Трудно быть хорошим, когда ты лучший

Мне давно не интересно, кто все эти люди. Мне давно не интересно, кто я сам. Мне просто интересно, когда все это закончится (с)

      «Я быстрее состарюсь, нежели мне удастся когда-нибудь приготовить завтрак» негодовал Леви, громыхая на кухне посудой. С тех пор как экономка покинула Стохесс, отправившись на север вместе с остальными жителями, все обязанности по приготовлению стряпни Аккерманам пришлось взять на себя. И все ещё продолжая находиться под влиянием новости о падении стены «Сина», он никак не мог сосредоточиться на бытовых делах, роняя на пол посуду и столовые приборы.       Когда-то у него точно также обстояли дела с началом практики в госпитале. И как будто вернувшись в свое недавнее прошлое, Леви отчасти был даже рад, что ему больше не было необходимости возвращаться в это место. С таким уровнем рассеянности, которая была присуща именно ему, он не особо ловко справлялся со своими обязанностями, и заступая после непродолжительной подготовки на смену, он ещё долго не мог сосредоточиться операции, витая мысленно где-то в облаках. В такие моменты создавшееся положение мог исправить только старший специалист, спуская его периодически с небес на землю при помощи гневного окрика. И только у Леви начинало все получаться, оставшись снова предоставленным самому себе, он вновь отвлекался на посторонние мысли, допуская ошибки, от созерцания которых у более опытных коллег лезли глаза на лоб, не в состоянии настроить Аккермана на работу.       Окажись медицина действительно его призванием, со временем из него мог бы получиться вполне достойный хирург, ведь задатки к подобной деятельности у Леви имелись. К тому же никто из коллег не мог похвастаться такой же железобетонной нервной системой, как у него, способной выдержать многое, и даже то, что было не под силу созерцать даже самому подготовленному в моральном плане специалисту. И только одна причина мешала амбициозному парню завоевать лавры победы в столь непростой и ответственной профессии. А именно полное отсутствие интереса к медицине, рубившее на корню проявление энтузиазма, когда это было необходимо. А без всех этих «составляющих», нужных для развития последующих навыков, стать хорошим специалистом в такой профессии было просто нереально.       Понятия не имея, где «летает» в подобные моменты его ассистент, Дот Пиксис, которому порядком надоело каждый раз одергивать Аккермана, «возвращая» его в жестокую реальность из мира фантазий обратно, уже не мог дождаться, когда ему дадут другого, менее толкового, но более внимательного помощника. Поэтому как только у Аккермана наступил период самостоятельной практики, старый хирург только вздохнул с облегчением, избавившись от ассистента, чья рассеянность была не выгодна ни ему самому, ни его пациентам. Да и вообще подобное избавление от нерадивого помощника пошло Доту Пиксису только на пользу. Ведь набраться опыта Леви мог, лишь оставшись с проблемой наедине, и раз теперь его голова будет постоянно занята ходом самой операцией, от привычки размышлять о постороннем в столь ответственные моменты он избавиться довольно быстро.       Покончив с приготовлением завтрака и чуть не устроив при этом на кухне пожар, усевшись за столом, Леви ещё долго не смог заставить себя прикоснуться к надоевшей за это время еде. Мысль о том, что Микасе станет хуже, чем вчера, либо она вообще умрет от отека легких, ещё долго не оставляла его в покое. А потому, прислушиваясь к отдаленному грохоту орудий за окном, он впервые столкнулся с такой проблемой, как отсутствие аппетита.       Никогда ещё еда не казалась ему такой безвкусной, как сегодня, а чай без сахара и вовсе отвратительным на вкус. Сделав пару глотков горячего напитка, он отодвинул чашку. Поерзав вилкой по тарелке, но так и не обнаружив желания приступить к трапезе, как в старые добрые времена, он снова встал из-за стола, и пересилив свое чувство всепоглощающего страха, поднялся в спальню к Микасе, не надеясь, впрочем, обнаружить её живой.       Смерть, казалось, присутствовала в этой комнате, и у девушки все меньше и меньше сил для противостояния с опасной болезнью. Микаса просто таяла на глазах.       Нечаянно бросив взгляд на сводную сестру, Леви в очередной раз задумался о несправедливости судьбы. Надо же было так случиться, чтобы из всех его знакомых и приятелей, именно он оказался прикованным к этой девушке в столь ужасную минуту. Прожив под одной крышей столь длительное время, они так и остались друг другу чужими, ведь со времени последней ссоры никто из них так и не предпринял попытки помириться, сделав навстречу долгожданный шаг. Точнее они были. Со стороны Леви, но будучи впоследствии отвергнут Микасой по причине неправдоподобности своих заявлений, с повторными просьбами о примирении он старался к ней больше не подходить. А когда Эрен оказался в плену у марлийцев, им обоим стало уже не до этого. Впрочем, сам Аккерман ничего удивительно в подобном стечении обстоятельств не видел. И если Провидение соизволило наказать за его такой подлый поступок, хочет он этого или нет, но ему придется «искупить» свой грех ценой такого вот ненавязчивого «перевоспитания» на чужой земле.       У Микасы была лихорадка. Она снова бредила, напоминая в своей тонкой и измятой ночной сорочке привидение, вышедшее из могилы. Леви знал, что рано или поздно такая работа её «убьет», но сколько он ни втолковывал ей более бережнее относиться к собственному здоровью, и не задерживаться в госпитале допоздна, он не особо удивился подобному исходу ситуации, будучи в курсе, почему она не желает оставаться с ним наедине. Тщетно Леви пытался отвлечь девушку от тягостных дум, критикуя действия своих коллег. Микасе было настолько плохо, что она почти не прислушивалась к его непринужденной болтовне. За время практики Леви пришлось многого наслушаться от солдат, сгорающих от лихорадки в госпитале, но бред, который несла Микаса, призывая то Эрена, то собственных родителей, он слышал впервые.       Не сдерживаемое больше ничем воображение заставляло полуазиатку снова и снова переживать ужасы, которые прежде гнездились в её сознании, ни на минуту не оставляя в покое. Сначала ей казалось, что она опаздывает на поезд с Браус, потом ей начал мерещиться Йегер, с которым её свел несчастный случай, а когда жар ещё больше усилился, она вновь начинала звать своих родителей, обращаясь к ним так, словно те находились с ней рядом, сидя напротив её кровати. И только одному Провидению было известно, в каких закоулках мироздания блуждало теперь сознание этой несчастной девушки. И будучи вынужден выслушивать её бред, Леви едва сдерживался, чтобы не закрыть ладонями уши и не покинуть комнату раньше времени.       Особенно сильное искушение поступить подобным образом он почувствовал, когда она вновь позвала Эрена, лопоча что-то о сфабрикованном документе. Леви понимал, что ей было очень плохо, но ничем помочь не мог. Подходящие лекарства давно закончились, а убирать сильный жар посредством наложения рук он пока не научился. Надо было дождаться визита врача и, выслушав его вердикт, начинать сборы в дорогу, если конечно, у них вообще получится сегодня выбраться из осажденного Стохесса. Леви, конечно, был готов покинуть город хоть сейчас, вот только проделать что-то подобное, когда Микаса находилась в сложном состоянии, у него не было возможности. И сколько времени им придется ждать, пока ей не станет легче, о том он тоже не имел ни малейшего понятия, да и сам Армин, пообещавший вернуться через пару минут, опять куда-то запропастился.       Расхаживая по комнате, Леви прекрасно понимал, что должен был подбодрить сводную сестру, сказать ей что-то вдохновляющее и успокаивающее, но сегодня ему, как назло, ничего не лезло в голову. Да и привыкнув отдавать, в основном, резкие приказы, отпуская в чей-то адрес едкие и наполненные сарказмом комментарии, выражение простой искренности давалось ему непросто и ощутив в какой-то момент, что вместо фраз, наполненных утешением, у него получаются штампованно-официальные и лишенные эмоциональной окраски, слова, прикусив язык, он заставил себя мысленно заткнуться, не решаясь больше изображать романтического героя. Тем более это было не его амплуа.       Ещё никогда в жизни ему не приходилось кого-то успокаивать и, разделяя чью-то боль и горе, сопереживать человеку по-настоящему. Поэтому не имея понятия, как надо правильно выражать подобные эмоции, он ещё ни разу не чувствовал себя настолько неловко, как в этот момент, ощущая собственную неспособность проявить нежность, когда Микаса в этом так нуждалась. Уход за больными и страждущими было не его стезей, и теперь он убедился в этом окончательно. Все, на что могло его хватить, это передать пострадавшего человека в руки коллегам, после чего занявшись какими-то своими делами, лишь время от времени осведомляться о состоянии больного, контролируя ситуацию как бы извне. Словом, для личностей наподобие Аккермана, было проще пустить себе в лоб пулю, нежели решиться произнести вслух нежное слово, адресованное близким. Поэтому попав в столь непривычную для себя ситуацию, обычно находчивый, Леви впервые почувствовал также растерянность, не в состоянии принять ни одного нормального решения, и это чувство собственной беспомощности пришлось ему не совсем по душе.       Вся его жизнь устраивалась таким образом, что рядом всегда находился кто-то, кто мог взвалить на себя его проблемы, решая их по ходу дела. Как же могло так сейчас, что попав в очередную передрягу, он оказался совсем один вдали от дома, да ещё с больной Микасой на руках?! Впрочем, очень скоро его сознание пронзила новая мысль, от которой ему действительно стало не по себе.       А что, если она так и не придет в себя?! Или более того, окончательно потеряв рассудок, таки умрет? Как тогда он посмотрит в глаза опекуну, которому пообещал присмотреть за «сестрой»?       И если слух его не подводил, то пушки били именно с той стороны, где как раз и находилось провинция, откуда они с Микасой приехали на практику. И пока он «прохлаждается» в Стохессе, выслушивая бред сводной «сестры», в родном поместье уже возможно орудуют марлийцы, готовые превратить этот дом в пепелище, как и многие другие поместья, имевшие несчастье встретиться на пути враждебной армии. Это его и бесило, и раздражало одновременно, но как он ни старался «прижучить» свои отрицательные эмоции, направив их в более конструктивное русло, чувство неприязни к больной полуазиатке, из-за которой он теперь должен был переживать за опекуна и свою тетку, снова и снова бередили его душу, ни на минуту не оставляя в покое.       Да если бы не Микаса, он бы уже давным-давно оказался дома! Расстояние в двадцать пять миль до поместья ничего для него не значили. Тем более он был готов преодолеть такое расстояние пешком, лишь бы поскорее добраться до более безопасного места. Вот почему он не бросил все и не уехал раньше? Ведь столько времени ещё было в запасе! А после исчезновения из госпиталя его все равно бы никто не заметил. Дорого же ему придется заплатить теперь за собственное промедление.       Хуже всего стало потом, когда Микасе начало мерещиться, будто она падает в пропасть и, хватаясь руками за одеяло, словно раненое животное, из последних сил предпринимала попытки «спастись» от мнимой участи. Увы, в том мире, где теперь блуждала часть её сознания, данное видение выглядело настолько реально, что заслоняло собою другой, и более ощутимый мир. Перед глазами девушки мелькали такие видения, что от их созерцания у любого другого человека уже б давным-давно появились первые седые волосы на голове. И находясь как будто между двух миров, она тщетно старалась вернуться в прежнюю реальность, как бы ни сложно было выполнить подобную процедуру.       Чуть позже это бред перешел в рыдания и, продолжая к ним невольно прислушиваться, Леви пришел к выводу, что он быстрее сойдет с ума сам, нежели когда-нибудь дождется возвращения Арлерта, которому следовало задать хорошую взбучку. Оставалось только одно средство, которое могло хоть и ненадолго, но все же облегчить страдания полуазиатки       — Схожу-ка я, пожалуй, за снотворным. — Обрадовавшись возможности хотя бы ненадолго покинуть душную комнату, он ринулся к двери, однако стоило ему обронить эту фразу, как Микаса, узнав его голос, огласила помещение таким душераздирающим криком, что у Аккермана от его пронзительности прошелся по спине холодок:       — Леви!!! Не уходи!!! Не оставляй меня, прошу!!!       В этот момент на лице был изображен такой ужас, что от подобного зрелища могло дрогнуть сердце даже у самого закоренелого циника. Остановившись, Леви с недоумением покосился на сводную сестру, после чего вернувшись к ней обратно, невольно взял её за руку, пытаясь заверить девушку, что никуда не собирался уходить. Однако стоило ему решиться на подобный жест «милосердия», как Микаса, почувствовав прикосновение его руки, с такой силой сжала его запястье, что у Леви от её мощной хватки на мгновение захрустели суставы. Уверять её в том, что она находится в Стохессе, а не на дне какого-то океана или пропасти, было делом бесполезным. Зрачки темно-серых глаз полуазиатки были неестественно расширены, а их взгляд устремлен как будто сквозь него. Микаса видела Аккермана, но как будто не узнавала, принимая его, очевидно, за кого-то другого. То был типичный взгляд человека, теряющего последние остатки своего рассудка.       Уже сколько раз самому Леви приходилось наблюдать за чем-то подобным в стенах ненавистного госпиталя. Сгорая от лихорадки, такие раненые постоянно несли какую-то странную околесицу, а тебе надо было выполнять их просьбы, какими бы нелепыми они не казались, на первый взгляд, не забывая каждый раз напоминать им, где они находятся и кем являются в этой жизни. Поэтому опасаясь подхватить бредовые мысли таких пациентов, впечатлительные коллеги Леви обходили таких людей десятой дорогой. Исключение составлял лишь один Аккерман. И едва подобные субъекты начинали вновь нести бред, абстрагируясь от их бреда, Леви даже в такие моменты умудрялся акцентировать внимание на собственных мыслях, лишь изредка вспоминая о присутствии пациентов.       Медикаменты были на исходе, а от тех, что остались, особого толку не ощущалось. Лишь снотворное, которым он периодически потчевал Микасу, чтобы она не так сильно мучилась от лихорадки по ночам, приносило некоторое облегчение её безотрадному существованию, но общего улучшения состояния все равно не наблюдалось. Остальные лекарственные средства давно были на исходе, и где ему придется их брать, если они тоже вдруг закончатся, о том Леви, к сожалению, тоже не имел ни малейшего понятия.       Напоив Микасу снотворным, он принялся ждать, когда она угомонится и заснет. Теперь оставался один шанс из десяти, что после такой дозы, которую он ей предложил, наобум смешав в воде пропорции кристаллического порошка, она проснется в здравом рассудке.       «Кажется, я её убил, одним махом прекратив страдания…» мрачно размышлял Аккерман, в который раз проклиная свое безалаберное отношение к учебе в медицинской школе и прогулы занятий. В расчетах дозировок лекарств он никогда не был особенно силен, ведь готовить эти самые лекарства чаще всего приходилось Армину Арлерту, и, высыпав в тот день в чашку последние остатки снотворного, он залил все это Микасе в рот, ни разу не задумавшись о летальном исходе от передозировки. Кто знает, может до прихода врача Микаса ещё успеет «загнуться» и остыть, если не от лихорадки, так от лошадиной дозы только что принятого снотворного. Словом, врач из него, как и сиделка, оказались, откровенно никудышними, но вместо того, чтобы проклиная самого себя, метаться по комнате, в отчаянии заламывая руки, Леви подошел к окну, и устав уже ждать возвращения Арлерта, принялся нетерпеливо вглядываться в дальние очертания улицы. Где на самом деле носило этого недотепу, оставалось только догадываться.       Ему и вправду было интересно, где можно шататься все это время, когда у них и так времени было в обрез! Чувство раздражения, посетившее его с утра, превратилось теперь в самую настоящую ненависть. Наконец в переулке замаячила чья-то фигура и, выскочив из спальни в коридор, Леви довольно скоро очутился на крыльце.       — Ну, что? Ты был в госпитале? — подскочив к Армину, осведомился он, вперив в перепуганного юношу гневный взгляд. — Где Дот Пиксис?       — Никто к нам не придет, сэр, — дрожащим голосом доложил Арлерт, вытаращив на него свои глаза. — Все ушли на вокзал!       — На вокзал? А почему ты так говоришь? Ты что был там?       Юноша вдруг затоптался на месте, искоса поглядывая на бывшего шефа.       — Арлерт, ты, наверное, человек военный, раз тебе надо повторять два раза и медленно. Ты был на вокзале или нет? Отвечай.       За время совместной работы с Аккерманом Армин уже настолько привык к его грубой манере речи, что даже начал находить в этом что-то «взбадривающее», но сегодня с нервами его бывшего начальника творилось что-то неладное, да и сам он был по-особенному взвинчен, пусть и не пытался это показывать, сохраняя прежнее хладнокровие.       — Я… Я соврал. Извините, — заикаясь, пролепетала Арлерт, переминаясь с ноги на ногу. — Я посидел немного у Оруо Бозарда. Он как раз тоже собирается покинуть город…       — Так значит, вот где ты был все это время, пока я себе места не находил, возясь с Микасой, — вознегодовал Леви, не дав юноше возможности закончить свою фразу. — Учти, Арлерт, когда я говорю тебе идти в госпиталь, ты должен идти именно туда, а не «посидеть с Оруо Бозардом».       — Сам не знаю, что на меня нашло, сэр. Сам не знаю… — пролепетал юноша, попятившись под его грозным взглядом к лестнице.       — Значит ты все-таки был на вокзале? — Леви вернулся к предыдущей теме разговора.       — Да, — заморгав, выпалил Армин, что означало у него крайнюю степень волнения. — То есть нет.       — Так «да», или «нет»? — осведомился Леви, вплотную подходя к своему помощнику.       — Я просто побоялся идти на вокзал, потому что там… — Со страдальческим выражением лица пролепетал Армин, как обычно бывало, когда его ловили на слишком очевидной лжи. Услышав его заявление, Леви почувствовал, как им вновь овладевает страшная ярость. Аккерман вдруг посмотрел на него сузившимися глазами.       — Ах ты ж, идиота кусок… Ты снова меня обманул.       Предчувствуя вспышку нового конфликта, Армин попытался проскользнуть мимо собеседника, а там пуститься наутек, но оказавшись куда проворнее своего помощнка, со словами: «Пусть будет проклят тот день, когда Рико впервые приставила мне тебя в качестве подмоги», Леви схватил его за руку, и с такой силой отвесил парню оплеуху, что тот, пронзительно взвизгнув, перелетел через лестницу, после чего усевшись на ступеньки, начал тихо всхлипывать, вытирая рукавом свои увлажнившиеся глаза. Мгновенно устыдившись своей легендарной импульсивности, Леви некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь к рыданиям слабонервного парня, после чего приняв решение отправиться на вокзал, поспешил тотчас покинуть крыльцо, предварительно заперев дверь. Ему надо было узнать, что происходит на фронте, а потом броситься на поиски Дота Пиксиса, раз Армин не хотел идти на вокзал.       На небе не было ни облачка. Солнце находилось в самом зените, и палило с особой беспощадностью, а его лучи, как раскаленные иглы, проникали сквозь кожу. Это было похоже на горячее дыхание, не прекращающееся ни днем, ни ночью. И за это время неподвижный воздух раскалился до такого состояния, что во время ходьбы от малейшего его дуновения начинало жечь в глазах.       Остановившись перед домом Бозарда, Леви был несколько удивлен зрелищем, представшим его глазам. Напротив ворот стоял запряженный взмыленной клячей экипаж, куда через каждые десять минут слуги сносили багаж. Стремясь спастись от наступающих войск, Бозард набирал с собой столько вещей, как будто собирался бежать не на север Элдии, а как минимум, на другой континент, где ничего нельзя было достать. Угадывая в атмосфере нарастающее напряжение, со стороны заднего двора до слуха Аккермана доносилось паническое кудахтанье кур, индюков и уток, брошенных на произвол судьбы собственным хозяином. Словно пытаясь скрыться от какой-то беды, птицы в едином порыве подпрыгивали на месте и, ударяясь о железные крышки своих скромных жилищ, опрокидывались на бок и, продолжая размахивать крыльями, пытались снова взлететь.       — Взбесились, окаянные! — проронил один из худощавых подростков, закидывая последний саквояж на крышу покосившейся кареты.       — Да чтобы им сдохнуть! — плюнул второй, кивая куда-то в сторону .       Шум крыльев и птичьих голосов выводили прислугу из себя. Мало того, что хозяин, разбудив их ни свет ни заря, заставил собирать эти вещи, так теперь к подобной спешке добавилась необходимость выслушивать бесконечную птичью «трель». Подойдя в своем дорожном костюме к экипажу, Оруо, кряхтя и отдуваясь, попытался взвалить на него саквояж, забитый до отвала какой-то отчетностью, являя собою в этот момент живое воплощение бюрократии медицины Стохесса.       — Бросьте этот сундук, черт бы вас побрал! — прикрикнул на Бозарда извозчик, наблюдая за его потугами справиться с багажом самостоятельно. — Здесь и так уже места не хватает.       — Не могу! — огрызнулся молодой человек, до последнего стоя на своем. — В этом сундуке официальные бумаги!       Оруо не хотел, чтобы документы достались марлийцам, либо те и вовсе оказались преданы огню, если его дом вдруг окажется во власти пожара. На его глазах рушилась Элдия, а он до сих пор переживал из-за каких-то пустяковых бумажек, надеясь их всех сохранить. Подождав, когда прислуга, забрав дополнительный багаж, погрузится наконец в экипаж, Леви подошел к своему коллеге поближе.       — Похоже, Стохесс падет, — враждебно пролепетал Оруо, заметив присутствие Аккермана. Леви уныло пожал плечами. Другой развязки войны, куда оказались втянуты элдийцы, он и не ожидал, невольно вспомнив обрывки слов из подслушанного разговора влиятельных особ этого города.       — Значит, ты уезжаешь? — переспросил Аккерман, кивнув в сторону извозчика, готового в любой момент погнать лошадей, как только Бозард отдаст приказ.       — Как видишь, — процедил молодой человек, в спешке забираясь в карету и захлопывая за собою дверь, как будто отрезая себя от напасти в виде невесть откуда взявшегося Аккермана.       — А мне что прикажешь делать с больной Микасой?       — Затрудняюсь ответить, — грубо ответил Оруо, в очередной раз показав, как собственно говоря, ему было мало до него самого, как и до его сводной сестры.       Услышанное не сразу дошло до рассудка ошеломленного Леви, который видел в транспортном средстве этого человека последний шанс на спасение, и когда до него наконец дошло, что Бозард «умывает руки», и покидает Стохесс, несмотря на заверение подсобить им, если они окажутся в беде, Леви охватило такой гнев, что не стесняясь больше называть вещи своими словами, он выразил вслух свое мнение, которое вряд ли бы пришлось Оруо по душе:       — Стало быть, ты бросаешь нас на произвол судьбы?!       Маленькие глаза Бозарда мгновенно сузились, и взгляд молодого человека вмиг стал колючим.       — Боюсь, что так, — глухо проронил он, склонив набок голову.       Расположившись на козлах, извозчик изо всех хлестнул встревоженную лошадь, и нагруженная всякими вещами бричка Бозарда неторопливо покатилась вперед, оставляя за собою клубы пыли. Оставшись стоять посреди улицы, Леви ещё долго смотрел ей вслед. И едва экипаж исчез за поворотом, стряхнув с себя странное оцепенение, он как ни в чем не бывало направился в сторону вокзала, вспомнив наконец-то, куда собирался выдвинуться изначально.