Трудно быть хорошим, когда ты лучший

      После ареста Кенни Аккермана военная полиция ещё довольно долго продолжала наведываться в дом Оруо Бозарда, унося с собой приглянувшиеся им после обыска вещи. Приезжая без предупреждения, солдаты разбредались по комнатам, обшаривая шкафы и задавая хозяину неудобные вопросы, так что немало пережив за эти пару дней, Оруо постоянно находился в состоянии «трепыхания», потому что в любую минуту к нему могли заявиться с допросами если не сам Найл Доук, то целый взвод военной полиции.       Из-за подозрительной деятельности Кенни Аккерманы уже числились в черных списках новой власти, в результате чего несчастье в любой момент могло обрушиться как на них самих, так и на Бозарда, имевшего несчастье приютить под крышей собственного дома эту неугомонную семейку. И будучи в курсе, что если часть правды о махинациях его отца, (а в прошлом — серийного убийцы), всплывет наружу, после чего марлийцы могли заключить в острог, ведь в тюрьмах сейчас сидели элдийцы, арестованные за куда меньшие проступки, о многом переговорив с близким родственником, Леви в этот период времени держался ниже травы, тише воды, стараясь не привлекать к себе излишнее внимания военной полиции. Находясь на военном положении, Стохесс как город вообще перестал существовать и, превратившись вместе с близлежащими городами в Военный округ №3, находился теперь под управлением главы клана Тайбер, подмявшего под себя все самые важные отрасли Парадайза, предварительно избавившись от своих предыдущих предшественников.       Оказавшись фактически без средств к существованию, Леви, заручившись поддержкой собственного отца, пообещавшего помочь с устройством карьеры, пытался наложить знакомство с его людьми, большинство из которых имели настолько сомнительную репутацию, что если бы Маркус Ландсберг, всегда воспитывавший Леви в духе подвигов и уважения к слабым, узнал, с кем ныне общается его приемный сын, уже б десять раз перевернулся в гробу, поражаясь особенности некоторых личностей менять свои наклонности, стоило им очутиться в среде, где честь и благородство больше не имели никакого значения, оставаясь всего лишь громкими словами на фоне стиля жизни, основанного на инстинктах и элементарном физическом выживании. Но довольно быстро приобщившись к кругу людей, которых лично знал Кенни, замаскировав свое презрение, Леви продолжал с ними общаться, даже не подозревая, как низко могут пасть отдельные лица, эксплуатируя для достижения собственных целей самое низменное, что содержала в себе человеческая сущность.       Некоторых Кенни знал ещё со времен блокады Парадайза, другие — участвовали вместе с ним в таинственных аферах и делах, связанными с мелким мошенничеством. На одних было заведены досье военной полицией; другие, заложив свое состояния в игорных домах, и рассчитывающих на крупный куш, планировали строительство несуществующих объектов, в виде железных дорог и мостов; третьи, закупившие до войны товар по одной цене, нажили состояние, продавая его элдийцам по завышенной, а четвертые и вовсе оказались владельцами крупных дома терпимости в самой столице.       Взять подставные документы, чтобы устроиться в другую больницу, Леви больше не мог, а наниматься шестеркой к мафиозным кланам он не хотел, да и чересчур подозрительными они стали после того, как Найл Доук, совершив пару рейдов на дома их глав, подчистую вырезал несколько серьёзных банд, избавив Стохесс от влияния криминальных элементов, чье место мог занять марлийцы, поэтому не переставая донимать отца вопросами о прошлом, прежде чем передать Кенни полиции, Леви поинтересовался подробностями пропажи «мифического золота» Элдии, которым завладели спекулянты после падения режима Парадайза.       Подозревая, что часть доли этих денег находится на счетах Дариуса Закклея, здорово подставившего его отца, Леви пытался вызвать своего отца на серьёзный разговор, оперируя цифрами, но едва дело доходило до обсуждения власти, придав своему лицу хладнокровный вид, Кенни вновь становился скрытным и немногословным, утаивая от сына детали данного происшествия, поскольку ему было что скрывать.       «Сейчас я не могу об этом говорить, — отнекивался Кенни, пытаясь отвлечь Леви от этой навязчивой темы разговора. — Сведения о золоте элдийской казны вообще не должны тебя касаться, поскольку здесь речь идет об очень крупной сумме. А если эта новость станет достоянием ушей людей Тайбера, тебя могут бросить в тюрьму, а меня и вовсе отправить на виселицу. А ты ведь не хочешь, чтобы твой обнаружившийся спустя столько лет папаша взошел на эшафот с петлей на шее, так и не успев, как следует, попрощаться с сыном?!»       Окончательно порвав связь с госпиталем, Леви приступил к новой деятельности, не имевшей даже косвенного отношения к медицине и, не успев толком отвыкнуть от предыдущего образа жизни, наполненного страданиями пациентов и грозными окриками Зика Йегера, он был вынужден быстро приобщаться к новому, связанного с каждодневным выяснением отношений с другим корыстолюбивым начальником, отправившем его за пределы Стохесса проконтролировать постройку складов, где должен был храниться товар, заранее купленный у поставщиков. Получив жалование, многие управляющие, прихватив с собою все, что только можно было украсть, сбегали на следующий день в никуда, не выходя на работу, а так называемые работники подряда, отвечающие за постройку самих складов и магазином, и вовсе отказывались возобновлять процесс строительства, требуя аванс наперед, вследствие чего владелец, распустив вскоре всю команду и наняв вместо них каторжников, работавших за миску бобовой похлебки, надеясь добиться определенного результата, продолжал по-прежнему оттягивать с моментом запуска торговли, лишь увеличивая кредиторскую задолженность перед поставщиками, готовые в любой момент разорвать с ним предыдущие договоренности, если до конца сезона на их счета так и не зайдут деньги. Именно по этой причине Леви, заступив на должность «территориального менеджера», и выехав на пару дней за пределы Стохесса, должен был отрегулировать этот вопрос в считанные сутки, после чего отчитавшись начальству о положительном результате, взяться за разрешение остальных вопросов, связанных с дебиторской задолженностью, параллельно вдохновляя каторжников на «праведный» труд.       В тот день было достаточно холодно. Моросил июньский дождь, а воздух и вовсе был пропитан дымом, и запахом свежей листвы. Повозка взбиралась вверх по холмам.       С отвращением глянув на скопление по сторонам армейских палаток и глинобитных хижин бедноты, Леви, покрепче схватив вожжи и, стегнув кнутом бодрую и физически выносливую лошадь, поспешил проехать мимо, намереваясь выбраться на более-менее ровную дорогу. По склонам холма лепились закоптелые и убогие жилища голодранцев. Выросшее со времен падения Сины, и быстро наполнившиеся полуголодными людьми, ищущими легкого заработка, это поселение давно пользовалось дурной славой. Здесь жили, в основном, отщепенцы-солдаты, проститутки, и всякая голытьба, состоявшая, в основном, из бедняков, чье и без того не самое благополучное состояние после войны только ухудшилось. Здесь настолько часто пускали в ход ножи и пистолеты, что военная полиция, продолжая контролировать криминальный Стохесс, не видела необходимости утруждать себя лишними расследованиями, предоставляя жителями поселения инициативу самостоятельно утрясать свои темные делишки. И именно мимо таких мест приходилось изо дня в день проезжать Аккерману, рискуя лишиться лошади, а то и вовсе получить пулю в лоб от какого-нибудь бродяги, готового поживиться чужим добром.       Объезжая валяющихся на дороге и обзывавших его «буржуем», а то и словами похлеще, пьяниц, Леви, совершая рейды на склады, в тот момент никогда не расставался с револьвером и кнутом, ставших обязательными дополнениями к его мрачному имиджу. И стоило его повозке показаться у перекрестка, как гулящие женщины тотчас выстраивались у дороги и, бросая ему вслед нахальные взгляды, предлагали различного рода непристойности в обмен на определенную сумму денег. Внутренне кипя от неизбежности столкновения с третьесортной публикой, Леви проезжал мимо них, делая вид, будто его это не касается, и свыкнувшись с тем, что где бы не пришлось ему появиться, проститутки всегда обращали на него внимание, смирившись с побочным действием влияния своей смазливой внешности на окружение, вскоре он перестал придавать значение данному фактору, выработав по отношению к льющемся на него со всех сторон негатива что-то вроде равнодушия. Хвала небу, сегодня не было на дороге этих вульгарных оборванок, и он мог спокойно проехать мимо заброшенного поселения, не привлекая к себе внимания «озабоченных» дамочек низкого пошиба.       Постройка нового склада с претензией на архитектурное новаторство находилась недалеко от склона, где начинался хвойный лес. Новая крыша здания резко контрастировала на фоне старых и закопченных хижин жившего здесь простонародья, однако стоило ему переступить порог помещения, которое он даже не надеялся найти, решив, что забрел куда-то не туда, первое, что бросилось во внимание его чистоплюйскому чутью, оказался беспорядок, который успел образоваться здесь за время отсутствия толкового управляющего. Нынешний кладовщик настолько халатно относился к своим обязанностям, что оставшийся без должного присмотра склад напоминал теперь какой-то «свинарник», где коробки с неразгруженным товаром валялось как попало, и прежде чем что-либо найти, на поиски определенной вещи приходилось убить кучу лишнего времени, перерыв кучу ненужного барахла. Остальная же их часть была спрятана так, что из-за полумрака, царившего в комнате, их и вовсе нельзя было найти.       Деревянный навес над узкими окнами почти не давали доступа свету в просторное помещение — он проникал сюда через маленькое оконце, прорезанное в боковой стене, поэтому внутри самой комнаты, где находилось рабочее место управляющего, время от времени вызывавшего к себе с отчетами кладовщикам, было довольно сумеречно и прохладно. Сам пол помещения был покрыт опилками, и что особенно не понравилось Леви, так это то, что везде толстым слоем лежала пыль, на которую он почти сразу наткнулся, стоило ему провести пальцами по поверхности одной из полок.       «Нынешний управляющий печется о мелочах, точно старая дева, — цинично размышлял Аккерман, снимая новенькие кожаные перчатки и с презрением осматривая окружающий интерьер помещения, — а кладовщик, похоже, вообще не смыслит в своей деятельности, позволив себе развести здесь такой бардак». Уж ежели с товаром у этих ребят творилось невесть что, в каком состоянии находились счета, Леви боялся себе даже представить.       «Взгляну-ка я на бухгалтерию» подумал он, направившись к шкафу, где лежала всякая документация, и почти сразу столкнувшись у порога с протрезвевшим управляющим, (мужчиной, старше его на двадцать лет), который ещё долго не хотел выдавать ему книги, куда заносилась информация по счетам, попросив его убраться с дороги, Леви тотчас выхватил из его рук документы и, окинув этого типа самым ледяным взглядом, на который только был способен, уселся в расположенное напротив окна плетеное кресло, намереваясь как можно скорее приступить к изучению скрытой от ревизоров информации.       Переворачивая одну страницу за другой, он с особым вниманием рассматривал длинные колонки цифр, написанные убористым почерком доверенного лица. Наткнувшись на суммы дебиторской задолженности, Леви внезапно нахмурился. Вот и подтверждение того, что нанятый его шефом управляющий — человек, который был лишен деловой хватки. Когда мужчина, сдавшись наконец и оставив его наедине с цифрами, мимоходом уточнил, что имеются некоторые «должники», принимаясь за изучение документов, Аккерман думал, что речь идет о маленьких суммах. Но то, что пришлось ему увидеть собственными глазами, как только бумаги попали в его руки, не лезло ни в какие ворота! Хорошо, что он ещё вовремя на них взглянул, в противном случае, через месяц от этого склада осталось бы одно воспоминание.       Покончив с изучением счетов, он вспомнил о подряде каторжников и, загоревшись идеей лично пообщаться с представителями «рабочего класса», прихватив с собою кнут, вышел на порог, чтобы в компании управляющего отправиться в сторону бараков, где каторжники, расположившись на траве, устроили себе обеденный перерыв, уминая свой скудный обед, состоявший из бобовой похлебки и кукурузного хлеба.       Покрытые потом, с грязными, землисто-серыми лицами, всклокоченными бородами работяги имели не очень приятный вид, открывая на всеобщее обозрение свои исполосованные бичами ноги, с которых выше щиколоток с подвернутыми штанами свисали тяжелые цепи.       Осужденные на бессрочную каторгу, эти люди смотрели вокруг каким-то волчьим взглядом. И только один надсмотрщик, — практичный и сметливый марлиец, выходец из бедняцкой семьи — имел вид здорового человека, лишенного, правда, пару передних зубов, выбитых им, очевидно, в потасовке во время посиделок в каком-то кабаке. От всей этой массы людей исходил такой тошнотворный смрад, что Леви пришлось приложить немало усилий, чтобы преодолев свою брезгливость, и удержавшись от желания прикрыть нос шейным платком, подойти к ним поближе.       В этом лагере, отъединенного от всего мира высокими стенами, на редкость, царила зловещая и непередаваемая атмосфера. И ожидая увидеть в качестве начальства среднего звена потасканного жизнью мужчину, каторжники невольно удивились, лицезрея одетого во все черное и с аккуратным пробором на голове щеголеватого молодого человека на вид около двадцати пяти лет, который держа наготове кнут, смотрел на них, как на отбросов. Леви почувствовал, что они не воспринимают его всерьёз, и уязвленной подобным стечением обстоятельств, ему захотелось вдруг исправить эту ошибку, с демонстративным видом сжав рукоять средства для подчинения рабов.       — Так мы домой хотим, — подал голос ещё один, — двадцатилетний юноша, попавший в тюрьму из-за воровства. — В Шиганшину.       — Правда, но зачем она вам? — утвердительно кивнув, спокойно отозвался Леви, первый раз общаясь с рабочим классом, который ему нужно было удержать в узде. — Матерно ругаться вы можете и здесь.       — Так мы домой хотим, — подал голос ещё один, двадцатилетний юноша, попавший в тюрьму по малолетке. — В Шиганшину.       — Домой захотелось? — иронично добавил Леви, разговаривая со всеми ними словно с непослушными детьми. — А не увидите больше Шиганшины.       — Как это?       — А вот так, — равнодушно бросил он, и не успел второй каторжный сообразить, что подразумевают под данным выражением этот странный и безэмоциональный, на первый взгляд, человек, прибывший сюда с не менее странной целью, как вдруг Аккерман, замахнувшись кнутом, изо всех сил ударил его этим орудием, показывая, кто здесь хозяин, а кто — раб. — Ты за ротиком своим следи, сынок. Здесь только я могу безнаказанно задавать людям вопросы, убирая тех, кто мне откровенно не понравился. Хотя зачем я вообще тут со всеми вами разговариваю?!       Невольно поежившись от созерцаемой картины, управляющий попытался сделать ему замечание, заявив, что тот чересчур жестко обращается с каторжными, нежели те заслуживают, но Аккерман, не став даже слушать его разглагольствований, сделал ему знак помолчать, грубо при этом заявив:       — Как только станешь моим шефом, тогда и будешь иметь полное моральное и законное право что-то требовать от меня, давая свои ценные указания. А пока этого не случилось, будь добр, придержи своё важное мнение при себе, ладненько?       — А почему я должен молчать, когда по вашей манере управления и так становиться ясно, что пока у вас ничего не получится, — возмутился управляющий, сделав для себя новое открытие в плане непростого характера этого молодого человека.       — И снова очень ценное мнение, — процедил Аккерман, опуская кнут, которым только что стегал от души юного каторжника, предоставив ему возможность немного отдохнуть после хорошей порки, подмигнул управляющему в сторону его кабинета, где им ещё предстояло за стаканом виски обсудить способы ликвидации дебиторской задолженности. Сам он понимал, что это не дело — отдавать каторжников на милость надсмотрщика, от которого следовало поскорее избавиться, пока тот не загнал всю команду в гроб, с другой стороны, где его шеф мог ещё найти такого ловкача, способного столь организовать работу неуправляемых людей в одним щелчком пальцев?! Отзвуки угрызений совести в его душе вновь вступили в схватку с жаждой наживы.       С другой стороны, не надо попадать в тюрьму, пытался он успокоить себя именно такими мыслями, пробираясь к воротам, за которым стоял его транспорт, когда с затянувшейся беседой в компании управляющего было наконец покончено. И улестив, таким образом, собственную совесть, он, забравшись в повозку и сев на козлы, наотмашь стегнул лошадь, тщетно пытаясь выбросить из головы услышанное. И все время, пока он ехал обратно домой, с огромной радостью оставляя эти трущобы позади, истощенные лица каторжников то и дело вставали перед его мысленным взором, не давая ему возможности отвлечься на всякую ерунду.

***

      Просидев в одиночестве с момента, как сводный братец уехал на склад, не особо распространяясь о собственной деятельности, Микаса, не в состоянии забыть, ни выкинуть из головы того, что произошло после попытки ареста Кенни, не сразу обратила внимание, что ближе к вечеру в дом начал кто-то ломиться, упрямо лупя кулаком по запертой двери. Чувствуя, что девушка совсем не в том настроении, чтобы поддерживать с ним разговор, Оруо, покидая её накануне счастливой, а застав совсем хмурой, из уважения к ней даже не качался в своем кресле-качалке напротив камина, где был встроен шкаф, к которому он периодически наведывался, прикладываясь втихаря к бутылке вишневой настойки.       Таким образом, оставшись со своей душевной болью наедине, Микаса, придя в себя, продолжала обдумывать, что ей делать дальше. Жаловаться на жизнь посторонним она не любила. Кушель учила её сдерживать свои чувства и, усвоив этот урок от своей мачехи на полную, она настолько преуспела в подавлении эмоции, что близкие лишь по отсутствию привычной живости в голосе могли догадаться, что с ней происходило что-то не то. Соблюдая дистанцию по отношению к самым близким людям, Микаса научилась изображать безразличие, в то время как сердце пронзала боль. А стоило ей поделиться своими мыслями с Аккерманом в надежде на сопереживание, получая в ответ лишь иронические выпады, ранившие её сердце похлеще его выходок, направленных против Эрена, либо всех тех, кто имел неосторожность положить на неё глаз, она снова закрывалась от него, отказываясь идти на контакт. И отдалившись от сводного брата после того рокового вечера, когда он затащил её к себе спальню, срывая с неё платье, и грубо овладевая ею, опасаясь подвергнуться новым оскорблениям с его стороны, с той поры Микаса перестала с ним не только разговаривать, но старалась и вовсе не оставаться с ним наедине.       Бозард неуверенно пересек холл, и в следующую минуту до её слуха донесся звук отворяемой входной двери. Кто-то неуверенно поздоровался с Оруо, а затем послышалось бормотание запоздавшего гостя, к которому уставшей полуазиатке уже было лень прислушиваться.       — Я все понимаю, но боюсь, она вряд ли захочет тебя увидеть, — категорическим тоном молвил Оруо, придерживая дверь. — В последнее время с ней происходит что-то неладное, а что именно, я в толк взять не могу, так что советую тебе держаться от этого дома подальше, пока не пришел Аккерман.       С той поры, как прекратились обыски, и Найл Доук, забрав с собой Кенни, оставил их в покое, Бозард весьма неохотно пускал на порог посторонних.       — Не хочу показаться назойливым, но у меня к ней одно неотложное дельце, — торопливо молвил Жан, (а это был именно он), надеясь провести проницательного сплетника.       — Ничего не знаю, — равнодушно бросил Оруо, не горя желанием пускать его в дом, и стоило ему навалиться на створку, пытаясь захлопнуть её перед носом настойчивого Кирштайна, узнав голос друга детства, Микаса поспешила сойти в холл, на ходу приводя себя в порядок.       — Я сейчас, Жан! — крикнула она, перегнувшись через перила.       «Интересно, зачем он пришел?» недоумевала полуазиатка, спускаясь по лестнице. Проигнорировав неодобрительный взгляд насупившегося Бозарда, она вышла навстречу гостю, поприветствовав его.       — Может, пройдем в гостиную? — предложил ей Жан, теперь уже беспрепятственно переступая порог прихожей, куда без вмешательства полуазиатки его бы вряд ли пустили.       — Лучше пройдем ко мне в комнату, — кивнула Микаса, поправляя свое платье.       Бросив в сторону этих двоих укоризненный взгляд, Оруо поднялся к себе, прихватив с собой бутылку. И едва они очутились в уютном помещении, обставленном комфортабельной мебелью и пропитанном ароматом свежих цветов, с опаской оглянувшись по сторонам, как будто ожидая какого-то нападения, Кирштайн внезапно уточнил:       — Можно, я закрою двери?       Но Микаса, прекрасно понимая, что если Оруо увидит сейчас закрытые двери, то будет потом не один день бурчать, настаивая на приличиях, а уж если вздумает рассказать обо всем Аккерману, (а что-то ей подсказывало, что это обязательно произойдет), тогда избежать скандала тем более не удастся, сначала она хотела отказаться от идеи приглашения Жана к себе, но понимая, что будет только хуже, если Оруо услышит их разговор, она все же была вынуждена прислушаться к просьбе друга и, продолжая испытывать противоречивые чувства по данному поводу, попросить его запереть дверь, дабы ни одно произнесенное им слово не долетело до слуха любопытного до всего Бозарда. Усевшись рядом с ней на диван, и отбросив в сторону подушку, Жан нежно взял девушку за руку.       — Зачем ты пришел? — спросила Микаса, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом глаз Кирштайна.       — Я пришел, чтобы сообщить о поездке, — спокойно отозвался он, снимая свою шляпу.       — И куда же ты собрался? — грустно переспросила она, стараясь подавить дребезжание голоса.       — В столицу. И буду отсутствовать в Стохессе ровно неделю.       — Но зачем ты мне об этом сообщаешь?       В глазах Жана заблестели огоньки, и его неестественно вытянутое лицо внезапно утратило свою привычную растерянность.       — Микаса, пойми, я относился к тебе как к другу, а теперь, когда не могу думать больше ни о чем другом…       Ошеломленная его напыщенной речью и смутно догадываясь, что могло последовать вслед за этой пафосностью дальше, полуазиатка так и уставилась на него, не произнося вслух ни слова.       — Я предлагаю тебе свои руку и сердце, — решительно отозвался Кирштайн, вспыхнув во время признания до ушей. — И чтобы доказать пылкость своих чувств, ради этого я готов даже встать перед тобою на колени.       Это была вторая его попытка сделать Микасу своей супругой и в данный момент только от одного её ответа зависело, с каким настроением он мог покинуть этот дом: хорошим или упадническим.       «Микаса Аккерман, я давно в тебя влюблен… Но в отличии от Кирштайна, люблю тебя более пылкой и страстной любовью» в её памяти памяти вдруг всплыл фрагмент из далекого прошлого с участием Леви.       — Прошу тебя, встань! — взмолившись, бросила полуазиатка, с укором взглянув на растерявшегося гостя. — Ты выглядишь сейчас нелепо.       — Но что здесь такого? — удивился тот, неуклюже поднимаясь с пола.       — А если Бозард сейчас тебя услышит? У этого человека слух, как у летучей мыши.       — Но ты ведь не юная девица, Микаса, чтобы отделываться от меня дурацкими предлогами приличий. Скажи «да», и клянусь Провидением, я вообще никуда не уеду! Наоборот, вдохновившись положительным ответом, буду приходить сюда каждый вечер и распевать под окнами серенады, пока не скомпрометирую тебя так, что, в конце концов, тебе придется выйти за меня замуж, дабы спасти свою репутацию, и заодно сохранить нервы впечатлительным соседям.       Представив на миг данную ситуацию, и стараясь на всякий случай заранее предугадать, кто быстрее сойдет с ума: Бозард или Леви, Микаса поняла, что ни в коем случае не должна допустить развития подобной ситуации. Следовало принять меры и оградить Кирштайна от покушения на жизнь, а сводного братца от окончательного помешательства на почве ревности.       — Я понимаю, что ты хочешь сделать, как можно лучше, но мне в любви уже признались, — еле слышно проронила она, почувствовав, что больше не желает распространяться на данную тему.       Кирштайн с удивлением на неё уставился. Что значит «уже признались»? Кто посмел это сделать? Ему хотелось убить того человека, чье нелепое признание послужило причиной возникновения у неё отвращения ко всему, что вообще было связано с этим чувством.       — Микаса, ты не подумай ничего лишнего, — попытался он убедить её в обратном, — я лишь хочу уберечь тебя…       — От кого?       — Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Он общается сейчас с личностями довольно сомнительной репутации и я бы не хотел, чтобы ты и дальше продолжала жить с ним под одной крышей… В этом доме.       Опустив свой взгляд, Микаса вдруг тихо произнесла:       — Я не хочу замуж.       — Но почему?       — Не хочу и все.       — Но ты же рождена, чтобы быть чьей то женой. Тогда почему бы не моей, Микаса?       — Я же, по-моему, внятно сказала, что не хочу ни за кого замуж, Жан, и не собираюсь больше возвращаться к данному разговору.       — Но ты ведь ни разу не была замужем, — встрепенулся он, чувствуя, что она вот-вот соскочит с так удачно начавшегося разговора. — Откуда тебе знать, что это такое?       Тщетно Микаса подыскивала нормальную причину для своего отказа. Кирштайна она по-прежнему продолжала воспринимать только как друга, а в роли любовника он вызывал у неё только раздражение. Да, она восхищалась его преданностью и чуткостью, греющих душу после задевающих за живое иронических колкостей Леви, знавшего, куда «бить», но чаще всего ухаживания Жана вызывали у неё одно лишь раздражение.       Опасаясь, как бы после окончания войны за ней не повадился таскаться тот самый престарелым вдовец, которого покойный Маркус Ландсберг прочил ей в мужья, она лишь вздохнула с облегчением, узнав, что поместье этого человека было разорено и сожжено марлийскими войсками, а сам хозяин оказался убит. С одной стороны ей было бесконечно жаль этого вдовца, с другой, избежав участи выйти замуж за нелюбимого человека, она была уверена, что теперь ей уже точно никто и никогда не помешает связать свою собственную жизнь с Эреном Йегером. И хотя старый джентльмен позиционировал себя человеком вроде бы приличным, неоднократно сталкиваясь с такими вот «приличными», которые кроткими казались лишь с виду, стоило ей остаться с одним из таких вот «джентльменов» наедине, как те начинали такое вытворять, что первоначально сложившееся о них положительное мнение мгновенно менялось у неё в негативную сторону. Леви отличался от всех этих людей тем, что никогда не прикидывался невесть кем, оставаясь собой, даже не обременяя себя обязанностью быть для кого-то удобным.       — Я все понял, — понуро опустив свою голову, пробормотал Кирштайн, поддавшись мимолетной вспышке уныния. — Ты отказываешь мне, потому что перспектива жить под одной крышей с НИМ тебя устраивает больше брака с таким, как я. И судя по тому, как ты сейчас смотришь на меня, намереваясь в очередной раз отшить, между вами уже явно что-то было, причем инициатива последовала именно с его стороны, потому что я чувствую, как ты изменилась.       — Успокойся, Жан! Ты не знаешь его так, как знаю я, поэтому давай больше не будем поднимать эту тему.       Тщетно пыталась она запугать его упоминанием о выходках Аккермана, выставляя сводного брата чуть ли не монстром перед животрепещущим «женихом».       — Не бойся, Микаса, мы справимся, — попробовал он её успокоить, похлопав девушку по плечу. — Я защищу тебя от него. Теперь ты можешь во всем на меня положиться.       — Ты не совсем правильно понял меня, — покачав головой, проронила она, поражаясь степени его самоуверенности. — Все, что я говорю, это очень серьезно.       — Все, что меня интересует в данный момент, Микаса, это твое согласие на наш брак. Прошло почти полчаса времени, а ты мне так не сказала, согласна ли стать моей женой или нет.       Глядя на него сейчас, такого взбудораженного и решительно настроенного, Микаса поймала себя на мысли, что он и вправду был чем-то похож на перепуганного лягушонка. Понемногу к ней начало возвращаться самообладание, и после затянувшегося уныния её мысли стали немного проясняться. Неожиданно она посмотрела на него под другим углом зрения.       Почему бы ей и в самом деле не выйти замуж за Кирштайна, наплевав на все условности? Жан не хуже других ребят, а ей, собственно говоря, уже было все равно. После свадьбы она могла бы переехать в дом его родителей, избавив себя от необходимости постоянно видеться с человеком, который сделал все возможное, чтобы оттолкнуть её от себя. И опасаясь повторения ситуации, происшедшей с ней после ареста Кенни, Микаса была уверена, что оказавшись под защитой мужа, злопамятный и изобретательный на выходки Аккерман больше не сможет до неё добраться и обидеть её. Видевшую в свободном Кирштайне свой последний шанс на удачное замужество Хитч подобный поворот событий, разумеется, убьет, но планируя как следует отомстить сводному брату, Микасе было наплевать на крушение личной жизни посторонних. И хотя инстинкт подсказывал, что она должна бороться за свою свободу, и не обременять себя узми брака с человеком, который вовсе не являлся её «половинкой» хотя бы потому, что иначе такой союз мог закончиться для обоих плачевно, что-то другое в ней было до странности инертно и безмолвно. Проигнорировав предупреждение судьбы, Микаса больше не могла и не хотела бороться. Сила воли оставила её и она сдалась.