Глава 27
27 апреля 2018 г., 01:09
«Главное помнить, что любые падения готовят нас к новым взлетам» (с)
Слегка приоткрыв глаза от солнца, чьи лучи били ему прямо в лицо, Леви увидел перед собой могильную плиту, на которой красовалась не до конца стертая надпись. Но стоило ему слегка прищуриться, чтобы прочитать эту фразу, как витиеватые строчки заплясали у него перед глазами. «Пропади оно все пропадом» мысленно выругавшись, Леви почувствовал резкую боль в голове и, плюнув на инициативу ознакомиться с загадочной надписью получше, ненадолго провалился в сон. Лишь когда солнце начало совсем уже припекать, он окончательно проснулся. Прикрыв ладонью глаза от слепящих лучей, он привстал с повозки, оглядываясь по сторонам. Привыкнув довольствоваться комфортабельными условиями, он невольно удивился, как ему удалось заснуть на обычных досках с самого вечера. Все его тело ныло от перенапряжения физических и моральных сил, а в самом горле пересохло от жажды. По правде сказать, он уже слабо помнил, когда вообще ел и пил в последний раз, вот только сейчас его куда больше интересовало, где они находились, умудрившись чудом не нарваться на марлийцев, однако стоило Аккерману повнимательнее присмотреться к данной местности, как слова проклятия, готовые сорваться с его уст, так застыли в немом безмолвии, ожидая своей дальнейшей озвучки. Вокруг него раскинулось заброшенное кладбище, ряды уходили чуть ли не до самого горизонта. Чудом избежав столкновения с отступающей армией, в кромешной тьме Леви не сразу заметил смену обстановки. И после того как Черч, не решившись ехать дальше, вернулся снова в Стохесс, он ещё с где-то милю гнал лошадь по пашне, огибая расположение войск марлийцев, пока огни вражеского лагеря и вовсе не скрылись из глаз, а затем, окончательно заплутав в темноте, каких-то полтора часа не мог выехать на нормальную дорогу. Сбившись с пути, они просто ездили кругами, пока кляча, окончательно выбившись из сил, вдруг не стала на месте, отказываясь двигаться дальше, и сколько Леви не тянул её потом под уздцы, исхлестав бедное животное до полусмерти, продолжая терпеть физическую боль, кляча отказывалось идти, хоть убей. Смирившись, в конце концов, с напрасной тратой сил, Аккерман распряг эту лошадь и, как ни в чем забравшись в неустойчивую повозку, провалился в сон, забыв о всяких мерах предосторожности, а когда открыл глаза, обнаружил, что они с Микасой находятся на территории кладбища. — Мир, тишина, и самое главное, никаких людей, — мрачно усмехнувшись, Леви взъерошил челку, не желая вспоминать вчерашние подробности побега. От мысли, что кляча может пасть в оглоблях раньше, нежели им удастся покинуть территорию, населенную призраками умерших солдат, его душа постоянно уходила в пятки. Но какими бы не пессимистическими не были мысли, одолевавшие его голову, впадать в отчаяние он не спешил. Продолжая щуриться от яркого солнца, Леви неожиданно посмотрел на Микасу. Та лежала настолько неподвижно, закрыв глаза, что на мгновение ему показалось, будто она и вправду умерла, не пережив тягот столь длительного пути. Оказавшись во власти паники, Аккерман тотчас бросился к девушке и, окинув встревоженным взглядом её лицо, невольно потряс полуазиатку за плечо. Микаса не подавала никаких признаков жизни. Тогда, испугавшись не на шутку, он убрал локон с её лица и, понятия не имея, как можно было ещё достучаться до сознания той, которая спала, по всей видимости, беспробудным сном, начал хлестать её по щекам, да так сильно, что немного покачнувшись, девушка ударилась головой о деревянный борт повозки. Подхватив беспомощно повисшую руку сводной сестры, Леви попытался нащупать слабый и ускользающий пульс. — Микаса, ты слышишь меня?! — дрогнувшим голосом проронил Аккерман, сжимая её хрупкую ладонь. «Не надо было вывозить её из Стохесса, — невольно подумалось ему. — Она не выдержала этой адской поездки и умерла прямо в дороге. Я не должен был тащить её в такую даль, когда она могла спокойно встретить собственную смерть в теплой постели, а под открытым небом, в окружении надгробных плит… И хватило же ума додуматься до такой затеи! Как же мне теперь смотреть в глаза опекуну?!» Отказываясь верить, что Микаса мертва, Леви с отчаянием продолжал всматриваться в её бледное лицо. Не для того он спасал её из осажденного города, чтобы потерять навсегда, да ещё за пару десятков миль от родного поместья. И будучи готов сделать в этот момент что угодно, лишь бы не видеть ненавистную синеву под её глазами и заострившиеся черты лица, Леви снова потряс её за плечи, как будто это могло вывести её из мира, откуда больше не возвращаются ушедшие души. Растирая виски полуазиатки, он бил её по щекам, но все было тщетно. Микаса лежала неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. Он хотел вернуть её, вот только теперь Леви хотел это сделать не потому, что дал накануне отчиму клятву, а по наитию какого-то нового чувства, но более сильного, чем тщеславие и своеволие эгоизма, которое шевельнувшись в глубине его зачерствевшей души, начало пробиваться сквозь уязвленное самолюбие и холодный расчет. Чувство, о существовании которого он даже не подозревал. «Я никогда не прощу себе, если потеряю её навсегда...» Уразумев безнадежность собственных усилий, но не до конца осознавая, что творит, Леви внезапно наклонился к Микасе и, прижав её к себе, заговорил с ней так, будто она была самым дорогим для него человеком на всей земле. На мгновение черты его обычно надменного лица смягчились и осветились нежностью, а в глазах, не выражавших ранее особых эмоций, появился странный свет, исходящий как будто из самых глубин его непостижимой и загадочной души. Сейчас Леви было все равно, что говорить, лишь бы его слова, достигнув сознания полуазиатки, заставили её прийти в себя. Продолжая теребить Микасу за ладонь и время от времени прислушиваясь к ослабевающему биению пульса на её запястье, он отказывался верить, что она умерла. И когда ему показалось, что все действительно кончено, и она больше никогда не проснется, веки Микасы дрогнули, и слегка приоткрыв глаза, она еле слышно прошептала, прекрасно осознавая, к кому обращается в данный момент: — Леви… Мы уже дома? Дома?! Аккерман горько усмехнулся. Не было у них больше никакого дома. Прежний уклад мира рухнул, и возвращаться им было попросту некуда. Однако так ничего ей и не ответив, Леви ненадолго оставил девушку в покое, после чего закрыв свои глаза, Микаса снова впала в беспамятство, только в этот раз не имевшего ничего общего с беспробудным сном. И мгновенно устыдившись мимолетной вспышки нежности, Леви принял решение впредь лучше контролировать собственные порывы, не допуская ничего подобного по отношению к сводной сестре. Соскользнув спустя некоторое время на землю, он подошел к лежащей старой кляче, и с трудом превозмогая собственную брезгливость, попытался снова впрячь её в повозку, чтобы продолжить долгий путь с неизвестным исходом. После чего взобравшись на сиденье, хлестнул лошадь веткой, наблюдая за тем, как та, громко засопев, нехотя тронулась с места. Пройдет наверное не один час, прежде чем они доберутся до поместья. А пока что им придется потрястись под палящим солнцем среди могильных плит, тащась вдоль кладбища, наполненного гнетущей тишиной. Пешком Леви дошел бы до поместья куда быстрее, нежели можно было себе представить — настолько медленно тащилось животное, готовое вот-вот испустить последний дух. И только сейчас подумав о том, что кроме денег, можно было захватить с собой ещё какой-то снеди, почувствовав острый приступ голода и жажды, он принялся вновь проклинать собственную рассеянность и спешку, не позволившие ему как следует собраться в дорогу. Всего пару недель назад обаятельный сноб с замашками чистоплюя, Леви Аккерман, привыкший к изысканной еде и дорогой одежде, был вынужден тащиться по кладбищу в самый солнцепек, в трещащей по швам колымаге, голодный как собака, ещё и одетый в запыленное тряпье. Мог ли он представить себе когда-нибудь, что однажды попадет в подобную передрягу, где даже некому будет пожаловаться о собственных проблемах?! А если бы нашелся смельчак, который позволил бы себе за наглость предсказать ему такое будущее, он ни за что бы в это не поверил. У Аккермана просто не укладывалось в голове, что весь этот кошмар происходит именно с ним, а не с другим человеком. И пока он бредет так по дороге, мучаясь от нестерпимой жажды и голода, кто-то в этот момент за тысячи миль отсюда принимает на веранде гостей, открывая дорогое вино. Неудивительно, что в барышах всегда остаются те, кто затевает войны, а не рискуя головой, сражаются непосредственно на поле боя. Но поймет ли когда-нибудь человечество эту истину, и как скоро направит свое оружие против «поджигателей» войны, оставалось только догадываться, делая прогнозы. Подхватив вожжи, Леви вновь стегнул замученную лошадь. Изнеженная кожа ладоней, не привыкших к тяжелому физическому труду, была стерта почти до крови, но выпускать вожжи он не собирался. Захвати он с собой кожаные перчатки, сейчас ему бы не пришлось так страдать. Раньше Леви никогда не приходилось управлять лошадьми, потому что этим занимался, в основном, извозчик, и словно чувствуя неопытность Аккермана, кляча упорно отказывалась подчиняться его приказам, пока ему не показалось, что сколько бы он не бил её, заставляя двигаться дальше, животное продолжало действовать по собственной установке, останавливаясь, когда идти становилось совсем невозможно, и, шагая вперед, когда считало это нужным, пока окончательно не вышло из-под его управления, взбунтовавшись по причине жесткого к себе отношения. Стегнув измученную лошадь, Леви снова погрузился в собственные думы, размышляя о том, что произошло с ним каких-то пару минут назад. Растерявшись, он наговорил с перепугу столько ласковых слов Микасе, что если бы вдруг выяснилось, что она их попросту не услышала, либо вовсе приняла за бред, такому повороту событий он бы только обрадовался, не привыкнув отчитываться перед кем-то о причинах собственных поступков. Что же толкнуло его на этот безумный шаг? Зачем, вопреки здравому смыслу, он потащил Микасу в такую дальнюю дорогу? Куда лучше было бы для неё умереть в Стохессе, нежели промучившись весь день в тряской повозке, найти свою смерть среди безмолвных руин поместья. Но опекун поручил ее именно его заботам и, пообещав выполнить данную клятву, Леви поздно сообразил, что тем самым связывает себя обещанием, и теперь Микаса Аккерман стала неотделима от него, а это значило, что вопреки собственной воле, он должен бороться за её жизнь до последнего вздоха. Конечно, ему ничего не стоило оставить сводную сестру в Стохессе, сунув ее в ближайший госпиталь, но как бы он тогда смотрел в глаза отчиму по возвращению домой, дав накануне эту дурацкую клятву, что бы он тогда ему сказал, Леви себе этого даже не представлял. Повозка целый день тащилась по заброшенным местам, которые в лучах клонившегося к горизонту солнца приобрели зловещий вид. И все ещё находясь под впечатлением суеверного страха, вытеснившего остальные чувства, Леви не переставал удивляться тому, что за все это время ему так и не удалось наткнуться ни на одно живое существо в виде человека, либо животного. Так что в какой-то момент Аккерману даже показалось, что скоро стемнеет, а они по-прежнему будут брести по этой пустыне, где витает смерть. К вечеру измученное животное до такой степени выбилось из сил, что больше не отзывалось ни на натягивание вожжей, ни на удары хворостины. И когда повозка, свернув с проселка, граничившего с заброшенным садом, очутилась на какой-то аллее, случилось то, что и должно было произойти: не выдержав над собою подобных издевательств, кляча пала прямо в оглоблях. Выругавшись, Леви соскочил с повозки, проклиная незадавшийся день. До поместья оставалась миля пути, а тут такое… Ничего не поделаешь, придется добираться до назначенного места собственным ходом. Провести ещё одну ночь под открытым небом, когда можно было спокойно переночевать под крышей дома, особого желания у него не возникало. Поэтому подхватив без лишних размышлений Микасу на руки, он медленно побрел по дороге, стараясь отсечь от себя посторонние мысли. Добравшись до ближайшей полуразвалившейся усадьбы, Леви окончательно выбился из сил, и устав тащиться по темной и населенной призраками дороге, решил ненадолго остановиться, чтобы перевести свой дух. Осторожно уложив Микасу у изгороди на выжженную траву, он устремился к уцелевшим после пожара остаткам лестницы и, колеблясь с воплощением своего дальнейшего плана, собрав последние остатки сил, прокричал в сторону темных окон: — Есть здесь кто-нибудь? Так ничего и не услышав в ответ, спустя время Леви успел пожалеть о собственном поступке. В конце концов, мало ли что могло показаться из глубин заброшенного и опустевшего дома. Хотя, по правде сказать, ему вообще не следовало подходить к этим руинам, не говоря о том, чтобы кого-то звать на помощь. Нет там никого и точка. Переборов свое ощущение суеверного ужаса, Леви поспешил покинуть пепелище и не рискуя больше повторять свой безумный поступок, вернулся снова к Микасе. Теплившийся в его душе огонек надежды теперь окончательно угас. Как знать, может, поместье Маркуса Ландсберга сровняли тоже с землей и, добравшись до дома, вместо добротного жилища, каким запомнилось данное строение, ему суждено будет наткнуться груду обгорелых кирпичей, и мерцавшие сквозь обвалившуюся кровлю звезды. Аккуратно приподняв на руки спящую Микасу, он вышел на аллею, которая вела прямиком к его родному дому. Воспоминания детства и юности вновь обступили Аккермана со всех сторон и, продолжая всматриваться в непроницаемые сумерки, он тщетно пытался разглядеть в просвете ветвей огонек, как последнее свидетельство надежды на спасение. Увы, вокруг царил настолько интригующий мрак и тишина, что на мгновение Леви стало даже немного не по себе. Подъездной аллее, по которой он шел, с трудом передвигая ноги, казалось, не было конца. Наконец ему удалось разглядеть вдалеке туманные очертания каких-то высоких стен. Нет, зрение его не обмануло. Это действительно были стены, только теперь уже более отчетливо вырисовавшиеся сквозь темноту. Не обугленные и не опаленные огнем. Родной дом таки уцелел, а это значило, что возвращался он сюда недаром. Ускорив шаг, Леви ринулся навстречу своей последней цели, напрочь позабыв о весе обременявшей его ноши, однако стоило ему добраться до знакомого крыльца, как завидев на пороге чью-то безмолвную тень, так и застыл на полпути, не решаясь ступить дальше. Вокруг поместья, да и внутри самого здания, на удивление, было тихо и темно. Все выглядело совсем не так, как он рисовал в своей фантазии, надеясь на более радушную встречу, и не совсем понимая, что происходит, подойдя к этой фигуре поближе, он узнал растрепанного Ханнеса, который дав обещание вернуться домой, казалось с самого начала ждал его возвращения, чтобы тот заменил ему прежнего хозяина. Небритое лицо бывшего солдата Гарнизона выглядело печальным, но следов уныния на нем не наблюдалось. — Я знал, что вы однажды вернетесь, — прокряхтел мужчина, первым нарушив затянувшееся молчание. Окинув его неоднозначным взглядом, Леви заметно удивился, поражаясь точности «пророчества» солдата. И вообще, было странно услышать в ответ, что его здесь ждали, когда накануне он не давал обещаний вернуться, смирившись с жизнью в Стохессе. Нет, Леви всегда подозревал, что Ханнес — человек немного не от мира сего, но он и подумать не мог, что его предположение окажется настолько очевидными. И это не могло не настораживать. Казалось, Ханнес и вправду обрадовался его возвращению, вот только радость эта почему-то больше напоминала радость собаки, дождавшейся своего хозяина после длительного отсутствия, что, в общем-то, не очень пришлось по душе Аккерману. По-прежнему продолжая удерживать на руках Микасу, Леви украдкой подмигнул немолодому мужчине: — Я отнесу её в дом, а ты захвати лампу. Надо, чтобы кто-нибудь посветил мне на лестнице. Незаметно кивнув, Ханнес послушно поплелся следом, охотно выполняя его требования, вот только вместо лампы ему пришлось воспользоваться обычной лучиной. Уложив Микасу на кровать, Леви снова последовал в гостиную и, удивившись безмолвию, до сих пор царившем в столь просторном доме, он остановил свой вопросительный взгляд на ободранного солдата, чей внешний вид ни капли не изменился со времен их последней встрече в Стохессе. — А где остальные? Где слуги? Где моя тетка, опекун? Почему нас никто не встречает? — С вашей теткой было все в порядке, — простодушно отозвался слуга, почесывая затылок, — но она заболела и … — Что значит заболела? — дрогнувшим голосом осведомился Леви, почувствовав, как по его спине пробежал легкий холодок. — А Маркус Ландсберг где? Только не говори, что с ним тоже что-то случилось… Он не хотел слышать правду, но деваться было некуда. Ему пришлось пережить пару ударов судьбы, после которых на ноги поднимается далеко не каждый, так что переживет и этот. Замолчав и, как будто задумавшись о том, говорить ему правду или нет, Ханнес все же решился донести до ведома Аккермана новости об истинном положении дел в поместье, ничего от него не утаивая. — Так что же все-таки с опекуном? — нахмурившись, осведомился Леви, ненавидевший это состояние неизвестности. — Мне надо срочно с ним увидеться и обсудить лечение Микасы. — Увы, это невозможно, — отрицательно кивнув, отозвался старый вояка, не особо утруждая себя тщательным подбором слов. — Почему? — насупившись, проронил Аккерман, недоумевая пропаже опекуна, когда его помощь была так необходима. — Он скончался неделю назад.
