Трудно быть хорошим, когда ты лучший

"Придет время, когда ты решишь, что все кончено. Это и будет начало" (с)       Спустя две недели Микаса обвенчалась наконец с Кирштайном, а когда прошло пару дней, обнаружила, что не может восстановить в своей памяти никаких подробностей этой свадьбе, — таким нереальным ей казалось происходящее. Все, что она более-менее запомнила — это рассеянный взгляд Жана, который ещё долго не мог свыкнуться с мыслью, что девушка его мечты согласилась стать его женой; прикосновение руки будущего мужа, когда наступил черед выходить к гостям, чтобы ответить на их поздравления, и робкое дыхание Кирштайна напротив своих губ после того, как на вопрос: «Желаете ли вы стать женой Жана Кирштайна?», ей пришлось ответить это ненавистное «Да», тем самым отрезая всякую возможность возврата к прошлой жизни. Остальное же она по-прежнему продолжала воспринимать как некие декорации к сюрреалистической и лишенной всякого смысла постановки.       Проходя мимо улыбающихся гостей, основную часть которых составляли коллеги, и родственники со стороны жениха, в своем скромном подвенечном платье, которое сшила для неё Саша Браус, утомив подругу бесконечными примерками, Микаса с рассеянным видом принимала сухие поздравления от родителей Кирштайна: матери — крупной женщины, невзлюбившей её за что-то буквально с первых дней знакомства, и его отца — хрупкого, и церемонно-вежливого пожилого мужчину с отсутствующим взглядом, бродившего мыслями где-то в прошлом веке, так что машинально отвечая на комплименты окружающих, она чувствовала себя застрявшей в каком-то кошмарном сне, от которого не получалось пробудиться. К концу церемонии на неё весьма кстати снизошло отупение, не позволяющее ей окончательно погрузиться в свое уныние и, продолжая наблюдать за происходящим со стороны, она не переставала удивляться глупости окружавших её людей, видевших в ней только счастливую супругу, которой повезло отхватить себе в мужья такого человека, как Кирштайн.       Сдержав свое обещание больше её не трогать, Леви на свадьбу так и не заявился. Из гостей, впрочем, также отсутствовала и Хитч Дорис. И хотя приглашения на мероприятие были разосланы всем, кого знали Микаса с Кирштайном, разделить мнимую «радость» по поводу церемонии бракосочетания спешили почему-то не все. И именно тот факт, что сводный брат, решив уделить больше внимания своим делами, так не пришел «поздравить» её с началом нового жизненного этапа, говорило о том, что на это торжество ему было и вовсе наплевать. Находясь в предвкушении брачной ночи, после которой он должен был состояться как муж, Жан все время нервничал, намереваясь заглушить собственную тревогу алкоголем. И только одна Мина Каролина, наблюдая украдкой за невестой, (в частности, акцентируя внимание на её нарочито «веселом» настроении), едва гости принялись выносить из помещения стулья, чтобы освободить место для танцев, поделилась своими размышлениями с Ханной, списавшей показушную оживленность полуазиатки на усталость от затянувшейся церемонии венчания:       — Микаса была бы и рада сбежать с этой свадьбы, но правила приличия не позволяют покинуть торжество раньше назначенного времени. Да и совершить что-то подобное под бдительным оком свекрови будет не так уже и просто, как это может показаться на первый взгляд.       Прислушиваясь к разговору подруг, Браус лишь со снисхождением улыбнулась. Состоявшись в качестве жены, Саша, казалось, не понимала, как можно было выглядеть настолько грустной в такой торжественный день. Как же её собственная свадьба отличалась от данного мероприятия, от которого за милю отдавало неестественностью эмоций Микасы! И пусть её со Спрингером свадьба выглядела довольно скромной на первый взгляд, полученные эмоции с лихвой компенсировала осознание скудности обстановки, спровоцированной недостатком обычной мебели.       Накануне свадьбы Хитч ещё довольно долго не могла прийти в себя по причине истерики, устроенной по причине такого события. и как когда до неё дошла суть всей неотвратимости происходящего, успокоившись, спустя время она надела маску бесчувственности, стараясь не показывать, что обычная свадьба может до такой степени её шокировать. Просто в какой-то момент ей стало и вправду наплевать на происходящее, тем не менее желание отомстить "счастливой" паре никуда не исчезло. И едва у неё появилась возможность проявить себя на избранном поприще, заявившись на свадьбу, когда другие гости начали понемногу расходиться по домам, она решила высказать в лицо данной пары все, что думала о них в тот момент, ничего не утаивая перед народом.       Злая, как оса, несмотря на свой вздорный характер, сейчас в ней не было ничего общего с той эксцентричной особой, какой привыкли её видеть окружающие, едва речь заходила о её же поступках. Забавная, ироничная и немного инфантильная, она тем не менее всегда оставалась девушкой с настоящей душой, не лишенная, правда, некоторых слабостей. Смертельно бледная, с горящим взором, она с такой стремительностью ворвалась в украшенный зал, что даже если кто-то и осмелился стать у неё на пути, эта попытка не увенчалась бы особым успехом.       В кругу присутствующих началось какое-то движение, перемежавшееся со страшной бранью. Решив, что это одна из выходок Леви, чьего появления на свадьбе было достаточно, чтобы внести беспокойство в ряды благопристойных мещан, Микаса немало удивилась, завидев на пороге Хитч, чье воинственное настроение могло негативно сказаться на окружающих. Осознав перед ней свою вину, она немного насторожилась, приготовившись к худшему, чего нельзя было, впрочем, сказать о новоиспеченном женихе.       Перебрав слегка со спиртным вместе Порко Галлиардом, к концу праздника эти двое до такой степени не «вязали лыка», что никто из присутствующих в качестве собеседника им был больше не нужен. И продолжая хихикать за столом как дурачок, Кирштайн, заливаясь спиртным, когда ему это было противопоказано, пытался тщетно осознать свое место в столь бренном мире, представавшем перед ним теперь в виде расплывающихся безликих пятен, которые разговаривали между собой голосами его друзей и знакомых. Особенно ласкал слух говор пьяного Галлиарда, не отходившего от жениха на правах шафера на протяжении всего праздника. А там, перестав окончательно узнавать голос Порко на фоне прочей какофонии звуков, Кирштайн вскоре вышел на какую-то свою «орбиту», где, невзирая на постоянные одергивания со стороны невесты и её просьб вести себя скромнее, Жан держался с таким вызовом, что казалось, ещё немного и, схватив со стола жбан с вином, начнет разговаривать со своими воображаемым «друзьями». Уснув к концу свадьбы лицом в салате, на дальнейшее исполнение функций охранника жениха, Порко был уже не способен, вследствие чего ответственность за поведение слабохарактерного мужа Микасе пришлось взять на себя, несмотря на другое ожидание финала.       Подойдя с видом яростной фурии к столу, за которым восседали молодожены, вместо выдачи традиционного приветствия, Хитч внезапно схватила тарелку со свадебным пирогом и, сжав свои тонкие губы, что те вмиг превратились в одну сплошную ниточку, с воплем: «Вот это тебе!», залепила им в лицо счастливому пьяному жениху, так и не дав Жану возможности закончить так хорошо начавшийся диалог с собственной совестью. В облике девушки сквозило что-то жестокое и свирепое. Такой Хитч не видел ещё никто.       — За то, что отбираешь чужих женихов, — жизнь тебя накажет! — закричала она, разворачиваясь к Микасе. — Уж можешь поверить моим словам!       Вспыхнув, полуазиатка опустила свой взгляд. А что касается самого Кирштайна, то будучи занят соскабливанием остатков десерта с собственного лица, прислушиваться к сути разгоревшегося конфликта тому было попросту некогда. Свадебный пирог казалось отшиб жениху последние мозги. И когда Жану наконец удалось очистить от десерта значительную часть своего лица, (прилипший к подбородку крем придавал парню сходство с каким-то сказочным персонажем наподобие Санта Клауса), продолжая хихикать, как прежде, он снова и снова обращался с анекдотами к заснувшему рядом Порко, на макушку которого успело тоже свалиться из солидарности пару кусочков пирога. Впрочем, сон у парня оказался настолько крепким, что падение на его голову инородного тела никоим образом не повлияло на качество сна, и мгновенно догадавшись, что муженек ей достался с придурью, к концу церемонии Микаса едва сдерживала слезы, проводив недоумевающим взглядом покинувшую зал Хитч Дорис. И пока гости, пребывая в растерянности от случившегося инцидента, пытались выстроить новую линию поведения, заранее договорившись не выносить мусор из избы, Мина, сыграв на её впечатлительности и зависимости от различного рода суеверий, заявила, что нельзя желать такое новобрачным.       Хитч, конечно же, не следовало приходить на свадьбу, превращая столь грандиозное событие в очередной балаган, вот только на её убедительные слова больше никто не обращал внимания. Все произошло настолько стремительно, что времени на разбор полетов совсем не оставалось. Остальные присутствующие и вовсе не понимали, что происходит.       «Прокляв» новобрачных, и посчитав на этом свою миссию законченной, Хитч помчалась к экипажу и, с особым нетерпением вскочив на «козлы», с такой силой хлестнула кнутом лошадей, что тронувшись вперед, те чуть не раздавили по дороге какого-то гостя, выбежавшего на улицу, чтобы успокоить негодующую девицу. Лишь когда свадьба подошла к своему финальному завершению, и все гости разбрелись по домам, (кроме Порко, заснувшего под лавкой; никто из гостей почему-то так и не соблаговолил поднять его с пола и провести домой, то ли не замечая этого пьяницу, то ли не горя желанием марать о него руки), оставшись с Киршайном, Микаса наконец поняла, на что обрекла себя, связавшись с человеком, с которым отныне ей придется делить не просто территорию дома, а ещё и одну постель, ведь исполнение супружеских обязанностей ещё никто не отменял. Но позволить человеку, которого она всегда считала своим другом, лечь к себе в постель, в то время, как её душу раздирали сомнения по поводу поспешности принятого решения о браке, — она не могла, пусть даже если была в тысячу раз пьянее самого Порко Галлиарда.       Подняв невесту на руки, как того требовали традиции, и держась на ногах, Жан попытался занести её в спальню, где обоим предстояло провести свою брачную ночь, однако тут же споткнувшись у порога, и умудрившись при этом зацепиться рукавом за дверную ручку, он уронил Микасу на пол, проклиная втайне собственную неуклюжесть.       — Это позор! Ты даже не в состоянии донести меня до комнаты, я уже молчу обо всем остальном, — встряхнувшись, полуазиатка поднялась на ноги и, стараясь не обращать внимания на слегка ушибленное колено, побрела в комнату самостоятельно, даже не соизволив воспользоваться помощью мужа, который переживая за состояние своей супруги, додумался подать ей руку, намереваясь подсобить девушке хотя бы таким нехитрым способом. Вот только стоило новобрачной переступить порог помещения спальни, именуемой их «семейным гнездом», как её снова охватил странный ужас. Увиденное оставляло желать лучшего.       На втором этаже со стен сыпалась штукатурка, а в спальне с безвкусно подобранной мебелью царил такой удивительной холод, что данная обстановка совсем не располагала ни ко сну, ни к любви. А в это время за окном разразилась самая настоящая гроза. Ослепительные молнии сверкали почти непрерывно, а раскаты грома не смолкали ни на миг. С трудом освободившись от платья, предварительно распустив все крючки, Микаса забралась в постель, натягивая простынь до самого подбородка. Она была в курсе, что супружеские пары должны спать вместе, но эта сторона брака обычно редко занимала ее мысли, так как к ней самой как будто не имела никакого отношения. Но одно дело, поддерживать с Кирштайном чисто платонические отношения, и совсем другое —оказаться вовлеченной с ним в занятия, носившие интимный характер.       И пока Жан, возясь у двери, пытался справиться с собственной одеждой, Микаса, поддавшись воспоминаниям о проданном поместье опекуна, случайно вспомнила о доме Бозарда, где она раньше жила с Аккерманом, уверенная, что хуже, чем там, ей не будет больше нигде. Как же она ошибалась! Да, то жилище по сравнению с этим бараком, где они находились с Кирштайном, казалось теперь настоящим убежищем, где, несмотря на участившиеся в последнее время визиты военной полиции, она чувствовала себя, по крайней мере, в безопасности. Этот же незнакомый дом с окнами без занавесок и с недостающим количеством мебели на голом полу, нес печать чего-то незавершенного, как будто отсюда недавно выехали предыдущие жильцы, оставив после себя ауру запустения. Усадьба, где отныне ей придется жить вместе с родителями Кирштайна, не имела ни малейшего сходства с так называемым «гнездом». Его только предстояло свить, причем желательно это было сделать как можно скорее.       Лишенная настоящих, а теперь уже и приемных родителей, Микаса понимала, что сводный брат остался последней цепью, которая связывала её с прежним образом жизни, и вычеркнув теперь из своих воспоминаний и его, «присоединившись» к мужу, к которому не испытывала ничего, кроме омерзения, в какой-то момент почувствовала себя брошенной на произвол судьбы.       Покачнувшись, Жан приблизился к постели, намереваясь поприветствовать жену, ведь отныне ему придется спать не одному, а вместе с ней, (по крайней мере, он надеялся, что Микаса не умудриться прогнать его с постели в их первую брачную ночь), как вдруг полуазиатка, окинув супруга презрительным взором, неожиданно указала ему на дверь.       — Я закричу, если ты сделаешь ко мне хотя бы шаг! — категорическим тоном проронила она, приказывая ему убираться. — Я закричу на весь дом. Не смей прикасаться ко мне!       Отмычав что-то невнятное, Кирштайн отступил назад. Не каждый день натыкаешься на подобный отпор со стороны избранницы, пообещавшей накануне выполнить любую из его прихотей. Увы, эта сука его не захотела… Что ж, придется подождать, когда к ней снова вернется вменяемое состояние духа. Но ждать слишком долго он был тоже не намерен. И хотя Кирштайна сложно было отнести к тому виду парней, которые наткнувшись на сопротивление, берут свое силой, интуиция ему подсказывала, что если бы на его месте оказался тот же Аккерман, Микаса куда охотнее отдалась бы ему, чем собственному мужу, имевшем, между прочим, полное право использовать её тело на собственное усмотрение.       Не прошло и пару суток с момента свадьбы, а он уже нашел к кому ревновать свою невесту. К её сводному брату, которому она и так никогда не достанется. Хорошо, что этот негодяй не додумался прийти на праздник хотя бы сегодня, устроив из торжественного события шумиху, как Хитч. Впрочем, одной выходки этой вздорной дурочки хватило с головой, чтобы им с Микасой, как и остальным гостям, было о чем вспоминать до конца этого года.       Закрыв лицо руками, Микаса так и не сдвинулась с места, и вновь окинув жену неоднозначным взглядом, Жан сделал вывод, что как бы ему сейчас нетерпелось как можно скорее добраться до её обнаженного тела, отбирать невинность у скромной девушки против её воли не хотелось. Он не желал причинять ей боль. Поэтому просто присев к ней на кровать и наклонившись, чтобы поцеловать полуазиатку в щеку, он осторожно коснулся губами её кожи, словно юнец, недавно выпущенный из кадетского корпуса, и ни разу не видевший девушек. Скорчившись от недовольства, будто её укусила змея, Микаса инстинктивно закрыла глаза.       — Тебе не нравится? — осведомился Жан, положив руку на её ладонь.       Подняв лицо, новобрачная отрицательно кивнула. Дотронувшись до её волос, он неторопливо провел пальцами по её распущенным локонам. Выпитое накануне спиртное помогло ему преодолеть свою робость перед этой недоступной девушкой. С трудом превозмогая собственное отвращение, Микаса вытерпела неуклюжую ласку мужа. Отклонить её теперь было не так уже и просто: Кирштайн являлся её супругом, и она не могла себе позволить обходиться с ним настолько пренебрежительно, как раньше.       До слуха девушки донесся новый раскат грома. Заверившись поддержкой супруги, точнее почувствовав, что она не очень-то возражает против его прикосновений, Жан взял в свои руки её ладонь и, намереваясь поцеловать полуазиатку, только теперь уже в губы, неожиданно для самого себя наткнулся на очередное препятствие в виде её открытого нежелания сближаться с ним на данной почве. Отклонившись от приближающейся к её лицу пьяной физиономии Кирштайна, Микаса пробормотала в ответ что-то невнятное, вытерев тыльной стороной ладони свои губы. Не такой представлялась ей их брачная ночь. Совсем не такой. Или быть может, она сама была недостаточно пьяна?!       — Подожди, я не могу так, — еле слышно пролепетала полуазиатка, отрицательно кивнув своему спутнику. — Открой лучше вина.       Прислушавшись к её просьбе, Жан подошел к столу, где находилась последняя бутылка спиртного, так и не попавшаяся на глаза Галлиарду, и крепко ухватив её за горлышко, он попытался откупорить емкость, намереваясь поскорее удовлетворить странные требования молодой супруги. За окном к тому времени гроза достигла своего предела: ураган гнал ливень по земле сплошным потоком, а ветер, с треском ломая молодые деревья, обрушивал все силы на стены дома, как будто и вправду стараясь разрушить до основания и его.       Не став дожидаться, когда муж поднесет ей бокал, Микаса выпила прямо из горлышка бутылки, и как только до неё дошло, на что она променяла свою девичью жизнь, и ей больше не с кем поделиться собственным горем, поставив бутылку на место, она ни с того ни сего вдруг разрыдалась, не скрывая больше слез от собственного супруга.       Вступая в брак с Кирштайном, она ещё не догадывалась, в какой ад превратится скоро её жизнь. И пока она плакала, пытаясь справиться с нахлынувшими на неё эмоциями, воспользовавшись моментом её слабости, Жан прилег рядом с ней, пытаясь её обнять. Не понимая истинной причины нервного потрясения супруги, он попытался её утешить, уверенный, что рано или поздно у него получится наладить с ней отношения, и рисуя в своем воображении картины их будущей благополучной жизни, которым так и не суждено было сбыться, пролежал в постели без сна, предаваясь собственным фантазиям, пока Микаса, беззвучно всхлипывая под звуки разыгравшейся грозы, не уснула на его плече.