Глава 30
2 мая 2018 г., 23:58
Ему ещё не было двадцати трех лет, а он уже вырывал из своей головы первые седые волоски, выглядевших на фоне его молодого лица настоящей аномальщиной. Обнаружив их на следующий день после побега из Стохесса, Леви не переставал удивляться тому, как быстро он успел «поседеть», когда расчесываясь в тот день с утра, он точно помнил, что их там не было. Так что оставалось только догадываться, какое потрясение пришлось ему пережить в ту ночь, раз они вылились ему в эти пару седых волосин.
Рассматривая свое похудевшее и ставшее совсем остроскулым от постоянного недоедания лицо, Леви размышлял о безрадостном и бесперспективном будущем. И угадывая каким-то только ему присущим чутьем грядущие перемены, он дал себе слово окунуться в саму жизнь и вырвать от неё побольше, как только появятся подобные возможности. И негодуя по причине склонности окружавших его людей концентрироваться на горестном настоящем, Леви приходил в ещё большее смятение, узнавая, что некоторые его знакомые, вместо того, чтобы с надеждой смотреть вперед, предпочитали жить прошлым, давно потерявшем свою актуальность. И пока он перебирал в уме варианты выхода из неблагосклонного положения, Микаса, предпочитая оставаться в настоящем времени, (каким ужасным оно бы не было), по-прежнему продолжала жить воспоминаниями, не спеша убегать в неопределенное будущее, куда по силе было заглянуть, очевидно, её сводному брату. И только одному Ханнесу, не приспособленному к самостоятельной жизни, было плевать, как на прошлое, так и на будущее. Но вместе с тем ему было о чем поговорить с новым хозяином. И когда у Аккермана, после наполненных всякой работой будней, освобождалось время для разговоров на обыденные темы, стараясь не касаться политической тематики, эти двое располагались перед камином и, перебирая по памяти моменты из обоюдного прошлого, болтали о жизни, вспоминая подробности событий, давно канувших в никуда.
Невзлюбив Микасу с самого детства, Леви не раз пытался настроить против неё Кушель и опекуна, однако стоило отчиму узнать, что его приемный сын подрался или снова нагрубил своей «сестре», вооружившись солдатским кожаным ремнем с железными заклепками, (обычные розги уже давно перестали оказывать воздействие на Аккермана), он тотчас пускался на поиски непослушного воспитанника, пытаясь отучить его от привычки угнетать тех, кто не мог в силу своих ограниченных возможностей как следует дать ему сдачи. Заранее предугадав тактику вспыльчивого опекуна, Леви обычно успевал выскользнуть из поместье задолго до столкновения с отчимом и, умчавшись как можно дальше в поле, где Ханнес, возделывая грядки, параллельно выдергивал из земли сорняки, проводил свой день в компании этого голодранца, вслушиваясь в его скабрезные истории, и возвращаясь обратно, когда жаркое солнце давно клонилось к западу.
Понимая, что расплата будет жестокой, Леви задерживался в поле допоздна и, делая вид, будто ему плевать на происходящее, Ханнес, вырывая сорняки со скоростью — одна травинка в час, отлично понимал, почему малолетний Аккерман, прислушиваясь к его болтовне, не спешит возвращаться домой. Веди себя Леви поскромнее, и не ввязывайся в словесные баталии со взрослыми, до последнего отстаивая собственную правоту, когда шансов на победу практически не оставалось, ему, возможно, и удалось бы избежать наказания отчима. А так, идя на поводу порывов своей прямолинейности и открытого неумения подстраиваться под запросы окружающих, в итоге ему предоставлялась возможность лишний раз перетерпеть физическую боль, не выдав своих эмоций, нежели унизившись, попросить прощения за слова, когда он и так знал, что взрослые неправы.
Но одно дело, когда его отчитывала Кушель, журя за неподобающее поведение, и совсем другое, когда за его воспитание брался сам Маркус Ландсберг. Вот уж где действительно приходилось проявлять невероятную силу воли, чтобы вытерпеть боль от порки до конца. Стоило мужчине узнать, что Леви обидел Микасу, либо снова с кем-то подрался, он вновь начинал намекать ему на наказание, не собираясь закрывать глаза на его проступки, и от всей души проклиная подобный метод «воспитания», Аккерман не спешил возвращаться в поместье, будучи в курсе, что его там ожидало, как только он посмеет переступить порог ранее гостеприимного помещения. Но поскольку позволить себе жить под открытым небом подобно Ханнесу или ещё какому-то бичу, он не мог, другой альтернативы, кроме как вернуться домой, рискуя нарваться на очередное наказание, у него не оставалось.
К вечеру его лицо, покрытое пылью, приобретало такой смуглый оттенок, а сама одежда набиралась колючек, что издали его можно было и вовсе принять за незаконнорожденного отпрыска голодранцев, живших в полуразвалившихся хижинах на окраине местного округа. И ловя каждое слово бывшего солдата Гарнизона, Леви не переставал удивляться его информированности о происходящем вокруг. А тот, словно радуясь наличию слушателя его похабных историй, многие из которых он имел привычку повторять по несколько раз за день за неимением новых сплетен, тотчас делился с мальчиком такими подробностями о жизни соседей, что со стороны складывалось впечатление, будто он лично принимал в том участие, не упуская ни малейшей детали, проливающей свет на закрытую от общественности информацию.
Совершенно не стесняясь того, что перед ним находился ребенок, а не искушенный жизнью взрослый человек, который в силу своей опытности мог отличить зло от добра, Ханнес доносил до сведения Аккермана истории в «неотфильтрованом» виде, где высмеивая человеческую глупость, и выставляя поступки себе подобных в не самом выгодном свете, поспособствовал развитию у своевольного мальчишки циничного взгляда на жизнь.
В остальное же время, когда устаревшие сплетни начинали приедаться, а у соседей ничего нового не происходило, Ханнес любил вспоминать свою собственную жизнь, ностальгируя по временам службы в Гарнизоне. И прислушиваясь ко всем этим рассказам, включая истории, посвященные постройке стен с целью защиты острова от вторжения внешних захватчиков, Леви вскоре пришел к выводу, что этот солдат стал для него своего рода кладезем знаний, содержавших самую что ни есть «горькую» правду жизни, с которой делиться отчим не спешил, и сутки напролет выслушивая захватывающие истории этого мужчины, он не переставал удивляться его памяти не только на сами события, но и количество действующих лиц, включая период времени, когда они происходили.
Обнаружить Ханнеса в поле было несложно. Этот «кадр» имел привычку затягивать свои земледельческие труды до полудня, и вместо того, чтобы идти отдыхать куда-то в тень, он продолжал возиться с мотыгой, ковыряя ею засохшую землю.
«Опять отчим будет пороть?» переспрашивал у него Ханнес, ненадолго отрываясь от своего обыденного дела. Отвлекшись от своих мыслей, мальчик лишь утвердительно кивал в ответ.
«За драку?» невозмутимо переспрашивал слуга, ни капли не сомневаясь в правильности своих догадок.
«Видишь ли, — спокойно докладывал ему Леви, глядя, как тот склонившись к земле, пытается вырвать оттуда разросшийся куст сорной травы, — я пытался доказать одному типу, что он неправ, и чтобы до него быстрее дошло, пришлось хорошенько ему ввалить».
«А то, что у человека могло быть свое мнение по поводу конкретных вещей, вы об этом не думали?!», парировал Ханнес, стараясь не вспоминать времена собственной молодости, когда для защиты своих доводов прибегал к таким же мерам, разрешая спор кулаками.
«Если человек неправ, но не хочет этого признавать, — стоял на своем Аккерман, стараясь перещеголять в своем упрямстве болтливого голодранца, — стало быть, надо помочь ему признать истину. А поскольку он долго не хотел соглашаться с собственной тупостью, мне пришлось его немного проучить».
Одевался бывший солдат Гарнизона, откуда его выгнали за пьянку, в обычные лохмотья, доставшиеся ему от какого-то вороватого кучера. Это была его единственная одежда, уже давно требовавшей починки. И хотя на тот момент мужчине уже давно перевалило за сорок, на его голове до сих пор не было ни единого седого волоса, причем держался Ханнес с такой невозмутимостью, как будто собирался пережить не только всех своих соседей, но самих хозяев поместья. Казалось, пройдет сто лет, а он, копаясь в сухой земле садовыми инструментами, с таким же дзеновским спокойствием будет наблюдать за разрушением одних, и возведением новых империй, до которых ему не было никакого дела. Главное, что его нужды на физическом уровне были удовлетворены, а остальное мужчину уже мало интересовало. Для достижения более высоких целей необходимы амбиции и непомерное тщеславие, и будучи напрочь лишен этих качеств, Ханнес был счастлив жить той жизнью, которая досталась ему от родителей, перебиваясь случайными заработками.
Проживая в глинобитной хижине, которая чудом не рассыпалась под влиянием резких смен погоды, у него отсутствовала посуда, в которой можно было бы что-то приготовить. Но даже если бы она у него и была, мужчина вряд ли стал бы ею пользоваться, хотя бы по причине непомерной лени, мешающей ему усовершенствовать свои навыки по приготовлению сносной пищи. Поэтому чтобы окончательно не загнуться от мучившего его голода, он периодически наведывался к своим соседям, предлагавших в качестве еды такую снедь, что её не хотели есть даже дворовые собаки и, не имея привычки понапрасну перебирать харчами, Ханнес был набить свое брюхо и такой едой, напрочь наплевав на её качество.
Одежда Ханнеса к концу сезона настолько изнашивалась, что оставалось только удивляться, как он не замерзал в ней в самую студеную пору года, околачиваясь в своей неотапливаемой хижине, которую ему даже лень было натопить дровами.
Не стесняясь своего внешнего вида, он мог заявиться так к кому угодно в гости, лишь бы на пустом месте завести разговор. Забредая во двор, чтобы отчитаться перед хозяином за проделанную работу, (или «халтуру», как он втайне называл свое истинное отношение к труду), мужчина снимал с головы свою дырявую шляпу и, положив её рядом с собой на пыльный мрамор ступенек поместья, ждал, когда челядь вынесет ему тарелку супа в знак будущих заслуг. А вот ел Ханнес всегда один, и вдали от остальных слуг в силу специфического запаха, распространяемого его тряпками, которые он таскал на себе в качестве одежды круглый год.
Держа перед собой тарелку, он подносил её к губам и, выпучив свои глаза так, как будто это каким-то образом помогало ему быстрее справиться с едой, с шумом всасывал содержимое, после чего вернув посуду совершенно пустой, вновь напяливал на голову шляпу и, подобрав с земли небрежно брошенную мотыгу, отправлялся к себе, не собираясь менять такой образ жизни.
Отыскав в столь невозмутимом полудурке достойный объект для насмешек, Леви поначалу пытался задеть его своими замечании о несуразности внешнем вида, но столкнувшись с твердолобой уверенностью Ханнеса в собственной «неотразимости», со временем плюнул на это дело и, заметив, что бывшего солдата Гарнизона ничем не проймешь, с той поры он больше его не трогал, лишь периодически таская ему еду, чтобы получить взамен новую порцию сплетен, после осмысления которых для него все становилось на свои места.
Сколько Леви помнил, тот постоянно был голодным. Такого можно было кормить целыми сутками, но он все равно не наедался по причине отсутствия чувства меры. И обладая непомерным здоровьем, он мог сколько угодно питаться некачественной едой, потому что на нем это никак не отражалось. Решив как-то раз потравить в сарае крыс, Леви разбросал у порога пропитанные ядом кусочки засохшего хлеба. Через пару минут во двор забралась бродячая собака и, случайно наткнувшись на заготовленную приманку, очень скоро сдохла, стоило ей решиться попробовать запрещенной еды. Курица, выскочив из соседнего сарая, тоже поклевала немного крошек и сдохла, а Ханнесу, умудрившегося также пожевать тайком этот хлеб — ничего.
А когда Леви осведомился у него, почему тот не женится, Ханнес, представ перед ним во всей своей «красе», состоящей из добротной щетины на щеках, и отсутствию передних резцов в «неотразимой» улыбке, заявил, что считает себя слишком хорошим для местных «невест», (имея в виду дочерей представителей «белой голытьбы»), поэтому не надеясь встретить женщину, готовой принять его таким, каким он есть, не особо распространяясь на эту тему, прежде чем снова отправиться в поле, он соизволил поделиться с ним очередной своей мыслью насчет обустройства личной жизни, не особо страдая от одиночества: «Мне бы такую подругу страшную, чтобы вместе горевать». Проблемой для такого, как он, могло как раз таки стать появление супруги, ради которой пришлось бы напрягаться в плане заработка, чтобы прокормить свою семью и, привыкнув все это время заботиться только о самом себе, (если это вообще можно было назвать «заботой»), Ханнес даже не помышлял о браке, довольствуясь холостяцкой жизнью.
Не особо уважая людей, он с негодованием выражался о двуличной натуре человека, благодаря чему Леви довольно рано понял, что не все его окружение является настолько хорошим, как привык о нем отзываться сам Маркус Ландсберг. И прожив за пределами стены чуть меньше полвека, бывший солдат Гарнизона знал о паршивых человеческих душонках больше, нежели можно было себе представить, обладая способностью видеть людей такими, какими те были, не приукрашивая правду. И не успев ни с кем особо подружиться, Леви сутки напролет проводил свой досуг в поисках новой «жертвы» для подстрекательств, а если таковых не находилось, тогда просто слонялся по дому, стараясь не попасться на глаза строгому отчиму.
Единственным недостатком, в котором Ханнес признавался в открытую, ни капли не таясь, была его неграмотность, и сколько он не упирался, утверждая, что она ему не особо нужна, пообещав посвятить его в азы столь непростой науки, Леви сдержал данное накануне слово и, оставшись спустя некоторое время без отчима, не зная, чем себя занять, чтобы не думать о проблемах, он был вынужден взяться за обучение Ханнеса, довольствуясь временно «высоко интеллектуальными» беседами с бывшим солдатом Гарнизона.
«Да где это видано, чтобы господа наподобие вас, учили грамоте белую шваль?» простодушно удивлялся Ханнес, не веря, что кто-то был готов потратить на него свое время. Но привыкнув обычно держаться данного накануне обещания, отступать от намеченной цели Аккерман не собирался. Ханнес же, будучи уверен, что для такого занятия, как прополка полей от сорняков, грамота не нужна, к идее обучения грамоте отнесся весьма скептически. И заранее убедив самого себя в неспособности усваивать элементарные знания по этой части, не имел ничего против, чтобы закончить свой жизненный срок на земле, так и не постигнув «премудростей» образования, вот только его молодой наставник считал несколько иначе.
Не привыкнув прилагать усилия, чтобы добиться выдающихся результатов, Ханнес бросал любое начинание, стоило ему столкнуться с серьёзным препятствием, а поскольку обучение грамоте как раз и состояло из повсеместного преодоления внутренних предрассудков, любому другому «учителю», вздумавшему вдруг научить письму этого вздорного человека, пришлось бы бороться не сколько с его ленью, столько постараться выбить из головы солдата саму мысль о «неспособности» усвоить элементарные знания.
Поначалу грамота и вправду давалась Ханнесу нелегко, и когда учеба надоедала ему до такой степени, что от одного ряда букв мужчине становилось плохо, слуга сбегал куда-то в поле, чувствуя себя совсем больным, однако решив доказать ленивому «ученику», что обучение грамоте — дело нешуточное, понимая, что на одних уговорах далеко не уедешь, Леви стал пороть его за «прогулы» уроков, что пошло мужчине только на пользу. Порка Ханнеса приятно взбадривала, и каждый раз являясь после таких побоев снова к хозяину, чтобы приступить к следующему уроку, Леви начинал замечать, что с усвоением грамоты дела у бывшего солдата Гарнизона пошли шустрее, чем можно было ожидать. И научившись спустя время читать по слогам, а после и вовсе выводить при помощи чернил собственное имя, Ханнес умудрился даже выучить таблицу умножения до шестью семь, (и это на фоне тотального неверия в собственные способности!), а дальше, вообразив себе, что оставшуюся часть таблицу ему нипочем не одолеть, хоть до ста лет учись, опять удрал к себе, не желая больше слышать о грамоте, и по новой облачившись в свои старые тряпки, казалось был только рад вернуться в свою привычную среду, не горя желанием возобновлять уроки. И как только Леви не расхваливал перед ним перспективы знаний грамоты, Ханнесу все было нипочем.
— А чего это ты не пошел с остальной прислугой, когда сюда ввалилась армия Тэо Магата? — поинтересовался он у него в один из весенних дней, обрезая на деревьях засохшие после непродолжительных морозов ветки.
— А зачем оно мне надо? — с чувством наивной простоты ответил Ханнес, ковыряя глину дырявой подошвой своего ботинка. — Мне и здесь хорошо.
— В этом я не сомневаюсь, — хмуро произнес Аккерман, чуть не свалившись с дерева, так и не сумев на нем как следует закрепиться. — Просто ты мог бы запросто переметнуться на сторону марли и, приняв присягу на верность клану Тайбер, получить за это деньги, чтобы жить себе, припеваючи.
— А мне они не нужны, — простодушно отозвался слуга, поправляя потрепанную шляпу на своей голове. — Я в них не нуждаюсь.
Аккерман лишь пожал плечами в ответ. Ну, Ханнесу, может, деньги были и не нужны, а лично он вести полунищенский образ жизни не собирался.
— А все-таки, почему бы тебе не подумать о перспективе побега на другой континент? Наше поместье пришло в упадок, того и гляди, скоро придется продать его с торгов за неуплату налогов, а ты за это время мог бы подыскать себе другого хозяина. Это все же лучше, нежели оставаться с нами до момента, когда придется отсюда выселиться.
— А разве я был от кого-то зависим? — задал Ханнес ему встречный вопрос.
— Ну, не знаю, ты ведь всегда жаловался, что мой отчим тебя эксплуатирует.
— А, по-моему, я и так все это время был предоставлен самому себе.
С недоумением на него покосившись, Леви снова вернулся к своему прежнему занятию, сконцентрировав внимание на засохшей ветке. Порой логика солдата, как и его неприхотливость, здорово поражала воображение Аккермана, но в целом, для рассуждений на подобные темы голова у Ханнеса, как для голодранца, работала хорошо.
Увлекшись спором на тему, что лучше: жить под «игом» хозяина или оставшись предоставленным самому себе, самостоятельно вершить свою судьбу, эти двое не сразу обратили внимание на незнакомца, подъехавшего к поместью на своем тонкохвостом муле. Узнав в обрюзгшем типе Оруо Бозарда, Леви, спрыгнул на землю и, остановив свой взгляд на его комическом «транспорте», был вынужден отметить, что более хромоногой, и вислоухой твари ему отродясь не приходилось видеть; такой жалкой она выглядела при свете дня.
С появлением у порога Бозарда, все, включая Микасу и самого Ханнеса, тут же вышли к нему навстречу и засыпая его вопросами об общей обстановке в Стохессе, Ханнес не переставал отпускать в адрес марли все новые и новые проклятия, как будто это могло повлиять на создавшуюся ситуацию. Один только Аккерман, запомнив на всю жизнь предательство Оруо в день падения Стохесса, став немного поодаль, ещё долго не решался вступить с ним в диалог, поигрывая неким подобием секатора.
«Самовлюбленный болван» промелькнуло в мыслях у Леви, едва Бозард, сделав вид, будто ничего не помнит, протянул ему для рукопожатия ладонь. И когда первоначальное любопытство окружающих было наконец удовлетворено, только сейчас вспомнив, зачем он, собственно говоря, сюда приехал, Бозард вынул из кармана запечатанное письмо и, окинув суровым взглядом обоих Аккерманов, тотчас вручил его Микасе, находившейся в тот момент к нему ближе всего. Медленно распечатав письмо, написанное корявым почерком, первое, на что она обратила внимание, как только оно попало в её руки, оказалась подпись в конце с фамилией «Йегер».
— Я отправлял сюда два послания от имени нового главврача — Зика Йегера, — сообщил Бозард, поправляя вытертое седло на муле, — с приказом срочно ехать в Стохесс, чтобы приступить к своим обязанностям в госпитале, однако так и не дождавшись от вас ответа, был вынужден доставить письмо лично, действуя согласно инструкциям нового шефа.
— А этому Зику невдомек, что у нас самих сейчас дел невпроворот, и мы не в состоянии все бросить, чтобы ехать в госпиталь, — ехидно заметил Леви, подавив желание выхватить конверт из рук сводной сестры, чтобы ознакомиться с его содержимым лично.
— Можно подумать, на этой старой ферме у вас и вправду так много дел, что прямо нипочем нельзя воротиться в Стохесс, — проворчал задетый за живое Оруо, не имея никакого желания продолжать этот бессмысленный спор.
За это время он заметно похудел, лицо его вытянулось, а черные глазки, зорко подмечавшие перед собой все вокруг, глубоко запали и слезились на ветру. Тем не менее его оживленное лицо резко контрастировало на фоне печальных лиц, которые Аккерману приходилось видеть чуть ли не каждый день. Прочитав приказ до конца, Микаса хотела было тоже возразить, но посчитав за нужное не слушать больше посторонних отповедей, особенно когда ради выполнения такой миссии ему пришлось преодолеть немаленькое расстояние, Бозард даже слушать ничего не стал в ответ.
— Вы не хуже моего знаете, каково приходится в госпитале персоналу, куда солдаты прут сейчас как саранча! — вспылил Оруо, не отказывая себе в инициативе почитать мораль, ежели выпадала подобная возможность. — И пусть их не так много, как после падения «Сины», работы тем не менее хватает, а вы, презрев свои обязанности, заявляете, что никуда не поедете, когда нужны медицинскому учреждению, как никогда.
Оставшись стоять на пороге вместе с остальными, Ханнес с любопытством рассматривал этого брызжущего слюной клопообразного мужчину, чей мул не вызывал у него никакой симпатии, как и сам хозяин.
— А что же ты, — вдруг резко оборвал его Ханнес, задетый за живое, что поместье его покойного хозяина назвали «старой фермой», — так одряхлел за это время, что уже и сам не можешь выходить всех этих солдат?
— Это я одряхлел?! — Бозард, казалось, и вправду был до глубины души оскорблен данным замечанием. — А не мне ли приходилось оперировать раненых во времена осады, подчищая за Йегерами «хвосты», когда этих двоих забрали на фронт?!
Слегка помрачнев от упоминания столь ненавистной фамилии, Леви попытался взять свои эмоции под контроль и, стараясь не выдать своей нервозности, придал своему лицу непроницаемое выражение, чтобы ни Ханнес, ни Микаса, ничего странного за ним не заметили.
— У меня не было подмоги! — причитал как ненормальный Бозард, до последнего стоя на своем. — И в то время как большинство моих коллег успели благополучно спастись, покинув город до падения «Сины», оставшись верен собственному долгу, мне пришлось до самой осады находиться в Стохессе, рискуя подорваться на мине.
— Ладно, — умиротворяющее добавил Леви, не собираясь ссориться с ним из-за всякой ерунды, — нам с Микасой очень стыдно, что мы так и не ответили на твое первое письмо. Но сейчас у нас, увы, нет никакой возможности покинуть поместье. Да и вообще, я не понимаю, почему из-за этого надо поднимать такую шумиху? Можно подумать, Зик заставил тебя проделать такой путь, чтобы ты привезти нас в Стохесс на этом тощем животном…
Невольно фыркнув, он насмешливо кивнул в сторону его мула и, как будто намекая, что сейчас не время для шуток, Микаса с укоризной на него посмотрела.
Со смиренным видом выслушав очередную отповедь Оруо о тяжелом состоянии госпиталя, (не хотелось лишний раз огорчать человека, проделавшего столь длительный путь на хромоногом муле, чтобы передать им эту новость), Леви все-таки пообещал в скором времени вернуться Стохесс вместе с Микасой, и как только выяснилось, что дом Бозарда уцелел, находясь в разгар пожара в самом конце квартала, до последнего колеблясь с принятием решения, Оруо таки согласился за определенную плату приютить их у себя как квартирантов.
