Трудно быть хорошим, когда ты лучший

Rain, by the hour Feel, can't breathe in Blood, in our western hour Listen, listen to it's coping power You are this novelty Find the time, out things? Booklub – Western Hours

      От одной мысли, что отчим, узнав о его «нехорошем» поведении в госпитале, примчится в Стохесс, чтобы как следует его наказать, Леви становилось не по себе. И испытывая в глубине души некое подобие раскаяния за прошлые поступки, он впервые в жизни по-настоящему испугался. Всю его былую беззаботность и удаль, как ветром сдуло.       Вернувшись из госпиталя раньше обычного, с лицом бледнее стены, он ещё долго не мог приступить к ужину, находясь под впечатлением тревожных мыслей. И с тревогой наблюдая за сводным братом, не походившего в этот момент на самого себя, Микаса, будучи не в курсе угрозы Рико, пыталась разгадать, что с ним происходит и какие мысли одолевают его голову. Ещё никогда в жизни ей не приходилось видеть Леви в столь удрученном состоянии. Вертя в руках конверт с телеграммой внутри, он довольно долго не решался его распечатать, несмотря на напускную браваду, и когда это «знаменательное» событие наконец произошло, бегло ознакомившись с содержимым послания, с мрачным видом уставился в стол.       — Что-то случилось? — поинтересовался Оруо Бозард, не без опаски поглядывая на распечатанный конверт, который держал вздыхающий Леви.       Заглянув к Аккерманам с целью посплетничать, лишь бы не сидеть дома самому в пятничный вечер, (благо, его дом находился в конце квартала, и он имел возможность наведываться к ним в любое для себя время), ему не терпелось как можно скорее приступить к долгожданной трапезе, вот только сама обстановка, царившая в данный момент за столом, совсем к тому не располагала. Подхватив рюмку с вишневой настойкой, имевшей свойство развязывать его и без того болтливый язык, Оруо собирался пригубить её безо всякого тоста, так и не дождавшись инициативы Аккерманов, однако почувствовав приближение угрозы, нависшей над более молодыми коллегами, почему-то так и застыл на месте, не решаясь пойти на поводу у своего сокрушительного порыва.       — В субботу приезжает отчим, чтобы задать мне хорошую взбучку, — безо всяких обиняков объявил Леви, окинув враждебным взглядом присутствующих.       Услышав данную новость, Оруо на мгновение пришел в такой ужас, что напрочь забыв о рюмке, которую хотел пригубить минуту назад, украдкой посмотрел на двери, переосмысливая полученные данные. Нисколько не переживая за участь Аккермана, в первую очередь он волновался о спасении собственной шкуры. Ведь если ему «посчастливиться» попасть под горячую руку Маркусу Ландсбергу, то мало не покажется. А к такому повороту событий Оруо был не совсем готов.       В целом, известие о визите начальства в Стохесс до такой степени взбудоражило впечатлительного молодого мужчину, что находясь под влиянием свалившейся на его голову новости, он довольно долго не мог прийти в себя, стремясь поскорее взяться за разработку своей дальнейшей линии поведения, если угрожающее лицо вдруг начнет расспрашивать его о деятельности в госпитале. Конечно, это был далеко не первый случай, когда Маркус Ландсберг наведывался в Стохесс без предупреждения, но его визиты настолько «взбадривали» тамошний персонал, внося разнообразие в ход их привычного распорядка дня, что после его отъезда коллеги ещё долго не могли прийти в себя, переживая беспощадный разбор полетов.       «Грымза» таки нажаловалась на его поведение опекуну, несмотря на обещание ничего не писать, и понятия не имея, как ему быть и как себя вести во время нападок опекуна, Леви ждал подсказок со стороны своего нынешнего окружения.       — Ты должен заступиться за меня, Оруо, — нахмурившись, пролепетал он, останавливая свой взгляд на более старшем коллеге; так потерпевший крушение матрос из последних сил бросается на прибрежный риф, стараясь там найти свое спасение от смертоносного шторма. — В твоем присутствии он не станет меня шпынять.       Увы, Бозард оказался не очень надежным «рифом» и как Аккерман не уговаривал его пойти ему навстречу, ничего, правда, не обещая взамен, оказывать кому-то помощь, чтобы лишний раз подвергать опасности собственную репутацию, тот не имел ни малейшего желания.       — Я не могу, — закатив глаза, во всеуслышание объявил Оруо, изображая из себя умирающего лебедя. — Возможно, в какое-то другое время я бы и смог встретить вашего опекуна, как положено, но завтра у меня никак не получается. К тому же в последнее время я что-то чересчур расхворался… Надо будет принять лекарства и день-другой посидеть дома, пока не отпустит лихорадка. Так что я даже не знаю, удастся ли мне выдержать завтрашний день.       Умудрившись для пущей убедительности ещё и чихнуть, он поспешно встал из-за стола, и с каким-то отчаянием направившись в прихожую, принялся искать там собственные вещи, как будто и вправду старался заблаговременно покинуть этот дом. Теперь ему уже и домашняя наливка была не мила, — до такой степени он старался оградить себя от всего, что вносило смуту в его прежде упорядоченную жизнь. Не переставая недоумевать насчет резкой перемены поведения Бозарда, Леви с такой стремительностью бросился за ним вдогонку, как будто у него и вправду нарисовался шанс повлиять на заранее принятое решение этого человека:       — Оруо, погоди...       — Ты должен извиниться за меня перед своим отчимом, — пролепетал Бозард, прикидываясь тяжелобольным, который пару минут назад выглядел бодрее самих Аккерманов. — А мне надо отлежаться у себя до полного выздоровления, так что не особо меня ждите на выходных…       Ошарашенный его неприкрытым бегством, Леви хотел сказать ему что-то ещё в качестве своего оправдания, но не стремясь больше задерживаться в этом доме после полученного извещения, Оруо подхватил свой саквояж, и чем напоминая в этот момент крысу, бегущую с тонущего корабля, изо всех ног устремился к парадной двери.       «Струсил!» подумал о нем Аккерман, бросив в сторону Бозарда злобный взгляд. С малодушием подобного характера, проявленного со стороны человека, казавшимся со стороны адекватным, он сталкивался впервые. Однако забыв через пару секунд о «предательстве» особы, которая якобы совсем недавно клялась в своем бесстрашии любых неурядиц, закрыв за ним двери, Леви поспешил вернуться в гостиную, чтобы приступить к ужину в компании безмолвной сводной сестры. И заметив, что назад он вернулся один, Микаса, слегка смутившись, так и просидела за столом, не решаясь раньше времени покинуть гостиную.       Заявившись в Стохесс ровно в положенный срок, за ужином Маркус Ландсберг был как-то по-особенному молчалив, хотя самому Леви было бы намного легче, если бы тот начал браниться, разнося все в пух и прах, как это происходило, когда он ловил его за очередным проступком. Холодно поцеловав в щеку взволнованную Микасу, и даже не взглянув в сторону помрачневшего приемного сына, он был не особо расположен сегодня к беседе. Лишь когда подали спиртное, и после первой рюмки портвейна к нему вернулось былое расположение духа, вспомнив наконец о присутствии Леви, мужчина сердито сдвинул брови, окинув его самым свирепым взглядом, на который был способен.       — Итак, — загрохотал Маркус Ландсберг, без всяких вступлений переходя к основной теме разговора, — а теперь давай, обсудим твое недавнее поведение.       Обманутый мнимой кротостью отчима, Леви надеялся, что тому хватит ума хотя бы не распекать его в присутствии хладнокровной Микасы, однако тон голоса, с которым обратился к нему пожилой мужчина, намекая на очевидное, очень скоро заставил его убедиться в обратном.       — В последнее время до меня начали доходить жалобы о твоем разгильдяйстве и полном игноре замечаний наставника, — пробубнил тот, не сводя глаз с побледневшего Аккермана.       «Начинается», подумал Леви, нечаянно коснувшись рукой своей челки. Ещё ни один разговор с суровым отчимом не казался ему таким утомительным, как этим вечером.       — Тебе, может и плевать, что судачат о твоей безответственности, но покрывать позором репутацию своего собственного госпиталя я не намерен! — Насупившись, проворчал мужчина, предвидя подобный жест с его стороны. — Но как бы там ни было на самом деле, меня волнует только одно: как я буду смотреть теперь людям в глаза после твоих выходок, если вдруг обнаружится, что сказанное Рико Брженской является правдой.       Так ничего не рассказав отчиму о пьяной выходке Леви, Микаса, выглядевшая в этот день особенно хорошенькой, предпочла обойти молчанием также и его угрозы в адрес Эрена, насчет которого, (она просто чувствовала это), ей самой предстоит пройти нелегкий разговор, к которому она была пока не готова. И судя по тому, с каким гневным выражением лица уставился на неё опекун, покончив с чтением морали безалаберному приемному сыну, мгновенно напрягшись, она стала ждать выговора в свой адрес.       — А теперь, Микаса, поговорим и о тебе, — торопливо проронил он, заранее подбирая слова, прежде чем приступить к непростому, с точки зрения морали, разговору, потому отчитывать девушек ему было всегда сложнее, чем парней, особенно если дело касалось Аккермана, который и так был частенько наказан за куда меньшие «огрехи». — Леви утверждает, что ты стала больше времени проводить в компании Эрена Йегера, поэтому я хочу знать, что это означает и почему ты так ухватилась за этого парня.       Бросив осуждающий взгляд в сторону торжествующего сводного брата, который обрадовавшись тому, что внимание отчима наконец отвлечено от его персоны, с особым упорством налегал теперь на спиртное, Микаса на миг растерялась, и не понимая, за что Леви так её подставил, потупив свой взор, ещё долго медлила с ответом, собираясь с мыслями. Намереваясь отвлечь внимание опекуна от персоны сводного брата, она даже оделась сегодня по-особенному. На ней было простое, но сшитое со вкусом платье. Часть её локонов была заколота брошью чуть ниже макушки, шею украшало небольшое колье, а в уши были вдеты миниатюрные сверкающие сережки. Не обладая особой изворотливостью ума, обычно свойственную расчетливым кокеткам, она не умела лицемерить, как это делал Леви, дабы получив временную «отсрочку» от наказания, повести беседу в другое русло, и испытывая определенного рода трудности в опровержении приведенных доводов, ещё долго не могла справиться с охватившим её волнением, чтобы отвечать на поставленные вопросы с таким же безразличием, как это делал Леви.       — Ну, чего ты молчишь? — повторил свой вопрос опекун, по-своему расценив замешательство девушки. — Выкладывай, что у тебя с Йегером.       — Ничего, — еле слышно пробормотала Микаса, инстинктивно опуская свой взгляд.       —Так-так-так, а теперь ты начинаешь отмалчиваться, уходя от прямого ответа. В последнее время с тобой творится что-то неладное… Говори, что у тебя с этим Йегером? Он что, заигрывал с тобой? Или собирается сделать предложение?       — Нет! — Вспыхнув, проронила она, поднимая на него глаза.       Потянувшись за бутылкой, чтобы долить в свою рюмку спиртное, Леви украдкой покосился на смущенную сводную сестру. Иногда Микаса проявляла несвойственную ей решительность, восставая против наставлений отчима. Теперь нечто подобное произошло за сегодняшним ужином.       — И не сделает, — отрезал мужчина, даже не взглянув на неё, и тут же выхватив из рук Леви бутылку, как будто намекая, что с выпивкой ему на сегодня пора заканчивать, с грохотом поставил её на стол, плавно переходя ко второй части своей воспитательной работы. — Зачем ты выставляешь себя на посмешище, Микаса? Зачем вешаешься на шею человеку, который знать тебя не хочет?!       — Да не вешалась я ему на шею! — Вспылила полуазиатка, до такой степени потеряв контроль над собственным самообладанием, что позволила себе в открытую пойти против доводов взрослого человека, относившегося к ней, между прочим, так, как если бы она была его родной дочерью.       — Ты пойми меня правильно, — опасаясь, как бы та не угодила в очередную беду, счел за необходимое предупредить её опекун, немного смягчившись. — Я безмерно уважаю Эрена, в основном, из-за его отца, талантливого хирурга, с которым мне не раз приходилось сталкиваться, но ты должна понимать: семья Йегер непростая, сам Гриша пришел к нам из-за моря, оставив на стороне свою первую жену, и Эрен, думается мне, как только станет старше, может пойти по стопам своего безответственного отца.       — Я знаю, на что вы намекаете, но не совсем понимаю, ради чего вы мне все это говорите? — возразила Микаса, с особым пылом бросаясь на защиту собственных интересов, особенно если дело касалось Эрена. И словно подсознательно чувствуя, что отчим неправ, она не переставала поражаться той силе духа, вдохновлявшую её отстаивать свою позицию, не считаясь с интересами окружающих.       — А затем, что даже если бы он вдруг заявился ко мне с просьбой выдать тебя за него замуж, — окрысился на неё мужчина, скептически относясь к этой семье, — я бы с большой неохотой дал разрешение на брак.       — Почему?       — Потому что я считаю, что для того, чтобы брак был счастливым, муж и жена должны быть из одного теста.       Чувствуя себя неспособной с прежним спокойствием дослушать до конца нотации отчима, ей так и хотелось съязвить ему в ответ, сказав что-то наподобие: «Но вы же счастливы с Кушель Аккерман, хотя и не совсем одного с ней теста», но боясь нарваться на хлесткую пощечину, прикусив язык, она была вынуждена выслушать обвинение, сохраняя при этом полное молчание. Сравнивая свой брак с Эреном, (если таковой вообще когда-либо состоится), Микаса пришла к выводу, что он выглядел бы не менее странным, чем союз её опекуна с такой инфантильной женщиной, как Кушель Аккерман.       — Конечно, Эрен вряд ли станет тебя поколачивать или наставлять рога, — не унимался опекун, увлекшись ролью «пастора», для которого было уже в привычку наставлять на путь праведный заблудшие души, — но уж поверь тому, что говорят о его отце мои коллеги. Ещё ни одной женщине не удалось переделать своего мужа, а чтобы переделать Гришу Йегера, и его сына, тут тебе не поможет само Провидение.       Мгновенно загрустив, Микаса погрузилась в собственные раздумья. Перечить отчиму она не собиралась, тем более теперь это было даже бесперспективно. Но чем дольше она пребывала за столом, чем больше её начинал утомлять разговор, сводившийся в результате к критике её персоны.       — Ладно, поговорили и хватит, — успокоился наконец Маркус Ландсберг, наливая себе портвейна. — Можешь выбирать себе в мужья кого угодно, но против Йегера я буду против всегда.       И постучав для убедительности по столу ладонью, мужчина без сожалений принялся за трапезу, дав знак остальным последовать его примеру. Он заметил, что в последнее время с Леви и Микасой творилось что-то неладное, но не обладая достаточной проницательностью, чтобы разглядеть, какие непростые отношения установились между этими двумя, он был не в состоянии выяснить причину подобных изменений.       Посчитав тему с Йегером закрытой, мужчина надеялся провести остаток вечера в спокойной обстановке, однако стоило ему попробовать пару блюд, как Леви, хранивший до этого молчание, «подлил» немного «масла» в огонь, вернувшись к теме союзов, выглядевших в глазах общества вопиющим мезальянсом.       — Но ведь когда вы начали жить с моей теткой, то прекрасно знали на что шли, вступив в отношения с женщиной, чей брат занимался, мягко скажем, не совсем законной деятельностью, — отметил он, заметив, как забеспокоилась Микаса, стремившаяся разгадать, что на самом деле скрывается за его словами.       — Ну, да, первое время, конечно, были разные косые взгляды, толки-пересуды, — отшутился мужчина, с удивлением уставившись на приемного сына, проявившего интерес к его личной жизни в далеко не самое подходящее для этого время, — а как только мы сыграли с Кушель свадьбу, все само собой устаканилось. Но почему тебя так интересует эта история?       — Да вы-то, в общем-то, тут и не причем, — отрезал Леви, будучи уже не рад, что вообще завел об этом разговор.       — А я догадываюсь, что не причем, — ухмыльнулся мужчина, не шибко разбираясь в хитросплетениях человеческих отношений. — Небось, в местную барышню какую-нибудь влюбился?       Не привыкнув к подобного рода разговорам без всяких обиняков, Микаса, почти догадываясь, к чему клонит сводный брат, атакуя опекуна подобного рода вопросами, снова уткнулась взглядом в скатерть, чувствуя, как окрашиваются румянцем её щеки.       — Да какая разница! — вспылил Леви, повышая на него голос.       — Вот что, большая разница, — не оставшись в долгу, осадил его опекун, вытаращив на него свои глаза. — Мы с Кушель к тому времени были уже достаточно взрослыми людьми, а ты… Я серьезно говорю, ты там поаккуратнее…       — У вас, я вижу, уже вошло в привычку — невесть что выдумывать на пустом месте, — досадливо проронил Леви, тщетно пытаясь скрыть румянец, слегка выступивший на его щеках.       — Да ладно! Будет он мне… На пустом месте, — прокряхтел мужчина, порываясь встать с места. — Что я, не понимаю, что ли? Можешь держать свои секреты при себе. Твоей тетке, так уж и быть, я ничего не расскажу, но со мной ты хоть можешь поделиться?       — И это после того, как вы собирались мне устроить взбучку? Ну, уж нет, — категорическим тоном заявил Аккерман, отворачиваясь от него и тем самым показывая, что он не намерен больше обсуждать этот вопрос, но сам Маркус Ландсберг, по всей видимости, так не считал.       — Мне, конечно, будет далеко не все равно, кого ты выберешь себе в жены, Леви,— произнес он чуть позже, когда с ужином было давно покончено и, пожелав друг другу спокойной ночи, все принялись расходиться по своим комнатам. — Главное, чтобы девушка была из достойной семьи, а любовь… Любовь придет уже в браке, — отмахнулся мужчина, подходя к лестнице, чтобы подняться на второй этаж, и заметив, каким унылым взглядом посмотрел на него приемный сын, пересилив себя, постарался его приободрить словами следующего плана: — А когда пробьет мой смертный час, я завещаю тебе госпиталь …       Едва сдержавшись, чтобы не разразиться в ответ проклятиями, Леви находился буквально в нескольких шагах от того, чтобы закрыть ладонями свои уши и не слышать всего этого бреда, который вещал его отчим, расхваливая свои дары, будто вручал ему фабрику или целый завод, как будущему капиталисту. Речь, которую толкал Маркус Ландсберг, и которую приходилось Аккерману выслушивать по каждому мелочному поводу, начиная с девятилетнего возраста, сегодня взбесила его в очередной раз.       — Перестаньте навязывать мне ваш старый госпиталь, — выпалил он, поражаясь тому всплеску эмоций, который дал о себе именно сейчас, а не минутой позже или раньше. И проигнорировав очередной выпад со стороны приемного сына, точнее смирившись с его поведением, мужчина как ни в чем не бывало продолжил:       — Сейчас ты пока не понимаешь всей ценности моего дара, а станешь постарше, ещё припомнишь мои слова. Так что подумай над моим предложением, — и перечислив вслух имена дочерей своих коллег, предложил ему выбрать одну из них себе в жены: — а как только война закончиться, мы с Кушель закатим вам шикарную свадьбу.       Представив себя на миг в кругу внуков, Леви с невесткой и Микасы с зятем, (Дариусом Закклеем, за которого он как раз и собирался её выдать в скором времени, не спеша пока до конца раскрывать своих карт), Маркус Ландсберг продолжал что-то говорить, но будучи, как обычно, погружен в свои мысли, Аккерман его уже не слышал.       Наутро, встав в половине шестого, чтобы попрощавшись с близкими, сразу направиться в госпиталь, а оттуда на вокзал, он специально задержал Леви в прихожей и, не обращая никакого внимания на его недовольно-сонный вид, попробовал обратиться к нему с новой просьбой. Не испытывая особого сожаления из-за расставания с этим человеком, Леви не переставал недоумевать, почему вместо того, чтобы вздремнуть часок-другой в выходной день, он вынужден торчать возле входной двери, и ждать, что скажет отчим, посвящая его в свои будущие планы.       — Если со мной вдруг что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты присмотрел за Микасой, — томимый неприятными предчувствиями, заявил мужчина, потрепав мрачного Аккермана по плечу. Скрестив руки на груди, Леви так и хотелось брякнуть в ответ: «Зачем вы вызвали меня сюда в такую рань? Чтобы навязывать мне общество Микасы?», но прекрасно понимая, что подобная «откровенность» могла вывести отчима из себя, сделав над собою усилие, был вынужден отреагировать на ситуацию, как того требовали правила приличия.       — Чувствую, подорвет она свое здоровье этой проклятой работой, — сокрушаясь, произнес опекун, и снова посмотрев на приемного сына, как будто видел его в последний раз, нехотя добавил: — Микаса — девушка хрупкая, поэтому ты должен пообещать…       Осознавая, что времени на более содержательную беседу не предвидеться, остается, и даже не зная, когда ему снова придется увидеться со своими приемными детьми, Маркус Ландсберг продолжил:       — Обещай, что не оставишь ее…       — Обещаю, — процедил Леви, готовый спросонья пообещать что угодно, лишь бы от него отстали и дали возможность добраться до собственной спальни. И опасаясь, как бы отчим в порыве сентиментальности не навешал на него новых просьб, за выполнение которых он не мог ручаться, указав на двери, он поспешил его провести, даже не подозревая об эмоциях, которые испытывал в данный момент опекун, обращаясь с ним так, словно видел его в первый и последний раз.       И едва за ним закрылась дверца кабриолета, путь до которого пришлось преодолеть под проливным дождем, не до конца осознавая последствия взятой на себя клятвы, Леви как ни в чем не бывало отправился к себе, надеясь вздремнуть до десяти утра, чтобы не ходить потом сонным весь день. В данный момент его куда больше занимало качество собственных снов, нежели дурные предчувствия неумолимого будущего, волновавшего воображение ко всему дотошного отчима