Трудно быть хорошим, когда ты лучший

«Порой люди стремятся уничтожить тебя именно по той причине, что они понимают твою силу. Не потому, что они не замечают ее, а потому что, напротив, прекрасно ее осознают и не могут смириться с ее существованием» (с)

      — Через месяц войска марлийцев будут шагать по улицам Стохесса, разрушая все на своем пути, — став напротив окна и скрестив руки на груди, промолвил Леви, сообщая коллегам последние сведения, полученные от Кристы. Иного мнения о происходящем был Марло Санд, надменно уставившийся на своенравного Аккермана.       — Вместо того, чтобы зря сеять панику среди народа, мог хотя бы в присутствии девушек ничего не говорить, удерживая свой рот на замке, — сурово отозвался он, кивая в сторону обомлевших Хитч и Браус, к которым чуть позже подошла Мина Каролина.       — А кто тебе сказал, что я собираюсь кого-то пугать? — удивился Леви, заметив, какой страх отразился в глазах окружающих, стоило ему лишний раз заикнуться о марлийцах. — Поражение Элдии — не мои выдумки, а констатация факта.       — Но если «Сина» действительно падет, что будет тогда со всеми нами? — воскликнула Ханна, обреченно взглянув на своего спутника в лице Франца.       — Не слушайте его! — внезапно огрызнулась Хитч, окинув Аккермана испепеляющим взглядом. — Не верьте ни единому его слову! Это одна из очередных его отвратительных выходок! Он говорит так специально, чтобы нас всех запугать.       Но не все, кто находился в тот момент в помещении подсобки, считали сообщение Леви пустяком. В последнее время телеграф работал не очень исправно, а те новости, которые он передавал жителям города с передовой, имели не слишком обнадеживающее содержание.       — А ведь нам, возможно, придется застать времена падения Элдии… — Проигнорировав её замечание, отметил Аккерман, с любопытством рассматривая собравшуюся вокруг него публику. — Это выпало на наше поколение, так что мы должны быть готовыми ко всему. К тому же недавно мне приснился сон, где я просыпаюсь на кладбище, а напротив меня — какой высокий могильный камень. Кто знает, чем все закончится…       — Жуткие же у тебя сны, — ухмыльнулся Фарлан, перехватывая на миг его неоднозначный взгляд.       — Да, бывает, такое приснится, что проснувшись среди ночи, я невольно радуюсь, что это был всего лишь сон.       — Если тебя одолевают кошмары, значит, надо больше отдыхать, — с сочувствием вздохнула Ханна, привыкнув переживать за чужих людей, нежели за саму себя.       — А что я могу поделать, если в последнее время меня до такой степени нагружают обязанностями, что на отдых времени совсем не остается, — ответил Леви, не желая лишний раз заикаться о своих госпитальных буднях.       — Ой, усердный ты наш, скольких раненых уже успел прооперировать? — захохотала Хитч, быстро раскусив его вранье. Уж кого-кого, но эту девушку обвести вокруг пальца было просто нереально.       — Послушай, а чего это ты такая злая с утра? — перебил её на полуслове Леви, не собираясь углубляться в данную тематику. — Я даже ничего обидного не успел ей сказать, а она уже набрасывается на меня с нелепыми обвинениями… И вообще, пора мне бежать к своим пациентам…       Посчитав свою миссию по внесению раздора в коллектив выполненной, точнее переживая, как бы ему не влетело со стороны отзывчивых коллег за «правду» о войне, Леви тотчас подался прочь, вспомнив об указаниях старшего персонала, и поравнявшись на миг с Хитч Дорис, готовой разорвать его на части за дерзость, помахав ей на прощание рукой, пошагал в сторону выхода, не смея здесь больше задерживаться.       — Давай, иди уже отсюда, многостаночник! — Прикрикнула она на него, едва сдерживаясь, чтобы не вытолкать Аккермана за двери. — И Черча с собой забирай! За то время, что ты тут попусту чесал языком, распуская сплетни, сколько человеческих жизней уже б успел спасти.       Но Леви был бы не Леви, если бы не позволил себе за роскошь втянуть во вспыхнувший скандал как можно больше людей. И если за отпущенное ему время задеть чьих-то чувств у него так и не получилось, значит день прошел впустую, и хвалить себя незачем. Воспринимая конфликты как некую игру, на днях он успел даже немного подраться с Марло, и вновь нарвавшись на очередное замечание со стороны Ильзе, обрушившейся на них с фразой: «И когда вы только успеваете?! Ни на минуту нельзя оставить одних», не стал даже обижаться на нападки Санда, который в любом намеке видел покушение на свою репутацию. Наоборот, Леви льстило, что его пытаются уничтожить, завидуя определенным качествам. И умудряясь каким-то образом раскрутить новый скандал, ему удавалось каким-то образом не вовлекаться в него в полной мере, оставаясь на обочине. Захлопнув за ним дверь, Хитч повернулась к остальным и, подождав, когда шаги Аккермана стихнут в конце коридора, глубоко вздохнув, проронила:       — На месте его опекуна я бы никогда не допустила такого человека к практической деятельности в госпитале.       — Похоже, Маркус Ландсберг либо действительно не в курсе, что вытворяет его приемный сын, либо знает, но предпочитает закрывать на все эти деяния глаза, — вмешавшись, заявил Марло, все ещё находясь на взводе после стычки с Аккерманом.       — Его стезя — не хирургия, а карьера надсмотрщика в лагере для военнопленных, — злорадно усмехнулась Хитч, подливая «масла в огонь». — Как ни крути, а ему все же не помешало бы освоить ремесло палача. Вот там бы он проявил себя на полную катушку. А спасение жизней — явно не его.       Марло во всем с ней согласился. Впрочем, привычка ссориться с Аккерманом по десять раз в сутки и тут же мириться, осталась у них ещё со времен обучения в медицинской школе, которую обоим окончить так и не удалось, вот только Леви, по крайней мере, хватило ума не показывать свою уязвимость, чего нельзя было сказать о Марло, но уставая периодически от условий социального «вакуума», ему проще было прикинуться простачком, пытаясь вновь завоевать расположение человека, общением с которым он дорожил, когда дело касалось медицинских консультаций, нежели снова поссорившись с Микасой вновь оказаться предоставленным самому себе. Другое дело Санд. Поддавшись влиянию эмоций, Марло мог неделями не разговаривать с бывшими однокурсниками и, придав своему лицу надменный вид, корчить из себя высококлассного специалиста, будучи при этом убежден, что имел полное право с презрением отзываться о тех, кто не дотягивал до его уровня, как хирурга.       И пусть по части самолюбия эти двое были даже в чем-то похожи друг на друга, привыкнув скрывать свои подлинные эмоции под маской напускного равнодушия, во время «перемирия» Леви удавалось выглядеть более убедительным лицемером, нежели прямолинейному Марло, который в любой момент мог взбунтоваться, показывая свое истинное лицо. И будучи рад сделать шаг навстречу «общественности», как бы его не тяготила собственная роль, Санд был не в состоянии этого сделать по причине своей преусловитой гордости. Не горят желанием лишиться общения с «умником», чьи знания могли ему ещё пригодиться, Леви обычно первым предпринимал шаг к примирению и, подступаясь к Марло с ненавязчивой просьбой объяснить что-то по медицинской части, наседал на него до тех пор, пока Санд, скептически воспринимая поначалу его навязчивость, не снисходил к невежественному «рабу», дабы поделиться знаниями по вполне определенным вопросам, которые тот так и не успел постичь за время обучения в медицинской школе. И только одна Микаса, знакомая не понаслышке с коварным нравом сводного брата, по-прежнему отказывалась поддаваться манипуляциям Аккермана.       — А мне Леви, несмотря на свое порой не совсем однозначное поведение, кажется не таким уже и плохим парнем, — поделилась своими соображениями с коллегами Ханна, отказываясь мириться с категоричностью их оценок. — Просто он запутался и до сих пор не может себя найти, но думаю, очень скоро в его жизни наступят времена, которые вдохновят его на новые подвиги, и он обязательно исправится.       Привыкнув видеть в людях только хорошее, она ни капли не сомневалась в правильности собственных выводов, однако узнай сам Леви, что кто-то из коллег испытывает к нему что-то вроде жалость, подобная новость его ни сколько бы потрясла, сколько по-настоящему позабавила.       Прислушавшись к наивным доводам Ханны, Спрингер невольно фыркнул. Уж если к кому и можно было применить сказанные ею слова, то только не по отношению к Аккерману. После того, как Леви обозвал его мать «старой индюшкой», когда та, заявившись после падения стены «Розы» в Стохесс, моталась по госпиталю в поисках собственного сына, из всех его коллег на её пути встретился именно Аккерман и, стараясь как можно скорее избавиться от общества навязчивой посетительницы, пребывающей в поисках Конни, он тотчас указал ей куда-то в конец коридора, с недоумением покосившись на обтрепанный вид этой женщины.       — А разве я говорю, что он плохой? — возразил Марло, неохотно вступая в спор со Спрингером по этому поводу. — На самом деле Аккерман — хитрый и продуманный человек, который во всем ищет только собственную выгоду. Жёсткий и расчётливый. Ставит цель и любым способом её берёт, вот только загоняется иногда, и загоны эти уж очень вредят тем, кто его окружает.       — То есть с ним пока лучше не связываться?! — отозвалась Мина, не спеша раньше времени ставить крест на общении с Аккерманом, пусть его характер и оставлял желать лучшего.       — Думаю, это будет правильным решением, — кивнул Марло, с опаской относясь к выходкам бывшего одногруппника, — потому что от таких продуманных людей в любой момент можно получить если не нож в спину, то очень неприятное слово, — и словно вспомнив о чем-то важном, не долго раздумывая, добавил: — Недавно он мне снова нагрубил, а после смены подошел извиниться, вот только мне к тому времени уже было все равно. То есть дошло до того, что в какой-то момент МНЕ просто стало на него наплевать.       — Вот и отлично, — с жаром поддержала его начинания Хитч, которой скандальная личность Аккермана по-прежнему не давала покоя. — Просто не реагируй на его выходки, а там глядишь, он и перестанет к тебе придираться.       Жаль, самому Леви, так несвоевременно оставившего эту компанию, чтобы отправиться в палату, было совсем не до обсуждений, а то ведь он мог много чего рассказать по этому поводу, как обычно, не скупясь на меткие высказывания. «Нужно действовать хитрее и изобретательнее. Ты понимаешь, о чем я?!» совсем недавно всплыла в его памяти фраза, послужившая базой для создания документов, согласно которым Эрена должны были отправить на фронт в качестве военного хирурга.       Не отдавая себе отчет о рисках собственной затеи, Леви действовал с такой расчетливостью, что подобное нельзя было встретить даже у умудренных опытом взрослых людей. Будучи занят переговорами с мэрией, Маркус Ландсберг, приехав в последний раз в Стохесс, не особо вчитывался в текст, который подсунули ему на подпись, после чего придержав подписанный документ некоторое время при себе, чтобы Йегер, получив приказ о незамедлительной отправке на передовую с санитарным отрядом, не бросился выяснять причину такого решения у начальства), Леви дождался отъезда опекуна обратно в поместье, а когда наступил черед приступить к реализации второй части плана, постучавшись в двери кабинета Рико, он тотчас показал ей эту бумагу, настаивая на неотвратимости решения отчима. Придя в некоторое замешательство из-за срочности выполнения приказа собственного шефа, оспаривать его решение Брженска не стала, и пусть сама идея отправлять на передовую Йегера, когда он нужен был в госпитале, показалась ей немного странной, вызвав к себе на следующий день Эрена, она была вынуждена поставить его в известность насчет требования Маркуса Ландсберга, не имея никакой возможности ещё раз связаться с ним, чтобы перепроверить необходимые данные.       Словом, одной подписи на документе хватило с головой, чтобы повернуть судьбу жизнерадостного парня в иное русло. И когда Эрен наконец осознал, куда именно его хотят забросить, пребывая в шоке от происходящего, он пришел к убеждению, что начальство, подписывая приказ подобного содержания, пребывало в тот момент в состоянии алкогольного опьянения. Вот только обсудить нюансы своей отправки на передовую ему было уже не с кем. И не застав Маркуса Ландсберга на месте, (как и рассчитал Леви), он так и не смог опровергнуть вынесенный ему «приговор», с самого начала показавшийся ему довольно подозрительным на вид и понятия не имея, кто на самом деле стоял за этой выходкой, в конце концов, он был вынужден покориться воле начальства, приступив к своим сборам на фронт буквально со следующего дня. А когда новость об отъезде Эрена дошла наконец до слуха Леви, торжественно-ликующее выражение не сходило с лица его на протяжении всего дня, вызывая смутные подозрения у Микасы. И никогда ранее не видевшая своего сводного брата в столь радушном настроении, она решила, что он наконец нашел себе девушку и больше не будет приставать к ней со всякого рода грязными непристойностями.       В тот вечер он ужинал в полном одиночестве. Микаса снова задержалась в госпитале, не рискуя больше оставаться с ним наедине. Нетерпеливо глянув на часы, Леви уже собирался было встать из-за стола и выглянуть в окно, как вдруг возле ворот заскрипел гравий под колесами, и очень скоро до его слуха донесся до боли знакомый голос. Отпустив извозчика, Микаса неторопливо зашла в гостиную.       — Извини, что задержалась, — устало проронила полуазиатка, на ходу сбрасывая шаль. В этот раз Микаса была неестественно бледна, а на её щеках красовался лихорадочный румянец.       — Твердишь, твердишь — все понапрасну, — проворчал Аккерман, украдкой взглянув на неё. — Не стоят эти раненные того, чтобы ради них ты оставалась в госпитале допоздна, да разве тебе что-то втолкуешь?!       Отказавшись от ужина, она тотчас направилась к себе, ничего не ответив на его фразу. Совсем недавно Микаса отправила Кирштайну письмо, однако так и не получив от него ответа, в последнее время была как будто сама не своя. Будучи тем не менее в курсе её волнений, он все списывал на плохую работу телеграфа, утверждая, что письмо могло затеряться и попросту не дойти, вот только сама Микаса, пропуская его заявление мимо ушей, была почти уверена, что во всем этом кроется совсем другая причина, узнать о которой ей вряд ли удастся.       Подождав, когда стихнут шаги наверху, Леви встал из-за стола, и не спеша отправляться в свою комнату, чтобы как следует подготовиться ко сну, он решил перед сном перекинуться с Микасой парой-тройкой слов в адрес Эрена. После того злосчастного инцидента она вновь стала запирать двери своей спальни на замок, но сегодня, толкнув створку на себя, Леви обнаружил её незапертой. В помещении царил относительный полумрак. Только пламя догорающей свечи освещало полутемное пространство. Подойдя поближе к кровати, на которой лежала Микаса, так и не раздевшись, он тихо окликнул девушку. Все было безрезультатно. Свернувшись калачиком, Микаса настолько неподвижно лежала на нерасстеленной постели, что ему на мгновение показалось, будто она вовсе не дышит.       С тревогой всматриваясь в черты неподвижного лица сводной сестры, он осторожно потрогал её лоб. У девушки была сильнейшая лихорадка. Микаса горела словно в огне. Значит, вот в чем была причина её сегодняшней немногословности, как и отказа от ужина. Она наверняка заболела, чего и следовало ожидать, а ведь он предупреждал её не связываться с больными пациентами, но она его опять не послушала. Случайно бросив свой взгляд на стол, Леви обнаружил там какое-то письмо и, осторожно подобрав его с лакированной поверхности, поднес лист поближе к пламени свечи, дабы лучше ознакомиться с его содержанием. Это была телеграмма от какого-то полковника, где сообщалось, что Эрен Йегер был ранен и попав в плен к марлийцам, в данный момент находился в лагере для военнопленных.       Привыкнув просчитывать в уме последствия своих затей наперед, Леви только сейчас обнаружил, каким изворотливым и находчивым может оказаться человеческий ум в условиях неблагоприятного стечения обстоятельств. И почувствовав себя удивительно опасным и ловким в данный момент, как ни пытался он возненавидеть самого себя за подобные мысли, у него с этим так ничего и не получилось.