Трудно быть хорошим, когда ты лучший

«Мы обязательно ещё встретимся. Я буду всегда тебя любить. Даже когда ты выбрала не меня» (с)

      Весть о свадьбе Микасы с Кирштайном произвела такой фурор на её коллег, что недавняя скандальная выходка Леви с документом на фоне данного события и вовсе отошла на второй план. Нет, Микаса, конечно, понимала, что эта новость шокирует общественность, но не до такой же степени.       Накладывая запрет на этот брак, коллеги утверждали, что она погубит собственную жизнь, связываясь с Кирштайном, но продолжая игнорировать их замечания, Микаса шла своим путем, надеясь добиться желаемого. А когда Браус, оставшись с ней в подсобке наедине, сказала что-то вроде: «Не знаю, чем ты руководствовалась, принимая подобное решение, но мне кажется, со свадьбой было бы лучше повременить», устав слушать критику, Микаса пригрозила прекратить с ней дружбу. И стоило только Марко Ботту осведомиться у Кирштайна, как понимать его поступок с предложением руки и сердца Аккерман, когда за ней всегда приухлестывал Леви, вместо ответа Жан одарил его таким «идиотски счастливым» взглядом, что необходимость расспрашивать этого парня о чем-либо ещё отпала как-то сама собой.       Услышав о помолвке, даже кроткая по природе Ханна начала пылко возмущаться, отговаривая Микасу от этого брака, вот только сама полуазиатка, стоя на своем до последнего, к мнению коллеги даже не стала прислушиваться. Спокойно восприняв обморок Хитч, приобретя вместо враждебно настроенной к ней коллеги открытого врага, она сумела выстоять, увидев, как постарели родители Кирштайна, узнав, что им отныне придется «породниться» с Аккерманами, успевших прославиться своими скандальным выходками на весь Стохесс, но смирившись, в конце концов, с поспешно принятым решением сына ввести в их дом постороннего человека, готовая на все, лишь бы её cын был счастлив, будущая свекровь, не поднимая глаз, пожелала «детям» счастья.       Хуже всего пришлось именно Леви. Едва оправившись от удара, постигшего его после того, как Кенни, с которым он едва успел познакомиться после стольких лет разлуки, снова бросили за решетку по распоряжению Дариуса Закклея, на него тут же свалилось новое, не менее сногсшибательное известие о решении Микасы выйти замуж за Кирштайна, которого он меньше всего желал видеть в качестве спутника жизни своей сводной сестры.       Не горя желанием оттягивать с переездом, в тот день Микаса собирала вещи, чтобы поскорее перебраться к родителям Жана, и только стоило ей покончить с данной процедурой и выйти в холл, чтобы отдать последнее распоряжение извозчику, как напротив лестнице послышался звук чьих-то шагов. Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, девушка подняла глаза. Сейчас в них не было ни ярости, ни страха, а лишь отталкивающий холод. После того, что произошло накануне ареста Кенни, о примирении с Леви не могло быть и речи.       — Тебе нужна настоящая жизнь, а не прозябание рядом с этим неудачником — Кирштайном, — перехватив её настороженный взгляд, проронил Аккерман, тщательно следя за каждым её жестом.       — Думаешь, у тебя есть право распоряжаться моей жизнью? — с изумлением переспросила она, остановившись на миг у порога.       Часть её вещей уже давным-давно была сложена, а у ворот поджидал экипаж, но как бы Леви сейчас не горел желанием остановить её от совершения этого опрометчивого поступка, о последствиях которого она ещё пожалеет, позволить себе роскошь унижаться перед ней, умоляя остаться, он не мог. В противном случае она могла только больше его возненавидеть.       — Ты не будешь с ним счастлива, — отозвался он, заранее предрекая ей нелегкую судьбу с Кирштайном. — К тому же ты сама прекрасно знаешь, что за него хотела выскочить замуж Хитч, а ты, умудрившись ни с того ни с сего ворваться в жизнь молодоженов, помешала ей построить свое личное «счастье», за что можешь довольно скоро поплатиться.       Поджав губы, Микаса с возмущением уставилась на дверь. Она улавливала логику в доводах сводного брата, (порой Леви поражал её своей проницательностью и пессимистическими прогнозами, имевших обычно привычку сбываться, что бы он ни напророчил), но несмотря на это, отступать от заранее принятого решения девушка не собиралась. «Проигрывать» путем потери собственной репутации, — не её удел.       — Мы с тобой как две параллельные прямые, — невольно вырвалось у неё, когда она поняла, что Леви не оставит её в покое, пока не захлопнет перед её носом дверь, — чей пути которых пролегает вместе, но пресечься между собой они не в состоянии.       — Ты не можешь так просто уйти, — Леви был сегодня серьёзен, как никогда, почувствовав, что больше не в состоянии её контролировать, как раньше, подчиняя собственной воле. — Я дал обещание отчиму позаботиться о тебе.       Микаса с удивлением на него уставилась, впервые услышав об этой сделке. В темно-серых глазах полуазиатки вспыхнул живой интерес, и с трудом подавив желание осведомиться, при каких обстоятельствах произошло заключение данной «сделки», она проронила вслух следующее:       — Тебе больше незачем беспокоиться обо мне. Я скоро выйду замуж, и в твоей помощи не буду нуждаться.       — Не глупи, Микаса, — очутившись рядом с ней, Леви попытался её задержать, положив свою руку на её плечо, но полуазиатка, словно заранее предвидя этот шаг, его попросту оттолкнула. — Я готов стерпеть любую твою выходку, включая идиотскую беганину за Йегером, но твоего брака с Кирштайном не потерплю. Не выйдешь ты за этого выскочку и точка!       — Нет, выйду — и за того, за кого хочу! — выпалила Микаса, отвечая ему таким же сарказмом, как и он ей. — А то что-то ты стал забывать свое место, дорогой «братец».       Когда жизнь вынуждала стоять на своем до конца, Микаса могла быть твердой, и сколько бы попыток «прогнуть» под себя эту гордую полуазиатку не предпринимал Аккерман, навязывая ей свою волю, привыкнув вести образ жизни, где она могла бы действовать, руководствуясь собственной логикой, она неохотно шла на уступки, не собираясь ни под кого подстраиваться.       — Ты не можешь поступить так по отношению ко мне, особенно после того …       — Я выхожу замуж за Кирштайна, и не ничего не хочу больше слышать в ответ, — процедила Микаса, тщетно пытаясь поставить точку на этом бессмысленном разговоре.       — Да-да, ты выйдешь за него, — язвительно добавил Леви, теряя последние остатки терпения, — потому что такая же упрямая, как и твои родственники из азиатского клана. Только запомни одно: никуда ты от меня не денешься. И после свадьбы я, как следил, так и дальше буду продолжать следить за тобой и Кирштайном, чтобы посмотреть, как оно все сложится.       О том, что его сводная сестра могла иметь собственные желания, выстраивая свою жизнь, как хотелось именно ей, ему это в голову, разумеется, не приходило.       — Я не позволю, чтобы ты приходил к нам в гости и грубил моему мужу! — окрысилась она на Леви, никогда ранее не позволяя себе так разговаривать со сводным братом, который мог в два счета её заткнуть, не выбирая особо выражений.       — Если бы ты выслушала меня в самом начале, — грубо отозвался он, все ещё надеясь каким-то мифическим образом наладить с ней отношения, — то ни о каком браке с Киштайном сейчас бы даже не думала.       — Во всяком случае, твой план с подставой Эрена удался, а та ночь… Я не хочу об этом даже вспоминать, — перебив его на полуслове, бросила Микаса, не зная, как ему ещё отомстить.       — Мне жаль, что все произошло именно так… — пролепетал Леви, прикидываясь «паинькой», каким, по сути, никогда не был.       — Тебе кажется, что если ты извинишься передо мной, то твои ошибки прошлых лет будут мгновенно перечеркнуты и стерты из моей памяти?!       — Ты хочешь сказать, я все уничтожил…. Тогда?       В глазах Аккермана горело что-то схожее с неприкрытым отчаянием, и прекрасно справляясь с любой неразберихой, имевшей место в его жизни ранее, он впервые почувствовал себя неспособным разрешить этот один-единственный конфликт, связанный со сферой отношений, в которой был не настолько особо силен, как в плетении интриг и подкидывании всяких ловушек своим недоброжелателям.       — Когда ты вытащил меня из осажденного Стохесса, я чуть и вправду не поверила, что ты изменился, став другим, — спокойно заявила Микаса, показывая, насколько она в нем разочарована, — а когда всплыла эта интрига с документом, для меня все стало на свои места. Я поняла, что зря обманывалась, потому ты, как был ранее беспринципным эгоистом, так им и остался, только прикидываясь нормальным человеком.       — Если ты готова услышать правду насчет документа, я готов рассказать тебе, как все было на самом деле, и почему я бы вынужден так поступить, — более миролюбивым тоном добавил он, с трудом уняв собственное ехидство, и готовый переступить через свои принципы, если вдруг понадобится даже это.       — Леви, прекрати. Не унижайся передо мной, потому что твои слова сейчас все равно ничего не изменят, — беззвучно сказала она, направившись в сторону входной двери. — Я не хочу тебя ни в чем обвинять, либо упрекать. Если ты так поступил, значит тому были свои причины, и я не уверена, что хочу о слышать о них, — взявшись за дверную ручку, Микаса почти была готова переступить порог, но словно вспомнив о чем-то важном, что ещё не успела донести до его сознания, неожиданно развернулась, еле слышно добавив следующее: — Так что избавь меня, пожалуйста, от нашего с тобой последнего объяснения.       «Последнего?» услышав это, Леви резко выпрямился, понятия не имея, что она имеет в виду.       — Не беспокойся, — бросила ему на прощание полуазиатка, остановившись у дверей, так что у помрачневшего Аккермана на миг создалось впечатление, будто она хочет снова вернуться к нему, передумав выходить замуж за Кирштайна. — Мы с Жаном тоже пригласим тебя на свадьбу.       Леви заметно оживился, предвкушая услышать её последнее решение, которое она, разумеется, должна принять в его пользу, наплевав на этого выскочку Жана.       — Будешь нести обручальные кольца, — не без иронии добавила она, надеясь окончательно ему досадить, и готовый разразиться проклятиями в её адрес, а потом и вовсе начать пинать мебель ногами, Леви едва удержался от этого ребяческого поступка, внимая последним доводам собственного рассудка. Увы, вопреки его ожиданиям, Микаса придерживалась мысли, что самая безнадежная семейная жизнь неподходящих друг другу по типу характеру личностей предпочтительнее безнравственного «сожительства», на котором так настаивал Леви, готового собственноручно придушить, либо застрелить любого, кто посмеет отобрать у него Микасу, объявив себя её «кавалером».       — Ну, что ж, решила уйти к Кирштайну — скатертью дорога, — спустя время глухо проронил он, устав бороться с её упрямством. — Я не буду валяться у тебя в коленях, упрашивать остаться. Не нравится что-то — входная дверь в твоем распоряжении. Можешь разворачиваться и уходить. Я тебя не держу.       Услышав эти слова, Микаса слегка побледнела, поражаясь столь резкому изменению его настроения. Чего-чего, но такого выпада от Леви она не ожидала.       — Я понимаю, если бы это был чемодан без ручки, который и нести тяжело, и бросить жалко, — четко произнес он, приняв позу, словно бросая ей вызов, — но ты у меня, Микаса, не чемодан, а старый баул в заплатках…       Не в состоянии прикусить язык, когда это было необходимо, Леви прекрасно понимал, что с «баулом» в этот раз он слегка перегнул, но когда относишься к человеку со всей душей, а тот в ответ лишь фырчит, выставляя новые претензии, со временем начинаешь от всего уставать, надеясь переключиться на что-то другое, ибо не было ощущения хуже для любого человека, нежели чувствовать себя отвергнутым.       Все ещё пребывая под впечатлением прощальных слов его пронизанного сарказмом напутствия, Микаса вдруг распахнула дверь и оставив его реплику без должного ответа, вышла на порог, украдкой смахнув со щеки слезу. В помещение холла ворвался прохладный воздух июньского вечера.       Сейчас звук её шагов замрет, а вместе с ним умрет все, что имело для него когда-то значение, и словно ощущая, что видит её перед собой в последний раз, Леви, продолжая оставаться на месте, так и не сделал ни единого шага, чтобы остановить «сестру». Хотя бы потому, что в этом не было больше нужды. Так, своей «прощальной» и случайно сорвавшейся с уст фразой он раз и навсегда разрушил связывавшее их ранее звено. И едва звук шагов Микасы замер у ворот, услышав, как хлопнула дверца экипажа, он мигом ринулся к лестнице и, в два счета очутившись в её комнате, до сих пор хранивший аромат духов своей хозяйки, Леви подошел к окну, отодвинув в сторону портьеру, чтобы проводить Микасу до конца переулка хотя бы взглядом.       У него просто не укладывалось в голове, что его могли бросить, когда прерогатива кого-то отвергать всегда принадлежала только ему. Тем не менее подобный казус произошел, и обвинять в свершившемся, кроме себя самого, было попросту некого.       Нет, не получат её ни Кирштайн, ни Йегер! Не заслужили они её и точка. Не привыкший мириться с поражением, даже когда оно было очевидно, Леви был уверен, что однажды ему удастся вернуть Микасу обратно, правда, слабо себе пока представляя, в каких условиях это произойдет. Феноменальная способность придумывать что-то на ходу, выкручиваясь из самых затруднительных ситуаций, ещё ни разу его не подводила, значит, он придумает что-нибудь и в этот раз. Игра не кончена, и Микаса непременно вернется к нему. Не было ещё на свете такого человека, которого он не смог бы завоевать, и привязать к себе, стоило ему только этого захотеть.       «Да, сражение проиграно, Микаса, но не война, — мрачно размышлял он, опираясь ладонью о стену. — Но сейчас я не стану думать о том, что потерял тебя навсегда. Рано или поздно я найду способ вернуть тебя обратно, только подумаю об этом уже завтра. Ведь завтра наступит новый день»