Трудно быть хорошим, когда ты лучший

Now Iʼm kneeling in front of no one In front of nothing at the dawning of the day Сlann zu — Holechest

      Солнце, поднявшись высоко над горизонтом, находилось в самом зените. Заложив по привычке свои руки в карманы, Леви стоял напротив надгробных камней и, рассеянно всматриваясь в даты смерти своего опекуна и тетки, не переставал удивляться отсутствию в своей душе какого-либо ощущения скорби по этим людям, так и не дождавшихся его возвращения. Эмоции Аккермана как будто притупились и находясь напротив поросших луговой травой могил, вместо того, чтобы скорбеть близких, вырастивших его и прививших ему хорошие манеры, он снова летал в мыслях невесть где, не в состоянии сосредоточиться на каком-то горе.       Вдруг перед ним замелькали кадры прошлых дней и он отчетливо увидел образ отчима, каким тот был, пока между Элдией и народом марли не вспыхнула бессмысленная и беспощадная война. Немолодой, серьёзный, но весьма гостеприимный человек, он олицетворял собою стабильность и являлся оплотом их уважаемого в обществе семейства. Так что отказываясь мириться со взбалмошностью своего приемного сына, неоднократно покушавшегося на его жизнь, тот со снисхождением относился к Микасе, прощая той все слабости, чего нельзя было сказать о его отношении к Леви. Увы, на фоне последних событий даже интрига с отправкой Йегера на фронт потеряла для него всякую актуальность, и, опасаясь, как бы к концу войны злосчастный документ не всплыл наружу, узнав о скоропостижной смерти отчима, Леви как будто даже вздохнул с облегчением, не переживая больше за наказание, которое он мог получить после разоблачения, ведь в глазах отчима подобный поступок выглядел бы вопиющим преступлением. И снова воскресив в своей памяти подробности последних дней, он отказывался верить, что его сердце успело очерстветь, что даже смерть опекуна воспринималась им как своего рода избавление от дальнейшего наказания. Однако как он не пытался вызвать в своей душе хотя бы малейшее чувство сопереживания к Маркусу Ландсбергу, его внимание то и дело отвлекалось на всякую чушь, не имевшей никакого отношения к смерти высокопарного опекуна. Как же так вышло, что расставшись с ним после данной накануне клятвы, он даже не успел с ним как следует проститься?!       Тяжело заболев на почве пережитого нервного потрясения, Кушель Аккерман и вовсе слегла. Так что когда ей осталось жить считанные сутки, неприятельские войска вплотную приблизились к округе, где располагалось поместье Ландсберга, сжигая все на своем пути. Соседи, включая тех, кто ещё был в состоянии уехать, покинули свои дома задолго до вторжения марли, и отказавшего оставлять на произвол судьбы свою жену, мужчина остался в поместье, а вот слуги разбежались кто куда.       Марлийцы шли от реки. Их были тысячи. Понятия не имел, куда деваться с умирающей женой, мужчина прикидывал в уме, как дать отпор этой армии, и не позволить сжечь свое поместье. И когда на пороге дома показался офицер, приказывая им убраться, потому что его людям надо где-то расположиться на ночлег, выступив вперед, Маркус Ландсберг сказал, что его жена больна, и все равно умрет, поэтому раз им так не терпится уничтожить этот дом, пусть жгут его вместе с ними, вот только сам он даже не подумает сдвинуться с места. Просторное поместье однако быстро пришлось офицеру по вкусу и, разрешив своим солдатам разбить вокруг здания лагерь, вскоре и вовсе превратил его в свою штаб-квартиру, откуда вел сражение, передавая на передовую какие-то известия.       Выгон был заполнен вражескими мундирами в прямом смысле этого слова. Марлийцы таскалась повсюду, переговариваясь между собой на непривычном для элдийцев акценте. Шум, гам, вестовые скакали туда-сюда, и все это время находясь под присмотром собственного мужа, Кушель до самой смерти пролежала без сознания, не догадываясь, во что превратился дом, и чьи ноги ходили по комнатам, круша дорогую мебель. И когда женщина была наконец погребена, вернувшись с кладбища, мужчина в сердцах набросился на офицера и обвиняя его в происшедшем, включая причину самой войны, (в противном случае его жена до сих пор оставалось), нарвавшись на пулю из винтовки, тоже благополучно почил, соединившись на небесах с дорогим сердцу человеком.       Вернувшись домой и все ещё находясь под впечатлением видений, посетивших его голову, Леви отправился прямиком в кабинет отчима, где в былые времена ему частенько приходилось томиться в ожидании вычитки морали за плохое поведение. И расхаживая по комнате, как будто вправду пытаясь погрузиться в её атмосферу, он подошел к огромному книжному шкафу, где хранились остатки книг на медицинскую и философскую тематику. Поддавшись воспоминаниям, ему вдруг показалось, что сейчас сюда зайдет сам опекун и по старой привычке вновь отчитает его за несерьёзное отношение к Микасе, однако вспомнив, где на самом деле находится этот человек, которому больше не суждено было переступить порог собственного кабинета, Леви мрачно усмехнулся.       Все кануло в прошлое, но мелькнувшие на миг перед его глазами образы так и не оставили ни единого следа в душе. Как будто и вовсе не произошло ничего серьёзного. Просто умер один человек, и ему почему-то на это было ровным счетом наплевать.       Скользнув пальцами по корешкам книг, и дойдя почти до середины, Леви принялся вытаскивать их из полки и, оказавшись под влиянием противоречивого всплеска эмоций, мельком рассматривая названия, начал швырять все их на пол, как будто стремясь, таким образом, выплеснуть наружу накопившийся за это время негатив. Очень скоро подобное занятие до такой степени его увлекло, что возле шкафа образовалась целая гора наполовину разорванных книг. А когда наконец было покончено и с ними, то же самое он проделал по отношению к справочникам и картам, попавших в его руки по какому-то «счастливому» стечению обстоятельств. Добравшись до элдийского флага, украшавшем поверхность отцовского стола, Аккерман, тотчас швырнул его в кучу макулатуры, ни капли не сомневаясь в правильности своего поступка. И находясь под впечатление какого-то странного торжества, он снова и снова продолжал вытаскивать из шкафа оставшиеся книги, испытывая потребность выместить свой гнев хотя бы на них, дабы не свихнуться от переполнявших его эмоций.       Привлеченный шумом, доносившемся из кабинета его бывшего хозяина, Ханнес поспешил на разведку, намереваясь выяснить причину возникновения инцидента, однако стоило ему переступить порог многообещающего помещения, завидев в центре груду сваленных на пол книг, тот с недоумением уставился на Аккермана, сжимавшего в руках справочник, который тоже собирался подкинуть в общую кучу.       — А что это вы здесь устроили? Ваш отчим очень дорожил всеми этими вещами, — в надтреснувшем голосе бывшего солдата Гарнизона послышались едва уловимые ворчливые нотки. — Негоже так ими распоряжаться, тем более они вам не принадлежат.       И разглядев в макулатуре край флага павшей Элдии, не подумав о последствиях, он бросился вытаскивать его обратно, вот только сам Леви, оказавшись куда проворнее старого вояки, выхватив из его рук реликвию ушедшей эпохи, без посторонних размышлений швырнул её на пол, словно показывая, где этой ткани теперь было место.       — Ты с ума сошел? — вознегодовал Аккерман, отталкивая слугу от нагромождения книг, посреди которой валялся элдийский флаг. — Это обычная и уже никому не нужная тряпка. Зачем убиваться по тому, чего уже нельзя вернуть?!       — Вы не можете так поступить… Маркус Ландсберг… — Заблеял Ханнес, посмотрев на разъяренного Аккермана, как на самого заклятого своего врага. — Он очень дорожил этой вещью…       — Маркуса Ландсберга больше нет, — отрезал Леви, вымещая на нем свою злобу и отказываясь подыгрывать его ностальгическим, — как нет Элдии, поэтому нечего беспокоиться о каком-то флаге. А если ты ещё раз осмелишься в моем присутствии упомянуть об отчиме или его великих деяниях, я лично вырву тебе язык.       Шокированный его угрозой, Ханнес с негодованием покачал головой, но так и не осмелившись возразить своему новому хозяину, уже хотел было сделать шаг к двери, чтобы покинуть помещение, но заметив, с каким вожделением солдат Гарнизона смотрит на этот флаг, Леви не удержался от соблазна отпустить в его адрес очередной, наполненный сарказмом, комментарий:       — Впрочем, если эта тряпка так тебе дорога, можешь оставить её у себя. Будешь мыть ею полы. Хоть какая-то польза будет от этой реликвии.       Смахнув чуть позже скатерть со стола, и упаковав в неё часть собранной макулатуры, Леви вытащил её во двор и, не обращая никакого внимания на новый всплеск протестов старого солдата, тотчас поджег «драгоценный» груз, ни капли не переживая насчет опрометчивости своего поступка. Книги вкупе с остальными символами павшей Элдии вспыхнули моментально под воздействием ясной погоды и, наблюдая, как языки пламени пожирают вещи, так дорогих сердцу его отчима, Леви ни на секунду не оставляло ощущение, что вместе с ними в пепел превращалась и его собственное прошлое, включая детство, отрочество и раннюю юность.       Вот он — конец пути. Вместо перспектив — нужда и нищета, а вместо добротного дома с кучей прислуги — разоренное поместье с ленивым пьяницей Ханнесом, которого можно было заставить работать в поле только из-под палки, потому что ни к какому другому «труду», кроме пьянства, этот тип был не приучен. И это когда он был уверен, что самый тяжелый период в его жизни давно закончился, а теперь можно было вздохнуть спокойнее… Как же он ошибался!       Нет, он не станет обращаться за помощью к дальним родственникам и напыщенным приятелям покойного отчима. Гордость не позволяла Аккерману принимать подаяние от посторонних лиц. Он сумеет самостоятельно позаботиться о себе и Микасе. И продолжая глазеть на уже медленно потухающий огонь, он не сразу обратил внимание, как в его мозгу замелькали новые идеи касательно дальнейших планов выживания в столь скудной на средства среде.       Что-то изменилось в его душе навсегда, и нерастраченная часть беззаботности, обычно свойственная юности, ушла в далекое прошлое. Образ беспечного и избалованного юноши с надменным блеском в глазах затерялся в веренице будней, растаял как дым, оставив вместо себя молодого человека с жестким взглядом и ощущением горечи в наполовину очерствевшей душе.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА