Глава 29
30 апреля 2018 г., 22:40
«Катастрофа произошла, мы среди развалин, мы начинаем строить новые жилища, питать новые надежды. Это трудная работа, в наше время путь в будущее полон препятствий, но мы обходим их стороной или перелезаем через них. Мы должны жить во что бы то ни стало» ©
Теплая осень, наступившая в конце сентября, продержалась недолго, после чего внезапно похолодало, и ударили резкие морозы. С деревьев облетела последняя листва, а изрытая колдобинами дорога за пару дней обледенела. Всю неделю шел холодный дождь со снегом и, не давая никакого тепла, мокрые поленья дымили в камине, не в состоянии до конца разгореться. Сидевшая напротив камина девушка потерла свои немного закоченевшие ладони, чтобы немного согреться. Подметки на ее туфельках прохудились настолько, что вложенные в них стельки из ковра совсем не давали ступням тепла, но это было, по крайней мере, лучше, нежели и вовсе ходить в дырявой обуви. Придвинув обветшалое кресло поближе к огню, она, устроив свои руки на подлокотниках, смотрела на разгорающееся пламя, раздумывая о чем-то своем. Несмотря на затянувшуюся болезнь, здоровье Микасы быстро шло на поправку, и возвращаясь мысленно к ушедшим в прошлое будням, она была несколько удивлена, почувствовав, что больше не испытывает по отношению к пережитым невзгодам ни капли гнева, либо сожаления. Как будто все происшедшее с ней являлось всего лишь отголоском событий, приснившихся ей в каких-то кошмарах. Болезнь унесла с собой горечь, скопившуюся в её сердце и, вспоминая время от времени предыдущие будни, у неё было такое ощущение, будто данные события происходили не с ней, а с каким-то другим человеком. — Как теперь жить-то будем без вашего опекуна, ума не приложу, — случайно вырвалось у Ханнеса во время вечерней трапезы при скудном свете огарка, проходившей в настолько тягостном молчании, что не в состоянии больше выносить эту тишину, мужчина, помешивая в очаге поленья, был вынужден нарушить её своей репликой, посчитав за нужное поделиться с Аккерманом своими соображениями насчет грустного будущего, которое их ожидало без присмотра умудренного опытом человеком. — Как раньше жили, так и дальше будем жить, — отрезал Леви, запретивший ему вообще когда-либо упоминать имя отчима и своей тетки — Кушель Аккерман. — Я все понимаю, — уныло промямлил пожилой солдат, опускаясь перед камином на колени, чтобы поправить кочергой выпавшее оттуда полено, — но как только вспомню Маркуса Ландсберга … — Ну, так не вспоминай, — грубо оборвал его Леви, быстро отыскав решение для подобной проблемы, попросту приказав своему скромному обходить эту тему стороной. — Я же эту потерю как-то перенес, и ничего. Живу, хожу. Чихаю иногда. И кашляю. Не испытывая к опекуну ни малейшего чувства скорби, втайне он даже гордился тем, что отныне стал единственным хозяином в доме, где отныне каждый, прежде чем проявить инициативу в выполнении какого-то важного дела, должен был для начала посоветоваться с ним, а уже потом только действовать, и ещё больше ожесточившись за время освоения нового поприща, он то и дело срывал свое ненастроение на Ханнесе, что наблюдая за переменами, которые произошли в столь короткий период с её сводным братом, окончательно замкнувшемся в себе после смерти близких ему людей, Микаса старалась лишний раз не докучать ему разговорами о Кушель, и по возможности вообще не затрагивать темы, связанной с их прошлым образом жизни, чего нельзя было сказать о словоохотливом солдате Гарнизона, которому в столь уединенной местности не хватало нормального собеседника, готового с радостью прислушиваться к его болтовне, не приказывая ему каждые пять минут заткнуться. Так и не привыкнув к столь резкой перемене жизненного уклада, Ханнесу все время казалось, что он до сих пор является слугой могущественного и влиятельного хозяина, и когда Леви, устав все выполнять самостоятельно, просил его помочь с какой-то работой по дому, потому что сам он в этом ничего не смыслил, пожилой мужчина приходил в такую ярость, ссылаясь на собственный возраст, что будучи уже не рад, что вообще попросил его об одолжении, в итоге Аккерману приходилось выполнять эту работу самостоятельно. Темы, связанные с едой и имевшие малейшее отношение к прошлому Элдии теперь тоже принадлежали к разряду запрещенных, поэтому стоило Ханнесу упомянуть вскользь о Маркусе Ландсберге, или случайно начать вспоминать, какие шикарные обеды закатывали они в прежние времена, Аккерман бросал в его сторону такие свирепые взгляды, что солдат, невольно опустив глаза, был вынужден оборвать свою речь на полуслове и, тотчас перевести её в другое русло. А поскольку никаких других тем для бесед за столом больше не находилось, да и назвать себя особо разговорчивым собеседником Леви не мог, половина ужинов «четы» Аккерман проходила в одном сплошном безмолвии, нарушаемым лишь стуком столовых приборов. Запас денег, которые Леви додумался прихватить с собою в ночь падения Стохесса, довольно быстро подошел к концу, поэтому заранее договорившись с Ханнесом по возможности экономить на еде, как только кто-то из солдат забредал в поместье с целью чем-нибудь поживиться, оба, мастерски разыгрывая из себя самую обездоленную в округе семью, тут прятали по всем тайникам остатки съестных запасов, так что если бы в их дом друг снова нагрянули люди Тэо Магата, перерыв все чердаки и тайные ходы, те все равно бы на них не наткнулись. Так что Микасе, наблюдавшей за деяниями озлобленного и готового удавить каждого солдата за съеденный кусок еды, которая доставалась таким трудом, внезапно начинала понимать, каким бы был её сводный брат, если бы тому пришлось родиться в обездоленной семье. Бедность вскрыла в характере Аккермана наличие таких пороков, о существовании которых он даже не подозревал и, поставленный в условия, граничивших с выживанием, вечно занятый добычей элементарного пропитания, Леви испытывал к своей сводной «сестре» влечение не больше, чем к ламантину. Именно по этой причине возвращаясь мысленно к тому периоду времени, невероятно сплотившего его с Микасой, он не переставал удивляться тому, как обходясь тогда без интимной близости и не испытывая при этом особого дискомфорта, он так и не перешел обозначенной грани, как будто вовсе не замечая полуазиатки. И постоянно пребывая в поисках средств к существованию, ему было не до того, чтобы просто наслаждаться жизнью во всех её проявлениях, как раньше, когда у него было достаточно средств для поддержания своего образа на должном уровне, не беспокоясь о том, что будет с ним самим и его близкими завтра. Каждый солдат, посетивший поместье покойного Маркуса Ландсберга, оказывался ещё одним лишним ртом, который надо было кормить и выпроваживать прочь, поэтому, опасаясь, как бы эти пришельцы не уничтожили в один присест все их запасы, заготовленные на несколько месяцев вперед, Леви не прекращал прибегать к различным уловкам, избегая делиться дорогой провизией с незваными гостями. Он не только жалел каждый кусок, который те отправляли себе в рот, но и чувствовал себя точно на иголках, боясь, как бы кто-нибудь из присутствующих не догадался о его «недостойных» мыслях. Вопрос о том, чем будет питаться армия Эллдии дальше, настолько мало его волновал, что искренне не понимая, почему должен кормить всех этих голодающих за собственный счет, рискуя собственным здоровьем, он внимательно следил за тем, что Ханнес, прилично приняв на душу в окружении бывших сограждан, не проболтался о местах, где они прятали от посторонних съестные запасы. Ни в чем себе не отказывая до войны, Леви понятия тогда не имел, почему бедные люди такие злые и ограниченные, и, оказавшись с Микасой в условиях, которые составляли обычный образ жизни голодранцев, испытав на себе всю прелесть «недостатка» элементарных вещей, он начинал понимать причину их поведения в реальности. И продолжая довольствоваться самым скудным рационом еды, которую и ту приходилось делить в течении суток на мелкие порции, чтобы подольше хватило, Аккерман не раз ловил себя на мысли, что был бы не прочь отведать той снеди, которую в свое время ему и Черчу предлагала Браус, намереваясь угостить их домашней выпечкой, а они только носы воротили в ответ, утверждая, что не едят такое. Как же легкомысленно относились все тогда к обычной еде, которую сейчас достать было уже не так-то просто! Поистине, человек начинает что-либо ценить лишь тогда, когда по-настоящему это теряет. Раньше он и подумать не мог, что будет когда-нибудь ругаться с Ханнесом из-за нехватки еды и денег подобно какому-то голодранцу, теперь же, когда необходимость корчить из себя воспитанного человека отпала, он больше не стеснялся вести себя так, как если бы оставался наедине с собою, не особо подбирая выражения, чтобы в очередной раз обрушиться с ругательствами на бывшего солдата Гарнизона. Ощущая себя не совсем здоровым после пережитого нервного потрясения, позволить себе круглыми сутками валяться в постели, как раньше, или отдыхать в кресле напротив камина подобно сводной сестре, Леви не мог. Кто-то должен был присматривать за домом, добывать еду, рубить хворост для отапливания камина и прочее. И поскольку рядом не было того, кому он мог перепоручить подобные занятия, превозмогая постоянную сонливость и смертельную усталость, спровоцированную низким уровнем железа в крови, ему пришлось взвалить выполнение всех этих дел на самого себя. Поэтому стараясь просыпаться засветло, чтобы успеть переделать за день запланированное количество работ с частыми перерывами на отдых, он не переставал удивляться тому, как быстро ему удавалось со всем этим справляться, но не имея к тому особой склонности. Один раз Леви, правда, попытался наколоть немного дров, когда резко похолодало, и возникла потребность затопить камин. Однако стоило ему надеть старые перчатки, (Микасу всегда поражало его умение найти нужную вещь среди любого бардака, даже если ради этих поисков ему придется перевернуть весь дом), и взмахнуть пару раз топором, окончательно доломав после пары ударов столярный инструмент, он ещё добрых полчаса потратил на то, чтобы вытащить из пенька застрявшее там острие топора. Каким же было удивление Микасы, когда выйдя на крыльцо с корзиной в руке, чтобы собрать с пола наколотые щепки, она была вынуждена констатировать тот факт, что за все это время Леви не только не умудрился нарубить древесины, которой можно было разжечь пламя в очаге, но вдобавок ко всему поломал топор, ни капли не переживая из-за его поломки. Взмахнув ладонью, и указав на пенек, где торчал застрявший столярный инструмент, он попросил Микасу о помощи, но девушка, лишь печально вздохнув в ответ, подхватила с собой пустую корзину, и с мыслью: «Это не Леви, а тридцать три ходячих несчастья…», вернулась снова в дом, с нетерпением ожидая его возвращения. Похоже, у Аккермана не сложилось не только с хирургией, но и с ремеслом дровосека, умудрившись провалить «экзамен» на данную «специальность», так и не приступив к серьёзному деянию. Врагу не пожелаешь такого мужа, который не в состоянии справиться со столь элементарным заданием, как рубка леса. Впрочем, все попытки этого сноба показать себя деловым хозяином вызывали у Микасы легкую улыбку, если бы это не было настолько грустно. И хотя Леви никогда не ставил перед собой задачу выглядеть смешным, каждое его действие, и особенно сопровождающие их замечания, когда у него опять что-то не получалось, казались полуазиатке забавными. Другой человек, оказавшись под прицелом замечаний острой на язык Микасы, уже б давно обиделся на её слова, но обладая достаточным чувством самоиронии, и понимая, что сколько не старайся, у него вряд ли получится стать «мастером на все руки», Леви порой и сам не мог удержаться от саркастических комментариев в адрес собственных попыток превзойти самого себя в занятиях, с которым раньше ему сталкиваться не приходилось. Вместо дров порой приходилось довольствоваться хворостом, за которым надо было таскаться за несколько миль от поместья и, возвращаясь после нескольких таких ходок обратно, он до такой степени выбивался из сил, что его едва хватало на то, что затопив камин, отправиться в свою комнату, и слегка вздремнуть накануне продолжения дела, точнее исправления косяков, с которыми умудренный опытом мастер мог бы справиться в считанные минуты. Впрочем, с гвоздями и молотком дела у него шли не лучше. И задумав однажды прибить в гостиной полку, куда можно было складывать всякое барахло, он попросил Ханнеса помочь ему поддержать протянутые гвозди, однако стоило мужчине с особым энтузиазмом приступить к выполнению его просьбы, как в следующий момент на его руку обрушился такой удар молотком, что после того раза на любое предложение Аккермана оказать ему ту или иную услугу бывший солдат Гарнизона больше не реагировал с прежней поспешностью. И лишившись, таким образом, ещё одного работника, от которого все равно не было никакого толку, Леви сделал вывод, что все столярные работы будет проще перепоручить какому-то обученному человеку, нежели потратив на их выполнение уйму времени, приблизительно столько же часов потерять на исправление допущенных ошибок. Один раз, правда, прибить полку, и даже поставить на неё посуду для проверки сего крепления на прочность, ему все же удалось, вот только радость от созерцания результатов собственной работы продлилась недолго. И позвав Микасу на кухню, чтобы та, оценив его «произведение искусства», похвалила за труд, однако стоило девушке переступить порог скромного помещение, и бросить нечаянный взгляд на горе-полку, как та, провисев на стене каких-то десять минут, (учитывая неопытность Аккермана, подобное достижение стало его личным «рекордом»), эта полка сорвалась вниз и, мгновенно разбившись вдребезги, превратила сложенную в стопку посуду в гору битого стекла. С красноречивым видом: «Теперь я поняла, как ты справился с полкой…», Микаса, поджав губы, вновь покинула помещение и, научившись за это время мгновенно отметать от себя негативные мысли о постигшей его неудаче, нагнувшись к упавшей полке, Леви принялся собирать разбросанные повсюду щепки, обещая в следующий раз подойти к выполнению данной миссии с куда большей ответственностью. «Надо будет попросить об одолжении какого-нибудь толкового человека, чтобы он помог нам с этой полкой, пока я окончательно не разнес здесь все в пух и прах, — размышлял Аккерман, возясь с битой посудой. — Я совсем не смыслю в подобных вещах». Его руки не были созданы для физического труда, а тело — для грубой одежды, и за что бы он не брался, стремясь доказать обратное, у него все выходило через пень-колоду. Вот только саму Микасу раздражал не сам факт его неумения толково подойти к основному делу, а то, что, не проявив к нему должного внимания, он не особо расстраивался, если что-то получалось не так, как задумывалось в самом начале, вследствие чего о его «способностях» плотника у неё сложилось весьма неоднозначное мнение, которое ещё надо было оспорить. Впервые столкнувшись с подлинным коварством сводного брата, она не могла не ужасаться изменениям, происшедших с его душей за столь короткий отрезок времени и, прислушиваясь к тому, с какой отчаянностью Леви отчитывает Ханнеса, выгоняя того в лес за дровами, вновь став свидетельницей данной драмы, она невольно ловила себя на мысли, что если бы не её присутствие, эти двое уже б давно опустились до взаимных оскорблений и упреков, угрожая заколоть друг друга столовыми приборами. В прежние времена подобные распри одним лишь ударом кулака по столу разрешал Маркус Ландсберг, настаивая на сохранении порядка, но поскольку отчима, как главы этого дома, с ними больше не было, вспыхивающие из-за всякой ерунды скандалы могли теперь длиться часами, порядочно действуя ей на нервы. Получая кров и пищу от человека, с которым её не связывало ничего, кроме какой-то данной им клятвы опекуну за ней присмотреть, Микаса знала, что в любой момент могла собрать свои вещи и уйти, если Леви вдруг захочет укажет ей на дверь, однако время шло, дни сменялись месяцами и, опасаясь услышать от сводного брата те самые заветные слова о прощании, полуазиатка невольно удивлялась, так и не услышав от него ни слова упрека в свой адрес, чего нельзя было сказать о Ханнесе, которому порядочно доставалось от Аккермана. И понятия не имея, почему Леви не выгоняет её из поместья, когда у него наконец появилась возможность вычеркнуть её навсегда из своей жизни, она все поняла, как только произошел один, наполненный драматизмом, и навсегда запомнившийся случай. Как-то только с ней снова случился припадок, проснувшись от кошмара, Микаса вновь начала всхлипывать, призывая собственных родителей. Ворвавшись в её комнату, и даже не спрашивая, почему она плачет, Леви присел к ней на кровать и, обняв девушку за плечи, принялся её утешать, говоря бессмысленные, и вместе с тем ласковые слова: — Это все ерунда, Микаса. Обыкновенный нервный припадок… Скоро все пройдет. Просто не обращай внимания. Однако его слова не скоро доходили до сознания отчаявшейся девушки. Микасу снова и снова продолжало трясти, а по её щекам текли слезы. Услышав плач, Ханнес, в чьи обязанности входило обойти дом накануне сна и проверить, везде ли заперты двери на засов, стремительно поднялся наверх, чтобы проконтролировать ситуацию, и застав Микасу в объятиях Леви, который успокаивая её, говорил ей какие-то, наполненные нежностью слова, а та, уткнувшись ему в плечо, по-прежнему продолжала плакать, растроганный данной сценой, бывший солдат так и застыл на месте, удерживая зажженную лампу. А поскольку Ханнес был человеком неглупым, то довольно быстро все понял. Аккерман был неравнодушен к этой девушке, иначе вряд ли бы стал с ней возиться, словно с беспомощным ребенком, которая без посторонней помощи не мог сделать даже лишнего шага, так и норовя попасть в очередную неприятную ситуацию. Что-то произошло между этими двумя там, в Стохессе, раз отношение Леви к Микасе, к которой он прежде относился с высокомерием, изменилось в лучшую сторону. Но что именно, бывшему солдату Гарнизона оставалось только догадываться, придумывая свои вариации развития дальнейших событий. И стараясь больше не мешать уединению этих двоих, Ханнес, ничем не выдав своего присутствия, тотчас погасил пламя лампы и, поплотнее укутавшись в собственную накидку, неслышно спустился по лестнице, взяв курс в сторону выхода из дома, за пределами которого находилась его сбитая из досок небольшая хижина.
