Глава 23
16 апреля 2018 г., 23:40
«…странно разговаривать, когда давно пора тебя забрать с собой и вылечить от всех» ©
Проснувшись в понедельник утром на полчаса раньше обычного, Леви почувствовал себя особенно несчастным. С этого дня вплоть до самих выходных ему предстояло опять проторчать всю неделю в госпитале, выполняя надоевшие до безумия обязанности. Нет, он, конечно, мог бы выдержать подобный режим работы, если бы тот длился пару месяцев или хотя бы пару недель, но когда все это растягивается на года, а сам распорядок ни капли не меняется, накопившаяся усталость очень быстро дает о себе знать в виде беспричинно испорченного настроения по утрам вплоть до мыслей о побеге с такого места работы. Но если раньше обязанности хирурга привлекали Леви какой-то новизной, то теперь госпиталь ему до такой степени осточертел, что постоянно ввязываясь в конфликты с начальством насчет опозданий, он мысленно желал ему провалиться в преисподнюю вместе со всем ранеными и старшим персоналом, не особо спеша переступать порог данного заведения. Наскучившее однообразие невероятно его раздражало, и порядочно соскучившись по нормальным развлечениям, душа Леви требовала если не полноценного отдыха, то хотя бы кратковременной передышки от всей беготни по всему госпиталю. Особенно в последнее время, когда майский зной с особой нещадностью терзал Стохесс ночью и днем, вследствие чего пропитавшаяся испариной одежда то и дело прилипала к телу из-за длительного пребывания в душном помещении. Город доживал свои последние дни. Время шло привычным ходом, отбывали и приходили поезда, санитары эвакуировали солдат, а тех, кого доставить в госпитали не удавалось, хирурги оперировали прямо на платформе, под палящим солнцем последнего месяца весны. Беспросветность будущего убивала в Леви интерес не только к своим обязанностям в госпитале, но и вообще к разумным делам, поэтому не уставая отчитывать Арлерта самым беспощадным образом за малейшие ошибки, он больше не видел смысла сдерживаться, либо придерживаться учтивого тона с ранеными, если им от этого легче все равно не становилось. От прежнего обходительного и хладнокровного юноши, каким он прибыл в Стохесс до падения стены «Роза», не осталось и следа. И довольно быстро оказавшись под влиянием негативных факторов, развязавших в нем дотоле дремавшие дурные инстинкты, он больше не видел необходимости подбирать необходимые слова, чтобы отвечать на вопросы своего окружения без привычных издевок, уже давно ставших его визитной карточкой. Тщетно пытался Леви вызвать в своей душе хотя бы малейшее чувство сопереживания ближнему, наблюдая за человеческими страданиями в стенах госпиталя. Не привыкнув слишком долго акцентировать свое внимание на всяких невзгодах и лишениях, он взирал на страдания посторонних людей с каким-то ледяным равнодушием и, надеясь пробудить в себе хотя бы некое подобие человечности, был немало удивлен, поражаясь отсутствию подобных переживаний. С ним было что-то не так, но что именно — разгадать данную особенность своего характера, Леви было не под силу. В отличие от Марко и Микасы, слабые существа вызывали у него только чувство брезгливости, и чем больше нарушался установленный в госпитале порядок, тем более он считал нужным больше не скрывать своего истинного отношения к «жертвам» войны, хамя таким людям порой прямо в лицо. От резких реплик Аккермана, произнесенных им в адрес Элдии, у Рико волосы вставали дыбом, ведь на «стажировку» она принимала замкнутого и относительно послушного юношу, который без особой надобности и рта не раскроет, не привыкнув подолгу вести беседы ни о чем, и наблюдая за тем, в кого сей он превратился нынче, затыкая и ставя на место самых свирепых солдат, женщина только сейчас поняла, как заблуждалась насчет кротости его характера. Довольно быстро превратившись в невыносимое отродье и чувствуя собственную безнаказанность, Леви вел себя так, как считал нужным, и давно потеряв над ним власть, Рико старалась больше не спорить с Аккерманом, угрожая отправить его обратно домой. Маркус Ландсберг, к счастью, находился слишком далеко, чтобы как следует проучить взбесившегося приемного сына и, не имея никакой возможности слишком часто наведываться в разгоряченном войной Стохесс, он был вынужден оставить Леви на «воспитание» коллегам, надеясь, что со временем тот наберется хороших манер. Да не тут-то было. И устав после каждой ругани с Аккерманом хвататься за сердечные капли, Рико махнула на него, в конце концов, рукой и, оставшись вскоре предоставленным самому себе, Леви наведывался в госпиталь, когда хотел, и уходил, когда вздумается, не особо переживая, что по этому поводу скажут его коллеги. Особенно доставалось Армину. И стоило Леви повысить на него свой голос, как у слабовольного парня начинался приступ новой истерики. После чего продолжая украдкой смахивать слезы, он плелся за Аккерманом в палату, уже не с такой бдительностью выполняя его приказы во время очередной операции. Подобные истерики происходили с Арлертом, по меньшей мере два, а то и три раза на день, после чего вволю наплакавшись в укромном месте подсобки, впредь Армин старался поменьше обращать внимание на грубые замечания собственного шефа. Раненые теперь смотрели на Аккермана как на злое существо, потому что вместо того, чтобы подбодрить солдат и поддержать их боевой дух, как это делали его коллеги, он с присущим ему цинизмом говорил им в лицо такие вещи, предрекая падение стены «Сина», отчего настроение пациентов не только не улучшалось, но во многом приходило в ещё больший упадок. Мрачные пророчества Леви повергали их в такую пучину отчаяния и негодования одновременно, что стоило ему только появиться в палате, как вздрагивая от одного его появления, раненые молили Провидение, чтобы вместо этого бессердечного сноба с замашками садиста в следующий раз к ним направили более милосердного хирурга. «Почему я должен это терпеть? У всех ассистенты, как ассистенты, а у меня… С этим идиотом совершенно невозможно работать», такое мнение сложилось у него об Арлерте, когда тот, не обладая особой расторопностью, умудрился вновь допустить ошибку, уронив на пол хирургические инструменты, и не стесняясь больше присутствия своих пациентов, Леви отправил его прямо к санитаркам, предварительно выместив на нем свою злобу. Оскорбившись подобным высказыванием, юноша подался прочь, утирая слезы и, посчитав, что с него на сегодня хватит, Леви тоже покинул палату, чуть не сбив с ног спешащего куда-то Оруо Бозард, ставшего свидетелем разыгравшейся драмы. — До чего же здесь некоторые стали воображать, — смерив Аккермана хмурым взглядом, пробормотал себе под нос мужчина, пару секунд назад столкнувшись в коридоре с заплаканным Арлертом и, умудрившись в очередной раз проигнорировать замечание Бозарда, Леви направился дальше, не собираясь больше ни секунды оставаться в этом мрачном здании. Стены госпиталя, где в самом воздухе ощущалось присутствие смерти, действовали на Аккермана угнетающее, а тут ещё добавились косые взгляды окружающих, от которых ему не было покоя ни днем, ни поздним вечером. Шатаясь с такими мыслями по коридорам, он до сих пор не мог поверить, что каждый час и каждую минуту его, как и остальных, здесь подстерегает отчаянная смерть. Поэтому стремительно обогнув ещё одну операционную, где больше никто не оперировал по причине разнесенного снарядом части здания, Леви взял курс в сторону крыльца, на всякий случай оглянувшись по сторонам, как будто Рико, обнаружив его побег, могла броситься за ним вдогонку, приказывая вернуться и приступить к выполнению своих обязанностей, как прежде. Но оставаться здесь Леви не собирался. В противном случае ему придется проторчать здесь до самой ночи, спасая жизни раненым, а это было выше его сил. Достаточно им уже помыкали! Он больше не переступит порог этого заведения, даже если ему будет грозить опасность получить нагоняй от Рико за самовольную отлучку из госпиталя в самый разгар работы. Мимо него проходили санитары, доставляя до уцелевших операционных пунктов раненых. У одного спину задело осколком, у второго — из-за раздробленной ключицы беспомощно повисла рука. Ещё один согнувшись, закрыл лицо руками, — один его глаз был поврежден, а другой попросту вытек. С распоротыми животами, сломанными костями и пробитыми черепами, некоторые элдийцы выглядели настолько обгоревшими, что их невозможно было узнать. Все эти люди являлись его будущими пациентами, которые нуждались в его помощи, как пусть и не совсем умелого, но все же хирурга, вот только самому Аккерману, поставившего перед собой другую цель, сейчас на них ровным счетом было наплевать. И не понимая, почему он должен был изо дня в день терпеть над собой подобные издевательства, Леви не чувствовал особых угрызений совести, увиливания от своих прямых обязанностей. Эти бедолаги, по его словам, и так являлись обреченными, отдав свое здоровье за Элдию, которая ни сегодня, так завтра, наверняка могла прекратить свое существование, тогда почему его чистоплюйская натура должна из-за этого страдать?! Вот уже больше месяца из дома не поступало никаких вестей и, не имея ни малейшего понятия о том, что происходило в родном поместье, он старался даже не показывать, будто его это действительно заботит. Нет, пару раз Леви получал от тетки письмо с просьбой приехать и погостить неделю дома с Микасой, но опасаясь снова встретиться лицом с лицу с очередной проблемой в виде отчима, который мог поинтересоваться причиной возникновения документа, связанного с отправкой Йегера на фронт, возвращаться в поместье Аккерман не спешил, списывая свое нежелание там появляться на чрезмерную загруженность в госпитале. Совесть как будто шептала Леви: «И что тебе такого сделал Эрен, что ты вздумал отправить его на передовую? Он всего лишь пару раз пригласил твою сводную сестру на танец, а ты, вместо того, чтобы порадоваться за её счастье, почти отправил её ухажера в лагерь для военнопленных». И привыкнув, в первую очередь, переживать за самого себя и собственную репутацию, Леви начал заранее прикидывать в уме, что произойдет, если этому Йегеру каким-то образом удастся вырваться из плена, вернувшись в Стохесс целым и невредимым. Было бы хорошо, если бы к моменту его возвращения злополучный документ куда-нибудь затерялся, но что будет, если все произойдет с точностью наоборот, и подстава с бумагами вскроется?! О последствиях этого поступка Леви предпочитал лишний раз не задумываться. И не привыкнув слишком долго переживать из-за какой-то проблемы, раз пока её он все равно не мог решить, Аккерман обзавелся привычкой переносить эти мысли на завтрашний день, забывая о данном накануне обещании. Раз толку от этих переживаний не было все равно, значит незачем было забивать ими лишний раз свою собственную голову. Увы, как ни пытался он отвлечься от всех этих мыслей, посчитав их пустяковыми, строчки из проклятого письма полковника то и дело всплывали в его сознании. И каждый раз возвращаясь мысленно к моменту, когда на его глаза попалась данная телеграмма, Леви был уже не рад, что вообще все это затеял, сфальсифицировав документы. Если правда вскроется, (а что-то ему подсказывало, что рано или поздно это все равно произойдет), он первым попадет под раздачу, поставив под удар репутацию отчима, и опасаясь, как бы эти мысли не стали явью, Леви старался заранее принять меры, проследив за тем, что злосчастный документ ни в коем случае не попался на глаза начальству. «Ну, ничего страшного, как только Эрен сгинет в плену, Микаса останется совсем одна, — утешал себя Леви, упиваясь картинами совместного будущего со строптивой полуазиаткой, — вот тогда-то я её, несчастную, и утешу… Укрою, так сказать, своим крылом от невзгод, оказав поддержку в моральном и материальном плане. Такая жизнь у нас начнется с Микасой, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Она, конечно, особа заносчивая, а порой и вовсе кажется невыносимой, придираясь ко мне по малейшему поводу, но поживет со мной некоторое время, подобреет, а там глядишь, и Йегера своего забудет навсегда». Будучи уверен, что Эрен, попав к марлийцам, никогда больше не вернется обратно, он надеялся, что Микаса, устав ждать своего ухажера, рано или поздно падет в его «братские» объятия, распрощавшись наконец с постылой невинностью. Однако нарвавшись со стороны полуазиатки на достойный отпор, Леви лишний раз убедился, что возведенная между ними «стена отчуждения» разрушиться ещё не скоро. Быстро разгадав далеко не совсем «высоконравственные» намерения сводного брата, Микаса старалась не оставаться с ним наедине, и прекрасно понимая, что Леви не отступится, пока не добьется своего, предпочитала оставаться на ночь в госпитале, нежели вернувшись домой, переживать, как бы к ней посреди ночи не вломился неугомонный Аккерман, чьей силе она вряд ли сможет противостоять в открытую. На почве переутомления у неё довольно скоро развилась бессонница и, не смея жаловаться на странную усталость, охватывающую её после непродолжительной смены, она поймала себя на мысли, что немного приболела и ей не помешало бы на некоторое время остаться дома. Возвращаясь к себе, Микаса спешила поскорее лечь в кровать, чтобы как следует отдохнуть и, обратив однажды внимание, что с её подругой происходит что-то ненормальное, Саша, перехватив полуазиатку в подсобке, напрямую осведомилась о состоянии её здоровья, но получив в ответ уклончивое: «Я в порядке», с подобного плана расспросами старалась не приставать. Последней каплей стало потрясение, пережитое Микасой после получения сообщения об Эрене и, почувствовав на следующий день странный жар и непонятное головокружение, она просто не смогла отравиться в госпиталь по состоянию здоровья. Теперь Микаса сама нуждалась в помощи, которую ранее оказывала окружающим и, с неохотой взявшись за исполнение столь трудоемкой «миссии», Леви не мог отметить, что состояние сводной сестры, несмотря на все принятые меры, постепенно ухудшалось, и он ничего не мог с этим поделать. По крайней мере, если раньше она могла подолгу разговаривать с ним о всяких пустяках, стараясь обходить стороной все, что было связано с Эреном, то теперь, жалуясь на легкий кашель и странную боль в груди, Микаса порой впадала в настолько длительное беспамятство из-за участившихся приступов лихорадки, что отлучаясь на смену, по возвращению из госпиталя Леви уже не надеялся застать её в живых. «И почему она не выздоравливает? — раздумывал он, как только опытные врачи обнаружили у неё что-то похожее на пневмонию. — Надо будет посоветоваться по поводу её лечения с более толковым доктором…» Вернувшись домой, он ещё долго не решался зайти в комнату Микасы, и лишь когда отнекиваться от визитов к сводной сестре стало совсем невмоготу, придав своему лицу и без того бесстрастное выражение, Леви поднялся наверх, намереваясь поставить полуазиатку в известность насчет своих дальнейших планов по эвакуации из Стохесса, когда город окажется в осаде. — Ну, как там твое самочувствие? — осведомился он, присаживаясь на кровать, чтобы сосчитать пульс на запястье девушки. — Выглядишь, конечно, уныло. Почувствовав рядом его присутствие, Микаса машинально открыла глаза. — Ты сегодня рано, — еле слышно проронила она, глядя куда-то в потолок. И это было действительно так. Обычно Леви редко возвращался домой раньше девяти вечера, а сейчас стрелка показывала почти четыре часа дня. — Я больше туда не вернусь, — отрицательно кивнув, бросил Леви, посчитав пульс сводной сестры слишком слабым. — Тебя непременно будут ругать. — Плевать, — отрезал он, вновь уставившись на Микасу. Её похудевшее лицо утратило теперь свой нежный овал, а под красивыми глазами залегли тени. Бледная словно стена, Микаса настолько неподвижно лежала на постели, что со стороны могло показаться, будто бы она дожидается своего смертного часа, а не находится в процессе своего выздоровления. У Леви просто не укладывалось в голове, что она могла заболеть, когда с минуту на минуту могла пасть стена «Сина», а сам Стохесс оказаться в окружении вражеских войск. Раньше Микаса не болела, но почему-то умудрилась стать жертвой отвратительной напасти в момент, когда этого от неё ожидалось меньше всего. И только теперь трезвым взглядом посмотрев на ситуацию, до него наконец дошло, какую глупость он совершил, связав себя дурацкой клятвой присмотреть за Микасой в случае неблагоприятного стечения обстоятельств. Откажись он тогда от своих слов, сказанных всего лишь спросонья, ему было бы проще смириться с мыслью о побеге. И рассчитывая, что сводная сестра не осудит его выбора, он оказался несколько разочарован, обнаружив её в далеко не самой лучшей форме. — Послушай, я тут подумала с утра… — Еле слышно проронила Микаса, слегка кашлянув и тут же скривившись, будто каждое подобное движение доставляло ей невыносимые страдания. — По-моему, тебе лучше бросить все и уехать из Стохесса, пока есть такая возможность, а я… Я все равно умру. Вздрогнув от охватившего его суеверного ужаса, Леви с удивлением на неё покосился. В какой-то момент ему показалось, будто она выразила вслух те самые малодушные мысли, которые терзали его с самого начала, только он не решался их высказать вслух, и чтобы убедить сводную сестру в обратном, намекая, что никуда бежать не собирается, выпустив её руку из своих ладоней, он поспешно добавил: — Не будь идиоткой. Пока я рядом, ты не умрешь. — Ты не понимаешь, Леви, — прохрипела Микаса, избегая смотреть ему в глаза. – Я даже глубоко вздохнуть не могу, потому что мне больно, что уже говорить о … — Ну, так не дыши в полную силу, — от неожиданности его голос прозвучал довольно грубо. — Дыши поверхностно. И вообще, сейчас я принесу тебе каких-нибудь капель, если они, конечно, остались, и ты немного поспишь. Почувствовав, что он чего-то не договаривает, Микаса упавшим голосом пробормотала: — И все это напрасно… — Почему? — Меня снова лихорадило с утра. И эти капли… Они мне уже давно не помогают. — Тогда почему ты не сказала об этом раньше? — Леви был готов убить себя за резкий тон во время разговора с нею, но ничего не мог поделать со своею натурой. — Просто не хотелось тебя беспокоить. — Послушай, может, прекратишь уже корчить из себя мученицу?! — покинув свое место, Леви неожиданно устремился к двери. — Я дал обещание не возвращаться больше в этот госпиталь, но если тебе станет хуже, мне придется поступить вопреки принятому решению и таки позвать кого-нибудь на помощь… — Не надо никого звать, — категорическим тоном заявила Микаса, подавив приступ нового кашель. — Там и без меня хватает забот. Не стоит никого беспокоить. — Что ж, пусть будет по-твоему, — проворчал Аккерман и, не имея привычки кого-то долго уговаривать на выполнение определенной просьбы, он тотчас поспешил покинуть комнату, чтобы спустившись на кухню, опять поужинать в одиночестве.
