Трудно быть хорошим, когда ты лучший

      Осторожно прикрыв за собою дверь, Леви переступил порог комнаты, где ему был знаком почти каждый угол.       Отправившись с подругами на пикник, Микаса обещала заявиться домой лишь под вечер, поэтому воспользовавшись её временным отсутствием, он решил провести некоторую «ревизию» в вещах сводной сестренки, чтобы раз и навсегда прояснить для себя один важный вопрос. Переступив порог комнаты, где все напоминало о былом присутствии Микасы, Леви без лишних раздумий направился к маленькому столику у изголовья кровати, где находилась шкатулка из розового дерева, в которой хранились письма, полученные накануне от Кирштайна.       Взглянув на дагерротипный портрет Жана, (неестественно прямого, и предельно серьёзного), который тот оставил ей на память перед отправкой на фронт, Леви аккуратно приоткрыл шкатулку и, вынув оттуда перевязанную лентой пачку конвертов, принялся отбирать те, с содержимым которых он ещё не успел ознакомиться. Его до такой степени «беспокоила» личная жизнь Микасы, что не удержавшись от желания покопаться в её переписке, выждав определенный момент, однажды он таки прочитал одно из писем Кирштайна и заранее усыпив свое не слишком развитое чувство порядочности, продолжал снова и снова возвращаться к задуманному, пока содержимое всех посланий бывшего одногруппника не отложилось в его голове.       Охваченный смутным страхом оказаться пойманным на месте, поначалу Леви едва решался вскрыть конверт с очередным посланием и, приобретя со временем привычку отметать от себя всякие неприятные мысли, от которых все равно не было толку, он научился погружаться в чтение писем с более спокойной душей, уверяя самого себя, что все это делается ради блага Микасы.       На самом деле ему хотелось знать, действительно ли Кирштайн был в неё влюблен, как хотел показать, либо это была обычная привязанность, которая со временем могла пройти, не оставив на душе и следа разочарований. Отправившись на фронт с санитарным отрядом, Жан часто присылал Микасе письма, извещая её о своих планах на будущее, что продолжая перечитывать их одно за другим, Леви до такой степени умудрился заучить содержание посланий, что со временем мог не только процитировать эти строчки по памяти, но и «проэкзаменовать» по ним на знание матчасти уже саму Микасу.       Оставив дверь слегка приоткрытой, дабы не проворонить возвращение сводной сестры, он ещё раз посмотрел на створку, после чего осторожно развернув листы, исписанные невнятным почерком, без особого настроения взялся за чтения письма, чья вступительная часть была пропитана каким-то надрывом:       «Здравствуй, Микаса! Почему так долго не отвечаешь? Я все время жду от тебя писем, но они почему-то долго не приходят. Я понимаю, что из-за госпиталя у тебя совсем нет времени на общение со мной, но если бы ты была в курсе, как я радуюсь, когда их получаю, то наверное изменила бы свой подход к эпистолярному жанру. Ведь я наверное никогда не перестану тебе писать, только если ты… На самом деле я бы не хотел, чтобы наша переписка оборвалась. Потому что когда от тебя в прошлый раз слишком долго не было письма, я решил, что ты заболела, либо просто не хочешь отвечать, а когда долгожданная почта наконец пришла, моей радости не было предела…»       У Аккермана мгновенно отлегло от сердца. Кирштайн не обращался к Микасе «любимая» и не называл её «возлюбленной», как это было принято в подобных случаях. Впрочем, ждать более проникновенных «экзерсисов» от сентиментального сумасброда, каким Жан казался окружающим после знакомства с полуазиаткой, не приходилось.       «... когда лагерь нашего отряда давно спит, я ещё долго лежу без сна, задавая себе мысленно один и тот же вопрос: «Зачем мы пошли воевать против марлийцев?».       «Почерк ни капли не изменился, — горестно вздохнул Аккерман, без особого сожаления переворачивая следующий лист письма, всего испещренного кляксами и помарками. — Такой же нечитабельный, как и раньше. Ещё и пишет по диагонали, как будто вовсе не видит строк… Сиди потом и расшифровывай, что на самом деле он хотел сказать, составляя на ходу свои корявые фразы»       «… если тебе показалось, что я что-то скрываю, то делаю это затем, чтобы лишний раз тебя не беспокоить, прибавляя тревог о моем душевном состоянии, когда тебе и своих забот в госпитале хватает с головой…»       С трудом преодолев первый абзац, где Кирштайн советовал Микасе особо не напрягаться с работой, которая могла подорвать её здоровье, Леви еле слышно выдохнул, собираясь с новыми силами, и пропустив малоинтересные строчки описания сражений, которые Жан наблюдал лично, вынося раненых с поля боя, как ни в чем не бывало продолжил чтение, стараясь не вдаваться в подробности стерильно-высокопарных рассуждений однокурсника о войне. Его интересовало только одно: не пишет ли Кирштайн Микасе «любовные» письма, наполненные страстью, наподобие тех, которые получали её коллеги, успев обзавестись женихами за время работы в госпитале, однако перечитав внимательно каждое из посланий Жана, подобных слов он там к своему удивлению так и не обнаружил.       «А это ещё что такое? Словарный запас иссяк, решил на наскальную живопись перейти?!» удивился Леви, скользнув взглядом по странным зарисовкам под самыми нижними строчками письма, напоминающие схемы передвижении какого-то легиона. Пытаясь донести до Микасы всю серьёзность обстановки на фронте, Жан взялся обрисовывать расположение лагеря элдийских солдат вручную и, словно не понимая, что подобная информация, попадись она в руки врагу, могла запросто стать находкой для шпиона, по-прежнему продолжал присылать ей письма, так ни разу не изменив «мастерству» своего изобразительного искусства.       Негодуя по поводу нечитабельности посланий однокурсника, Леви даже представить себе не мог, что сочинять письмо в обстановке, когда тебе ничего не мешает — это одно, а проделывать то же самое, но уже в походных условиях — совершенно другое. К тому же учитывая условия, во время которого отряд мог постоянно перемещаться с места на место, глупо было ожидать, что Кирштайн будет придерживаться линий строк во время написания текста. Тем не менее все эти мелочи доставляли так много неудобств, когда дело касалось чтения, что дочитывая это экстраординарное послание до конца, Леви чувствовал себя каким-то героем, преодолевшим в долгожданной схватке дракона. Но Аккермана удивляло другое: как Микаса, со своей привычкой ко всему придраться, отпуская попутно ироничные комментарии, умудрялась понимать, о чем писал этот выскочка, ни на что не жалуясь и ничего не критикуя, когда у самого него на расшифровку подобных каракулей уходило достаточно времени.       «Кирштайн пишет ей совершенно идиотские письма, — ответил про себя Аккерман, когда с полуторачасовым чтением военных «манускриптов» было покончено.— Даже любовные записки от других поклонников — и те были лучше!»       Презрительно хмыкнув, он снова сложил листы в конверт, после чего перевязав пачку писем прежней ленточкой, положил их обратно в шкатулку. А там, без особого труда захлопнув крышку, и порывшись по ящикам, вынул оттуда чистые листы с конвертом и набросав в двух словах ответное письмо Кирштайну, добавив в постскриптуме фразу наподобие: «И не пиши сюда больше!», убрался восвояси, намереваясь отправить его адресату, как только выдастся свободное от госпитальных трудов время.       Спускаясь по лестнице на первый этаж, Леви обнаружил висевшее на стене зеркало и, невольно взглянув на собственное отражение, машинально пригладил челку, ниспадавшую слегка ему на глаза. Мысль о том, что он тайком рылся в переписке Микасы, а теперь и вовсе собирался отправить «прощальную» телеграмму её поклоннику, ничуть не потревожила его совести, и впервые обнаружив в себе свойство действовать жестко и решительно, когда того требовали обстоятельства, Леви направился к крыльцу, довольный собственной предприимчивостью. На душе у него было легко как никогда в этой жизни.