Трудно быть хорошим, когда ты лучший

«Раньше я никогда не замечала своих коллег. Они всегда казались мне серыми и скучными. Теперь я вглядываюсь в их лица и пытаюсь понять, что это за люди, чем они живут, и о чём мечтают…» (с)

      — Мы стали почти забывать, что такое настоящее веселье, — лепетала взволнованная от счастья Саша, рассматривая собравшихся гостей. — А сегодня в этом доме больше смеха, чем за последние четыре года вместе взятые.       В этот день они сыграли со Спрингером свадьбу, и так как момент этот совпал с возвращением домой Марло и Кирштайна, то не грех было по такому случаю отметить сразу два радостных события.       Впервые их коллеги оказались в полном сборе; полузабытый смех гостей вновь наполнял просторную и пустовавшую ранее гостиную. Смуглые и похудевшие, Марло и Жан внешне не особо изменились, и пусть улыбка Кирштайна осталась такой же озорной, как и в прежние времена, в его ранее добром взгляде появилось что-то жесткое, чего раньше не наблюдалось. Исходив пешком немереное количество, Кирштайн чудом не лишился сапог, а Марло, хоть и остался в итоге босым, домой вернулся верхом на муле.       Огонь в камине давно догорел, но каждому хотелось поделиться собственными впечатлениями о прошлом, вспоминая о былом. Кирштайн и Санд восхищали публику своими рассказами, и не на шутку заинтересовавшись их приключениями на марлийской земле, при свете тусклого и мерцающего огня масляных ламп девушки засыпали обоих вопросами, стремясь побольше узнать о жизни врага и условиях, царивших на вражеской территории.       Чтобы гости не ели из разрозненных предметов посуды, новоиспеченная чета Спрингер приобрела накануне новый сервиз, однако на фоне потрепанных предметов он выглядел до такой степени нелепым, что не замечать этого могла одна лишь новобрачная. Счастливая, что им с Конни, несмотря на перенесенные тяготы, таки удалось сочетаться браком, сияя от радости, Саша не видела недостатков ни в интерьере дома, ни в посуде, из которой ели приглашенные, оставшись благодарными за столь скромное угощение. Ни война, ни тяжелая работа в госпитале казалось не разрушили её позитивного отношения к жизни, о чем говорила странная безмятежность её взгляда, и как ей удалось сохранить такое выражение глаз, для всех так и оставалось загадкой.       «Раньше я никогда не замечала своих коллег. Они всегда мне казались серыми и скучными. Поэтому я не обращала внимания и на Конни, — размышляла Браус, переводя свой взгляд с одного гостя на другого. — Теперь я вглядываюсь в их лица и пытаюсь понять, что это за люди, чем они живут, и о чём мечтают…»       Остановив свой взгляд на Хитч Дорис, новобрачная невольно задумалась: «Хитч мечтает, чтобы все парни влюблялись только в неё, а девушки завидовали. А вот Ханна хочет во всем походить на Мину Каролину». Тут она перевела свой взгляд на ещё одну задумчивую гостью, которая находилась мысленно где угодно, только не на самом празднике, и невольно отметив, что в этот раз её подруга выглядела ещё грустнее, нежели обычно, невольно подумала о ней: «Трудно представить, о чём мечтает Микаса Аккерман. Она самая непростая девушка нашего коллектива. И вообще, при одном взгляде на неё, у меня порой складывается впечатление, будто она всё время ждёт чего-то плохого. Наверное, к таким людям как раз и притягивается все плохое…»       Тут до её слуха донеслись голоса ругающихся Жана и Леви, обсуждавших новые поправки к правилам для элдийцев, недавно выпущенных правительством марли, ограничивая занимать им определенные высокие должности. Остановив свой взгляд на Аккермане, Браус незаметно для себя самой нахмурилась: «Очень неоднозначный человек — Леви Аккерман. Он недавно приступил к работе в госпитале, но уже успел испортить отношения с новым начальством…»       Наблюдая со стороны за этим человеком, она не переставала удивляться резким перепадам его преимущественно меланхоличного настроения. И опасаясь, как бы тот не вздумал устроить прямо на свадьбе политический диспут, провоцируя коллег на драку, Саша молила Провидение, чтобы устроенное мероприятие прошло в тихой и спокойной обстановке. Пока Леви сидел тихо, не привлекая к себе излишнего внимания, то производил впечатление учтивого и приятного в обхождении человека, но стоило кому-то затронуть тему, разжигающую ненависть у оппонентов, как ненавязчивая беседа об обыденных вещах довольно скоро перетекала в жаркую дискуссию, имевшей привычку завершаться обыкновенным мордобоем.       То была его стихия. Леви казалось, мог часами спорить с оппонентом, приводя в качестве аргумента тот или иной факт, действуя скорее из-за духа противоречия и, довольно быстро вспыхивая в процессе спора, он умел «заразить» своей вспыльчивостью остальных собеседников, словно и вправду норовя столкнуть их лбами, так что наблюдая время от времени за попытками Аккермана настроить против себя окружение, (чтобы «было веселее»), Браус уже начинала жалеть, что вообще пригласила их с Микасой на собственную свадьбу.       Позиционируя себя ловким интриганом, любившем распространять клевету о собственных недоброжелателях, Леви в то же время не имел понятия, что ему делать с собственной личной жизнью, отказываясь воспринимать всерьёз подобные вещи. Ему куда больше нравилось «играть» в эти самые отношения, создавая их видимость, нежели сблизившись с человеком по-настоящему, сойтись с ним на почве общих интересов и сильной привязанности, однако стоило ему оказаться втянутым против воли в так называемые «устоявшиеся отношения», как утратив всякий интерес к игре, он бросался на поиск новых идей для плетения очередных интриг, разрушая непрочный союз изнутри. Влюбляться всерьёз Леви не собирался. Ему куда интереснее было влюбить кого-нибудь в себя и, проводя над объектом вожделения различные «опыты», бессовестно и беспощадно разбивать чужие сердца, навязывая обманутым партнершам свои правила игры. И только с Микасой все было совсем не так.       Знакомая с коварной натурой Аккермана не понаслышке, полуазиатке обычно удавалось избегать его ловко расставленных ловушек, что лишь вынуждало Леви действовать изощреннее, разрабатывая очередные методики влияния на сводную «сестру», умевшей разоблачить его до того, как он умудрялся воплотить в жизнь свои грандиозные замыслы. Но почему из всех окружающих девушек волновала только она одна, понять этого Леви так и не смог. Вокруг было немало девиц, с которыми он мог построить вполне нормальные отношения, не будь он таким переборчивым в плане выбора партнерши, вот только их попытки обратить на себя его внимание, ничего, кроме умиления и легкого презрения, у Аккермана не вызывали.       Тщеславие, эгоизм, страсть к удовлетворению низменных инстинктов, страх — являлись теми качествами, при помощи которых он воздействовал на окружающих, получая свое. И чем примитивнее по своему умственному развитию попадалась в его сети «овца», тем менее изобретательными методами ему приходилось пользоваться, манипулируя её сознанием. Кирштайн, например, был падок на алкоголь, потому сбить его «с пути истинного» было проще простого. Хитч Леви шантажировал посредством знакомств с различного рода влиятельными людьми, сватая её, таким образом, за всяких неадекватов. На вечно трясущегося от страха Армина Арлерта он воздействовал систематическими угрозами, которые доводили его до настоящего ужаса, граничившего с мимолетными приступами паники. Такого же принципа он придерживался, когда ему надо было подчинить себе человека со слабой волей, превращая его по ходу дела в свою безропотную собачонку, которая могла бы на чистом энтузиазме выполнять любой его приказ. А что касается самолюбивого Марло Санда, так тот довольно легко поддавался воздействию необоснованной лести. Хвали его каждый день, играй на его самолюбии, и получишь самого преданного друга, которого можно было лишиться, позволив себе лишь единожды осудить его стиль жизни, либо подвергнуть критике его знания по медицине. И лишь такие «экземпляры», как Микаса и Эрен Йегер, выглядевшие, на первый взгляд, бесхитростными правдолюбами, плохо поддавались воздействию его методике манипуляций. Более непредсказуемые по поведению, они имели те же слабости, что и остальные, но их ещё надо было отыскать. Тем не менее, несмотря на трудности, с которыми ему пришлось столкнуться в своем стремлении «убрать» Эрена со своей дороги, и завладеть Микасой, Аккерман был уверен, что в любом случае победа останется за ним.       «Ничего, Йегера скоро прибьют, (либо уже прибили), Микаса останется одна, — мысленно утешал он себя, рисуя в своем воображении картины совместного проживания с Микасой, — вот тогда-то я её и утешу… Укрою, так сказать, от невзгод своим крылом, поддержу в моральном и в материальном плане… Эх, заживем тогда! Такая жизнь у нас начнется, что не в сказке сказать, ни пером описать… Микаса, конечно, девушка своенравная, а когда на неё находит определенное настроение, становится и вовсе невыносимой, но пробудет она со мной некоторое время наедине, а там глядишь, подобреет, ума наберется, и про никчемного Йегера своего скоро забудет».       Вот только сегодня все шло как-то совсем не так, как он запланировал заранее. И тщетно стремясь отвлечься от осаждавших душу приступов ревности, связанных с возвращением ещё одного соперника, угрожавшего отобрать у него Микасу, стоило ему повернуть голову в сторону камина, напротив которого беседовали Кирштайн с его сводной «сестрой», время от времени обмениваясь незначительными репликами с Марко, Леви старался не обращать на них внимания, только сейчас осознав, что не всех поклонников ему удалось от неё отогнать.       Так и не сумев за весь вечер подойти к Микасе, чтобы обмолвиться с ней хотя бы парой слов, он раздумывал о том, как бы отвадить от неё назойливого приятеля в лице болтливого Кирштайна. Порядочно соскучившись по Аккерман, Жан суетился вокруг девушки, словно курица над вылупившимся цыпленком, а той ничего другого не оставалось, кроме как смирившись с заботой навязчивого поклонника, с особой благодарностью принимать его знаки внимания.       С каждым часом настроение Леви ухудшалось, и как он не пытался относиться к происходящему с философской отстраненностью, скрывать свое раздражение становилось все сложнее и сложнее. С презрением наблюдая за Кирштайном, он чувствовал себя посторонним на этом празднике жизни, словно окружающие разговаривали на каком-то непонятном для него языке. И сколько он не всматривался в лица бывших знакомых, стремясь найти в них проблески несгибаемой гордости, либо что-то похожее на данные качества, ничего, кроме глупого чванства и хвастовства, обнаружить ему за ними так и не удалось. Пусть другие «вдохновляются» прошлым, вспоминая былые заслуги, он будет строить планы на будущее, только в этот раз у него хотя бы хватило ума не обмолвиться вслух своими радикальными мыслями.       Не без любопытства рассматривая интерьер, Леви не раз ловил себя на мысли, что наверное давно бы сгорел со стыда, если бы ему пришлось принимать гостей в доме, где отсутствовали шторы, ковры, элементарно не хватало стульев, и нужного количества чашек. А новая чета Спрингер, обзаведясь собственным, пусть и махоньким жилищем, недостатков в его убогой обстановке, не замечала, и потчевая гостей угощением, на закупку которого были выброшены последние деньги, вели себя так, словно жили не в маленьком домике, а как минимум, в респектабельном особняке.       Ощутив чей-то пристальный взгляд, Микаса обернулась посмотреть кому он мог принадлежать, вот только сам Леви, сделав вид, будто внимает каждому красноречивому слову Марло, старался на неё больше смотреть, приняв равнодушное выражение. Кирштайн же, не замечая ничего дальше собственного носа, растрогавшись, что полуазиатка не отвергает его заботу, продолжал посвящать её в подробности своей жизни на территории марлийских земель, параллельно рассказывая анекдоты, которые могли показаться забавными только ему одному, вот только Микаса, будучи погружена в собственные мысли, слушала его не очень внимательно.       Накануне Леви зарекомендовал себя вроде бы адекватным человеком, а позавчера на него опять что-то нашло, ни с того ни с сего начав заигрывать к её подругам, как будто пытаясь что-то доказать. Причем когда рядом никого не было, и отсутствовала возможность перед кем-нибудь порисоваться, он вел себя вроде адекватно, однако стоило на горизонте появиться третьему человеку, как его начинало вновь «нести не в ту степь», поражая окружающих молниеносной сменой характера.       Праздник навевал на него скуку, и оставаться здесь дольше, чем он наметил для себя, Леви больше не мог. Поэтому отставив в сторону рюмку с недопитым спиртным, и ни с кем толком не попрощавшись, он покинул свое место, направившись в сторону двери. Однако не успел он преодолеть расстояние до двери, как на пороге холла показалась какая-то девушка с двухлетним ребенком на руках. Узнав Марло, (уроженке Троста пришлось преодолеть немало препятствий, чтобы добраться до него), она подошла к Санду и, вручив ему под удивленные взгляды собравшихся гостей живую ношу, направилась прочь с чувством выполненного долга. При виде ребенка, который покосившись на окружающих, несмело подошел к Марло, Хитч стала бледнее стены.       «Вот видишь!» подмигнул ей Леви, окинув взглядом эту неугомонную парочку, чью связь он всегда воспринимал с особым скептицизмом. Проигнорировав этот знак, Хитч поджала губы. Ей больше ничего не оставалось, кроме как взять эту девочку к себе на воспитание, и растить уже как собственную дочь.       «Он был типичным элдийцем из-за стены «Сина»: чрезвычайно элегантный и обходительный», чуть позже охарактеризует поведенческую линию Марло Санда уроженка Троста, пресекшись с ним лишь единожды.       «Альфонс и алкоголик», — такого мнения будет о нем уже Хитч, поставив крест на свадьбе и каких-либо отношениях с этим человеком в дальнейшем.