внимание на увиденном недостатке. А если ему попадалась в руки измятая официальная бумага, осторожно её расправив, он принимался аккуратно разглаживать её слегка нагретым утюгом, пока не удавалось избавиться от изъяна, а когда с этим делом наконец было покончено, и лист бумаги вновь принимал свой первоначальный вид, Оруо тут же подшивал её к папке, до такой степени порой увлекаясь этим занятием, что напрочь позабыв об обязанностях хирурга, за столь незатейливым занятием он мог провести весь день. А ежели Бозарду приносили бумагу с хорошо написанным и безо всех помарок почерком, улыбаясь, он смотрел на неё таким влюбленным взглядом, словно перед ним находилась привлекательная женщина, которую ему следовало покорить.       Наслушавшись в адрес своей «компетентности» немало «лестных» отзывов, по возвращению домой Леви был готов уничтожить весь мир, однако стоило ему услышать от Оруо позорную клевету о коллегах, как от дурного настроения юноши не оставалось и следа. Аккерман вновь снисходил к человечеству неким подобием любви и нежности, и мир снова манил его своими безграничными возможностями, придавая смысл его жизни. Однако стоило ему на следующий день столкнуться снова с грубой реальностью и получить новый выговор от Рико, неоднократно вынуждающей его усомниться в своей способности стать сносным ассистентом хирурга, как от первоначального позитивного настроя оставалось одно лишь воспоминание. Ровесники, трудившиеся с ним наравне, критику от более опытных коллег воспринимали не столь болезненно. И если Марко Ботта замечания Брженской лишь побуждали трудиться усерднее, то Леви, с самого начала неуверенного в выборе своего профессионального пути, было достаточно малейшей критики, чтобы отбить у него всякое желание продолжать с энтузиазмом заниматься медицинской деятельностью. Вместо того, чтобы проявить силу воли и, вопреки ожиданиям окружающих показать себя на избранном поприще с лучших сторон, Аккерман предпочитал ускользнуть от прямых обязанностей и, сбежав со своей смены пораньше, слоняться по коридорам госпиталя, стараясь лишний раз не попадаться на глаза старшему медперсоналу. А если избежать западни не получалось, тогда отбыв в палату к раненым, он с превеликой неохотой трудился там ещё пару под началом старшего хирурга Дота Пиксиса, мысленно отсчитывая минуты до окончания рабочего дня, чтобы освободившись от надоевшей рутины, отправиться наконец-то домой. В противном случае, сбежав из госпиталя пораньше, и получив на следующий день очередной выговор от Рико, он был вынужден коротать время смены до полуночи за счет накопившихся прошлых прогулов, возвращаясь домой где-то под утро. Таким образом, его будние дни и выходные были постоянно наполнены медицинской деятельностью и, не имея никакой возможности провести это время на свое усмотрение, собираясь на работу, он мысленно отправлял весь персонал госпиталя вместе с ранеными в преисподнюю, превратив это дело в своего рода ритуал, давно заменивший ему молитву.       «Леви, ты готов показать себя?» глядя на унылую рожу Аккермана, обращался к нему Дот Пиксис, прикладываясь к фляге с коньяком накануне обхода пациентов. Так у пожилого мужчины начинался рабочий день.       Молча пожав плечами в ответ, Леви надевал маску, закрывающую нижнюю часть лица, готов провести несколько часов кошмара в закрытом помещении, безмолвно наблюдая за человеческими мучениями.       «Не волнуйся, всё будет отлично» кивал пожилой мужчина и прихватив с собой саквояж с инструментами, устремлялся в ближайшую палату, где находился тяжелораненый, которого надо было подготовить к ампутации конечности. Леви ничего другого не оставалось, кроме как следовать за ним, успев за это время привыкнуть ко многим нелицеприятным зрелищам.       С детства не переваривая нормы жесткой дисциплины, он довольно долго не мог примириться с существующими здесь порядками и, будучи в курсе, куда его отправляют, своего разочарования он старался лишний раз не показывать. Умудрившись растерять все свои учебники ещё за время учебы в медицинском университете, в придачу ко всему Аккерман успел ещё и настроить против себя чуть ли не всех тамошних преподавателей, с которыми частенько любил вступать в различного рода дискуссии, оттачивая свое умение провоцировать народ на ссоры, вследствие чего, будучи изгнан из лекций, большую часть времени проводил в одиночестве, бесцельно шатаясь по коридорам учебного заведения. Осознав со временем свою «исключительность», базировавшуюся, правда, непонятно на каких основаниях, он целенаправленно развивал в себе дерзость, служившую признаком его несогласия с безвольным миром. И оказавшись во власти непреодолимого желания отличаться от большинства, нашедшее выражение в экстраординарном поведении, и склонности к диким выходкам, толкаемый потребностью подкрепить чем-то свою «непохожесть» на остальных, ему «посчастливилось» побывать в таком количестве дуэлей, что если бы не хлопотания отчима, то и дело наведывающегося к декану, дерзкий «мятежник» вылетал бы из университета после каждой более-менее удачной стычки с врагом.       Таким образом, учеба прошла мимо него, но если сам Леви это прекрасно осознавал, то задумываясь иногда о собственном будущем, он ловил себя на мысли, что ни капельки об этом не жалеет. А когда ему посчастливилось наконец столкнуться с настоящей практикой в медицинской сфере, не подозревая, что будет так тяжело, он только тогда осознал всю ничтожность своих знаний по этой части, и какой устаревшей информацией их пичкали в самом университете преподаватели, столь же далекие от настоящей медицины, как Земля от самой дальней планеты в Солнечной системе.       Не будучи подкован даже в теории, ему приходилось запоминать все с ходу, наверстывая упущенное в режиме реального времени. И привыкнув на все закрывать глаза, спокойно пропуская мимо ушей услышанное, как он любил это делать раньше, надеясь, что кто-нибудь выполнит за него всю работу, теперь же ему приходилось прислушиваться буквально к каждому слову старших коллег, находя в их непонятных терминах скрытый подтекст. Это было нелегко — из теоретической области, (особенно, когда раньше часть занятий им благополучно игнорировалась), почти сразу перейти к практической стороне дела. Провалы в знаниях, к которым раньше он относился с такой несерьёзностью, сказывались буквально на каждом шагу.       Сначала у Леви, конечно же, мало что получалось, а если быть откровенным до конца, то не получалось совсем ничего. И неумело орудуя хирургическими инструментами под присмотром более опытных коллег, он каждый раз отправлял всех мысленно по адресу, ощущая на себе косые взгляды, когда у него опять что-то не получалось. Действуя неуклюже и не так расторопно, как остальные, ему нелегко было преодолеть чувство неуверенности в собственных познаниях и возможности вообще чему-либо научиться, когда нужно было действовать четко и решительно, ведь от этого порой зависела жизнь самого человека и, совсем пав духом от непосильных нагрузок, на почве острой нехватки развлечений он начал задумываться о событии тотального масштаба, которое ворвавшись в один прекрасный момент в город, избавило бы его от необходимости посещать это опостылевшее заведение, в заточении которого он попросту сходил с ума. Так что узнай Рико Брженска, как в сущности, мало ему было дела до войны, и до раненых, в отличие, от его отчима, то наверняка бы оказалась потрясена мировоззренческими установками Аккермана.       — Вы должны как можно скорее приступить к своей работе, — менторским тоном вещала она Микасе и её подруге, стремясь как можно скорее ввести девушек в курс дела, попутно объясняя им обязанности сестер милосердия. — Госпиталь испытывает дефицит рабочих рук, поэтому было бы неплохо, если бы вы постарались овладеть первыми навыками по уходу за ранеными с сегодняшнего дня.       Одетые в чистые ситцевые платья с передниками, Микаса с Сашей рассеянно прислушивались к наставлениям строгой женщины, время от времени прикасаясь к своим чепчикам. Наобещав ей с три короба, они и понятия не имели, с какими трудностями в моральном и физическом плане им придется столкнуться, как только им предстоит приступить к своей работе.       Так и не получив должного медицинского образования, Рико Брженска считала себя все же достаточно образованной, чтобы взяв под свое управление крупнейший госпиталь Стохесса, контролировать в отсутствие главврача его работу. Своим воинственным настроем эта хрупкая, на первый взгляд, дамочка как будто задавала тон всем остальным. И хотя лицо её выглядело вполне добродушным, налагаемая на неё ответственность поста таки наложила свой отпечаток на её характер, придав ему более властный оттенок. Проблемы, с которыми молодой женщине пришлось столкнуться в начале войны, бросили вызов её терпению и умению выкручиваться из самых безнадежных ситуаций и, несмотря на ухудшавшееся военное положение Элдии, Рико Брженска была уверена, что ей будет по силам справиться с любым потрясением.       — Осваивайтесь пока самостоятельно, — обратилась она к девушкам, заложив руку в карман своего передника, — и как только доктор Йегер освободиться, я постараюсь с ним договориться, чтобы в следующий раз, (если это, конечно, будет не экстренный и тяжелый случай), он взял кого-то из вас к себе в помощницы. И хотя как хирург он очень строгий, если вы хорошо себя проявите, усердно выполняя все его требования, тогда кому-то из вас, возможно, и посчастливиться задержаться в качестве его ассистентки подольше.       Вздохнув с таким видом, словно заранее жалея их, таких наивных и пока ещё неопытных, Рико передала девушек под управление Ильзе Лангнер, завхоза госпиталя, которая должна была ознакомить их уже непосредственно с практикой и, отдав ей последние распоряжения насчет материальной части заведения, направилась в свой кабинет, заранее договорившись о встрече с главврачом из другой больницы.       Микаса была наслышана о фамилии Йегер, но где и при обстоятельствах она услышала о ней впервые, сколько раз не прокручивала в голове подробности событий давно минувших дней, вспомнить хотя бы что-то внятное у неё так и не получилось. И тем не менее охвативший девушку эффект дежавю ещё долго не собирался выпускать её из своих объятий. Микаса слегка нервничала и это не укрылось от пристального внимания её подруги. Потянув напарницу за рукав, Саша спросила, все ли с ней в порядке. Утвердительно кивнув, полуазиатка оттолкнула её руку.       А что, если этот Йегер захочет выбрать в ассистентки именно её? От одной этой мысли она испытывала такой страх, что ни о чем другом, в принципе, думать не получалось.       В таком случае лучше сразу признаться в собственной некомпетентности, нежели получив выговор от знаменитого хирурга из Шиганшины, покинуть этот госпиталь без надежды вернуться обратно. Сама мысль о том, что ей не удастся справиться с собственными страхами, внушала Аккерман такой ужас, что полностью поддавшись нахлынувшим на неё эмоциям, часть советов, которыми поделилась с ними Рико, намереваясь оградить девушек от грубых ошибок в дальнейшем, прошли как-то мимо её внимания. И когда Браус потянула её за рукав, намекая, что им пришел черед отправиться в палату, чтобы сменить повязки выздоравливающим, проигнорировав просьбу подруги, Микаса все ещё продолжала стоять в коридоре, раздумывая о чем-то своем. Как знать, возможно, к концу дня кто-нибудь из коллег Рико, заметив, что она не в состоянии справиться с элементарной задачей, пожалуется её отчиму, а тот, удостоверившись в «профнепригодности» приемной дочери в медицинском ремесле, отправит её снова провинцию, где ей придется провести остаток своих дней в одиночестве, если, конечно, не «посчастливиться» выйти замуж за однорукого солдата, который в условиях уже сказывающегося недостатка мужчин, как по рангу, так и по уровню сословия, окажется для неё, пожалуй, даже слишком хорошей партией.       Тщетно Микаса пыталась расспросить Леви о порядках, царивших в госпитале. Не привыкший тратить свое личное время на пустую болтовню, а особенно тему, связанную с медициной, он обходил этот предмет стороной, отказываясь отвечать на заданные ею вопросы. Поэтому так и не добившись от него ни слова о буднях, проводимых им в стенах данного заведения, Микаса, проявившей первой инициативу, уже жалела, что вообще обратилась к нему, когда можно было, в принципе, и вовсе не затрагивать данную тему.       Не питая особой привязанности к местам, куда закидывала его судьба, Леви, в принципе, было все равно, где проживать, и с кем общаться, и научившись довольно быстро приспосабливаться к измененным условиям, он почти везде мог чувствовать себя как дома. Чего нельзя было сказать о Микасе, для которой любые резкие изменения в её собственной жизни почти всегда сопровождались неугомонным стрессом. И как бы сам Аккерман не был привязан к родному дому, где мачеха на все была готова ради него, Стохесс, со всей его спешкой и суетой, пришелся хладнокровному парню по душе. По крайней мере, здесь было куда веселее, чем в окрестностях Каранеса, куда он время от времени приезжал погостить к родственникам по линии отчима, и где ночное безмолвие нарушали лишь отдаленные крики диких лесных котов.       Но если раньше Микаса не до конца понимала, почему её сводный брат с такой ненавистью отзывается о госпитале, стоило ей столкнуться со здешними проблемами воочию, она вдруг начала понимать причину его ненависти и нежелания обсуждать с ней будни, проведенные в стенах этого здания.       Дабы какое-то неподобающее зрелище не предстало невинным глазам незамужним девушкам, в палаты к тяжелораненым они попросту не допускались. Им разрешалось ухаживать только за идущими на поправку солдатами. Согласившись помочь с процедурой кровопускания, Микаса приблизительно представляла, на что идет, вспоминая, как часто её мачеха вызывала врача, чтобы тот проделал нечто подобное по отношению к её опекуну, когда тот в силу неизвестных обстоятельств опять свалился с лошади, возвращаясь домой через аллею с препятствиями. Однако стоило Ильзе Лангнер наметить ланцетом место на руке пострадавшего для вскрытия вены, почувствовав легкий приступ дурноты, Микаса, никогда не присутствовавшая во время этого процесса, с трудом простояла на ногах до конца процедуры, готовая свалиться без чувств на пол. Садиться на постель к «больным» было категорически запрещено, в противном случае можно было получить выговор от скандализированной Рико Брженской, видевшей в подобных жестах девушек что-то нехорошее и порочащее их безупречную репутацию. Но едва наступила очередь наложить на образовавшуюся рану небольшую повязку, чувствуя, что ещё немного, и она точно потеряет сознание, едва живая от перенесенного потрясения, Микаса бросила миску на постель и, сорвав на ходу с головы свой чепчик, побежала, куда глаза глядят, не разбирая дороги.       Разочаровавшись в собственном самообладании, с горьким осознанием беспомощности она добежала до конца коридора и, не обратив никакого внимания на появившегося из ниоткуда Конни Спрингера, который хотел попросить её помочь найти Браус, пребывая вся во власти пораженческого настроения, полуазиатка взяла курс в сторону выхода из госпиталя, не обратив никакого внимания на оторопевшего приятеля. Бросив в её сторону ошарашенный взгляд, (Конни ещё никогда не приходилось видеть Микасу такой взбудораженной), парень побрел себе дальше, надеясь отыскать свою подругу самостоятельно и, успев за это время оказаться за пределами старого госпиталя, девушка мгновенно очутилась под моросящим дождем. Чувство дурноты начало медленно проходить, но переживая, как бы этот припадок не повторился с ней снова, она помчалась дальше, решив больше никогда не возвращаться в больницу.       Надо будет сегодня же доложить Рико, что уход за ранеными — не её стезя. И если вначале она была уверена, что у неё все получится, просто надо поверить в собственные силы, то этот случай окончательно расставил все точки над «и», показав, чего стоит её выдержка на самом деле. Маркус Ландсберг, конечно же, расстроится, узнав о её решении вернуться домой, но другого выбора у неё не оставалось. Раз ей суждено отбыть снова в провинцию, что ж, противиться судьбе она не станет.       Сбежав по крыльцу, Микаса помчалась по улице, однако стоило ей добраться до ближайшего перекрестка, как из-за поворота появился какой-то экипаж. Все ещё находясь под впечатлением своих мыслей, атаковавших её сознание, она не сразу обратила на него внимание, а когда решилась наконец свернуть в сторону, дабы избежать опасного столкновения с транспортом, уже поздно было что-то менять.       Наступив на порванный подол платья, Микаса споткнулась и, ударившись виском о какой-то выступ на стене, тотчас упала на пропитанную дождевой влагой землю. Почувствовав во рту привкус собственной крови, она хотела было собраться с силами и встать с колен, но данная попытка почему-то так и не увенчалась успехом. Мало-помалу сознание девушки начал окутывать мрак, странная слабость заполнила клетки её выносливого тела и, последнее, что удалось ей запомнить, прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, оказался громкий окрик, осаживающий ставшую на дыбы лошадь.