Трудно быть хорошим, когда ты лучший

Апокалипсис сегодня. Мне повезло, что я встретил тебя накануне конца света. Мы сможем полюбоваться им из окна. ©

На площади царила настоящая суматоха.       Все те, кто не успел покинуть Стохесс до падения стены «Сина», опасаясь нашествия мародеров, пытались проделать нечто подобное, когда почти все железнодорожные пути, ведущие в разные стороны от города, были перехвачены марлийцами. Протискиваясь между проезжавшими экипажами и санитарными фургонами, объятая паникой толпа бежала, куда глядят глаза. И среди всей этой суеты, наполненной безумным гомоном голосов, вопли отдельных индивидуумов о приближении врага только усиливали всеобщее безумие. Каждый, думая в первую очередь о себе, стремился поскорее выбраться из Стохесса, пока функционировала хотя бы железная дорога, пусть и подобные попытки побега были заранее обречены на провал, потому что данный транспорт предназначался для перевозки раненых, а не обычных граждан. Так что если бы Аккерманы вдруг и вздумали покинуть город на железнодорожном транспорте, сэкономив время, из этой затеи ничего хорошего все равно бы не получилось.       Сборище людей, которые в другой обстановке повели бы себя несколько иначе, превратилось в поток хаотичного перемещения душ вдоль одной плоскости, и подгоняемая животным страхом, которому не было препятствий, вся эта неуправляемая масса держала путь строго на север, как будто нечто подобное могло её спасти. Паника чувствовалась повсюду, оказывая воздействие даже на самых непоколебимых и устойчивых к потрясениям жителей Стохесса. Поэтому продолжая наблюдать за происходящим как будто со стороны, Леви ещё долго не решался вступить в этот круговорот панически настроенных людей, боясь негативных последствий. На удивление, он быстро ориентировался в пространстве, и едва происходило какое-то из ряда вон выходящее событие, тотчас находил применение своим способностям, с присущим ему хладнокровием отбрасывая прочь любой намек на панику. Леви надеялся, что в последний момент он успеет что-нибудь придумать во избежании очередного удара судьбы. Недостатка в идеях Аккерман не испытывал. Другое дело — их воплощение. А вот с этим было уже не все так просто, как казалось поначалу.       Происходящее напоминало какой-то кошмарный сон, далекий от действительности. Однако очень скоро преисполнившись решительности, Леви ринулся в самую гущу толпы, чуть не угодив под проехавший перед ним санитарный фургон. Добравшись до вокзала, он уже хотел было шагнуть в сторону платформы, пытаясь отыскать среди этой суматохи Дота Пиксиса, однако стоило ему добраться до заветного места, он почему-то так и застыл на месте, увидев перед собой картину, чье содержания поражало до самой глубины души.       Ему, конечно, многое пришлось перевидать за время прохождения практики, но ничто не шло в сравнение с тем, что он пришлось лицезреть в ту минуту.       На железнодорожных путях платформы, прямо под беспощадно палившим солнцем — кто плечом к плечу, кто головой к чьим-то ногам — лежали сотни кровоточащих тел, ряды которых уходили в бесконечность, заканчиваясь где-то у линии горизонта… Вместе с живыми лежали и мертвые, не успевшие получить вовремя медицинскую помощь. Отовсюду доносились жалобы, ругань, вопли и предсмертные хрипы. Вместо мундиров на солдатах были обгоревшие и изношенные лохмотья. Один, схватившись за живот, где застрял кусок металла, громко ругался, совершенно не стесняясь соседей. Второй с пеной у рта бился в эпилепсии. У третьего сорвало полчерепа, и теперь его мозг, разбрызганный по платформе, нещадно попирался ногами проходивших мимо санитаров. Одни раненые лежали молча, дожидаясь своей очереди, другие, корчась от боли, изрыгали проклятия в адрес марлийцев и хирургов, которые будучи заняты оказанием помощи другим «пациентам», чисто физически не успевали к ним подойти. Своим рваным мясом, ожогами, жалобами, и раздробленными костями, они только усиливали всеобщую панику, угнетающе действуя на своих покалеченных соседей. И над всем этим безумием, сотканным из крови, грязных повязок, и боли, санитары, поднимая с земли то одних, то других «пациентов», укладывали на носилки только тех, кого ещё можно было спасти. Остальные так и продолжали лежать под палящим солнцем, не надеясь больше дождаться своевременно оказанной хирургической помощи.       Прищурившись, Леви невольно поднес руку ко рту, впервые обрадовавшись, что так и не успел как следует позавтракать с утра. Его немного мутило, а солнце по-прежнему продолжало нещадно слепить глаза.       «Ну, здесь и кутерьма, — подумал он, зажимая рот ладонью. — Не лучше, чем у меня в личной жизни»       Увиденное настолько потрясло Аккермана своими подробностями, что на некоторое мгновение у него возникло ощущение, будто он попал в самый настоящий ад. Ад для чистоплюев. И потому с трудом подавив несвоевременный приступ тошноты, он ринулся в самое пекло, поражаясь тому, как быстро дала сбой его нервная система при виде такого животрепещущего зрелища.       Еле сдерживаясь от проклятий, он осторожно продвигался вперед, боясь наступить на чью-то голову или раздробленный живот с вывалившимися прямо на платформу внутренностями. Испытывая тайное презрение к этим бедолагам, Леви был черств к их страданиям, а те, не понимая, почему этот человек, походивший на ассистента хирурга, с неподдельным равнодушием обходит их стороной, когда профессия обязывала оказать им помощь, кидали ему вслед недоумевающие и наполненные отчаянием взгляды.       Вот ещё какого-то солдата уложили на носилки. На боку у него было сорвано мясо, и сверху оголились ребра, из которых одно торчало в сторону, как обломанный сук на дереве. Брезгливо скорчившись, Леви направился дальше, стараясь не обращать внимания на человеческие страдания и, перестав в скором времени отличать живых от мертвых, которые выглядели все на одно лицо, шагал вперед, не разбирая дороги, и отталкивая ногой тех, кто пытался его остановить, хватаясь за штанину. В данный момент все эти субъекты представлялись ему не живыми людьми, испытывающих боль и страдания, а неудачниками, без боя сдавших свой город. И продолжая по-прежнему продвигаться вперед, время от времени прикладывая к носу рукав, Леви так и не смог побороть к ним свое предвзятое отношение.       Тщетно он пытался разглядеть в этом вокзальном аду ипостась Дота Пиксиса. Расслышав наконец неподалеку чей-то знакомый голос, он двинулся на этот звук, стараясь не выпускать его из внимания. Оперируя в окружении фельдшеров прямо под открытым небом, пожилой мужчина отчаянно ругался, когда к нему подносили очередного пациента.       — Несите к другому хирургу! Мне и без того мороки хватает, — размахивая скальпелем, отрапортовал пожилой мужчина, приказывая своим помощникам развернуть носилки.       — Там тоже полно, — невозмутимо доложил один из них, успев с ним поругаться на этой почве.       — Но у меня всего две руки, а не десять!       Перешагивая через распростертые тела, Леви вскоре очутился рядом с хирургом. Узнав бывшего ассистента, Дот Пиксис подозвал его к себе, взмахнув рукой. Рукава сорочки пожилого хирурга были закатаны по локоть, а сама его одежда алела от крови, как у мясника.       — Леви, скорей сюда! — крикнул он, обрадовавшись прибытию своего бывшего ассистента. — Мне дорога сейчас каждая пара рук!       Замерев на месте, Аккерман растерянно покосился на доктора. «Дорога каждая пара рук»? О чем он сейчас толкует? Неужели Дот Пиксис решил, что он примчался сюда, чтобы спасать жизни всем этим беднягам? Однако едва он, переступив через собственную гордыню, осмелился озвучить вслух свою просьбу, сомневаясь в здравости его рассудка, старый доктор, не выдержав, громко выругался в ответ:       — Да ты в своем уме, Аккерман? Чтобы я все бросил и бежал спасать жизнь твоей сводной сестре, когда в моей помощи нуждаются тысячи обреченных солдат?! Об этом не может быть и речи! Не смей даже заикаться о подобных вещах!       После чего отвернувшись от него, Пиксис принялся отдавать фельдшерам очередные распоряжения, указывая то на одного, то на другого раненого, как будто не замечая присутствия бывшего ассистента. И глядя на своего наставника, такого резкого и невероятно самоуверенного в этот момент, Леви внезапно стало ясно, что ему никто не поможет, и со своими проблемами, похоже, придется разбираться самостоятельно. Так что если Микасе суждено сегодня умереть, значит так и должно произойти. Кто-то ведь, в конце концов, обязан понести «плату» за безалаберное отношение к учебе.       Домой Леви возвращался, будучи мертвецки пьяным от жары. Сил для ускорения шага уже не оставалось, но он по-прежнему продолжал идти, плетясь по пыльным и пустынным улицам города.       Сегодня все как будто сговорились против него: одни — ничего не хотели слушать в ответ, другие — в упор игнорировали его просьбы о помощи.       «Ничего, они ещё об этом пожалеют» озлобленно подумал Леви, от всей души возненавидев тех, кто посмел ему отказать. Когда-нибудь они тоже попросят его о помощи, но вместо этого он укажет им на дверь. Мрачное торжество охватило Аккермана и, воодушевившись очередным приливом сил, помчался домой, стараясь больше нигде не задерживаться. Пусть вокруг мечется толпа, паникуя по всякому поводу, ему на неё было ровным счетом наплевать. Словно погрузившись в параллельную реальность, существовавшую вне времени и пространства, он бежал, не замечая никого вокруг, так что если бы на его пути вдруг появилась армия самого командира марлийских войск — Тео Магата, от предпринятого накануне шага его бы не остановило даже такое серьёзное препятствие.       Возможность покинуть Стохесс у них ещё оставалась. Надо было только найти подходящий транспорт, чтобы перевезти на нем Микасу. При желании, он, конечно, мог бы и сам выскочить на дорогу, прихватизировав его у проезжавшего мимо населения, вот только проделать нечто подобное, когда при тебе нет револьвера, было не так уже и просто. Но умная мысля, как обычно, приходит опосля. Следовательно, надо было найти того, кому можно поручить столь ответственное задание, невзирая на негативные последствия и риск. И хотя его идея подозрительно смахивала на разбой средь бела дня, самого Леви это мало волновало. Ради спасения Микасы он был готов пойти и не на такое преступление.       Да, возможно, это было и неправильно — отбирать транспорт у местного населения, когда тот был нужен ему самому, но по-другому он поступить сейчас не мог. В подобных условиях всякое понятие о морали и нравственных ценностях как-то сразу отходили для него на задний план и, дерзнув единожды переступить черту дозволенного, с того момента он все меньше и меньше задумывался о последствиях своих поступков, не особо изнуряя себя мимолетными угрызениями совести.       Перебрав по памяти стертые и полузабытые имена знакомых, которым можно было доверить подобную обязанность, Леви внезапно вспомнил о своем закадычном приятеле Черче, которого изгнали из госпиталя после скандальной истории с какой-то девицей, запретив тому переступать порог столь добропорядочного заведения. Как это он не подумал о нем с утра, носясь по всему Стохессу подобно ошпаренному коту?! А что если и его в городе тоже нет? Этого Леви как-то не учел… И вспомнив одно из злачных мест, где Черч мог в это время околачиваться, собравшись с духом, Аккерман не погнушался отправиться на поиски приятеля в ближайший притон, надеясь позже вернуться домой и сообщить Микасе, что из Стохесса им придется выбираться самостоятельно. Ведь Оруо Бозард, на которого он до последнего возлагал последние надежды, покинул город, так и не предупредив никого о своем отъезде.       Вернувшись обратно, Арлерта возле порога Леви так и не застал.       «Этот дурачок наверное тоже куда-то сбежал, как и Бозард, — нахмурился Леви, удивившись, что ему никто не вышел навстречу. Впрочем, после той оплеухи, что он закатил слабонервному ассистенту после полудня, глупо было рассчитывать, что юноша, пережив очередное унижение, останется ждать возвращения своего разъяренного шефа.       Проведав Микасу, и убедившись, что с ней все в порядке, Аккерман снова сбежал по лестнице в гостиную и, стремясь поскорее собраться к дороге, принялся шарить по ящикам шкафа, намереваясь наткнуться на оставшиеся заначки. Часы над камином давно остановились и, мыкаясь по комнате в поисках денег и драгоценностей, он теперь понятия не имел, который был сейчас час.       Никогда в жизни Леви не приходилось собирать багаж самостоятельно. Обычно этим занималась тетка, либо прислуга. Теперь же, столкнувшись с необходимостью разобраться со всем этим барахлом наедине, не понимая, что надо было взять с собою в первую очередь, а чего не следовало брать вообще, он стоял посреди комнаты, пребывая в некоторой растерянности, не зная, за что хвататься, и с чего вообще начинать эти самые сборы.       Проклиная себя за то, что не сумел заранее об этом позаботиться, Леви подходил то к одному шкафу, вываливая вещи, то к другому, и бросив все силы на сбор багажа, в итоге пришел к выводу, что эти бессмысленные метания по дому ни к чему хорошему все равно не приведут. В подобной обстановке просто невозможно было сосредоточиться на чем-то одном. «Надо наверное со сбора ценных вещей, — вдруг решил для самого себя Аккерман, невольно оглядываясь по сторонам, вот что являлось «ценным» из того, что его окружало, об этом он имел самое смутное представление.       Еще ни разу в жизни ему не приходилось бывать в подобных передрягах и, совершенно не понимая, как следовало себя сейчас вести, он нагребал в карманы все подряд, начиная с давно обесценившихся денег, заканчивая остатками драгоценностей. После чего открыв потайной ящик в столе, прихватил с собой заряженный револьвер. О том, что вдобавок ко всему этому неплохо было бы запастись ещё едой и питьевой водой, Леви почему-то не подумал. И погрязнув в размышления, касающиеся сугубо «финансовых» вопросов, сейчас ему было далеко не до этого. Другой на его месте, плюнув на деньги и драгоценности, запасся бы вещами первой необходимости, но у Акккермана приоритеты потребностей были расставлены в несколько ином порядке и, судя по тому, что он творил сейчас, метаясь по комнате, менять его в ближайшее время он не собирался.       Стоило ему расправиться с последней пачкой денег, рассортировывая купюры по карманам, как со стороны улицы раздался оглушительный звук взрыва. Ещё одно мгновение и стекла гостиной, где находился Леви, собирая вещи, вдруг лопнули, и саму комнату в мгновение ока засыпало мелкими осколками. Стремглав бросившись к окну, он увидел вспыхнувшее над горизонтом зарево, окаймленное клубами огромного черного дыма. Покинув гостиную, Леви опрометью помчался к крыльцу, прислушиваясь к звукам снаружи, но все было тщетно. Подъездная аллея напротив дома выглядела совершенно пустынной. Прошел наверное час, пока со стороны переулка не послышался наконец скрип несмазанных колес, сопровождаемого неровным топотом копыт. Спрыгнув с полуразваленной повозки, незнакомец, в котором Леви мгновенно узнал своего закадычного приятеля, поздоровавшись с Аккерманом, указал на пожар возле склада, добродушно при этом улыбаясь:       — Ну, что, похоже на конец света?       — Я прямо чувствую, как мир меняется на моих глазах, — процедил Аккерман, отметив нетрезвый вид Фарлана. В баре, в окружении проституток, Черч выглядел не таким безнадежным.       — Вот увидишь, мы ещё станем свидетелями зарождения нового мира, — ухмыльнулся Черч, дохнув на друга спиртным. — А теперь говори мне, куда ты собрался ехать, когда все дороги, ведущие на север, давно находятся в руках врага.       Нахмурившись, Леви смерил Фарлана враждебным взглядом.       — Насколько мне помнится, одна дорога до сих пор ещё остается свободной.       — И по ней сейчас отступает «доблестная» армия Элдии, — хмыкнул Фарлан, с трудом подавив свой приступ икоты. — Но если ты вздумаешь поехать этим маршрутом, у тебя тут же отберут лошадь вместе с повозкой. И хотя стоила она не много, мне все же было не так уже просто её украсть для тебя, чтобы ты мог спасти свою ненаглядную «сестренку».       — Я поеду домой, чего бы мне это не стоило, — процедил Аккерман, едва сдерживаясь, чтобы не приложить его чем-то тяжелым по голове за допущенную фамильярность в адрес их неоднозначных с Микасой отношений.       Фарлан посмотрел на Леви так, как будто и вправду сомневался сейчас в адекватности его мыслительных процессов.       — Да ты никак рехнулся! В поместье твоего опекуна уже вовсю орудуют марлийцы, а ты собрался везти туда Микасу…       — Мне плевать, что там происходит, — отрезал Леви, грубо оборвав его на полуслове. — Я еду домой, и точка.       Фарлан неодобрительно покачал головой. Нет, он догадывался, что Аккерман — отчаянный малый, который, если захочет что-то получить, то ради этого свернет даже горы. Но с таким безрассудством, проявленным им сейчас в контексте данной ситуации, Черч столкнулся впервые, отказываясь комментировать увиденное.       — Да ты никак и впрямь переживаешь за её жизнь?! — улыбнулся он, никогда не видевший столь собранного и вечно сдержанного Аккермана таким растерянным.       — Если бы Провидение не обделило тебя мозгами, — резко отозвался Леви, поворачиваясь в сторону веранды, — ты бы тоже испугался.       После чего приказав ему следовать за ним, тотчас отправился в комнату, где лежала Микаса, захватив с собой мерцающую лампу. Вытянувшись вдоль постели, девушка лежала, закрыв глаза. При виде её его душу охватили изумление и неловкость, но тут же отбросив в сторону собственную нерешительность, он подошел к кровати, чтобы укутать Микасу в плотный плед, и осторожно приподняв её на руки, вместе с ней покинуть эту комнату. Бросив украдкой взгляд на дагерротип с изображением Кирштайна, (бог знает, где теперь носило этого предприимчивого юношу!), он понес полуазитку в сторону лестницы. Лампа в руках следовавшего за ними Фарлана отбрасывала на стены колеблющиеся тени. Спустившись во двор, Леви внезапно остановил свой взор на грубо сколоченной повозке, и прежде чем положить туда крепко спящую Микасу, закусив губу, с присущим ему скептицизмом уставился на запряженную клячу.       — Как бы она не пала в оглоблях, — выразил он вслух свое сожаление, не удержавшись от ядовитого комментария, после чего переведя недовольный взгляд на Фарлана, также успевшего забраться в повозку, невольно добавил, стремясь достучаться до его сознания: — Уж ежели взялся красть лошадь, мог бы украсть что-нибудь получше.       Черч лишь беспомощно развел руками в ответ.       — Когда-нибудь я расскажу, как в меня чуть не всадили пулю за эту кражу, — доложил он, уязвленный недовольством приятеля, которому, в принципе, всегда было сложно угодить. — И только неизменная преданность друга сподвигла меня «польститься» на это бедное животное.